ventosae molae

Ткань, такая же тёмная как анаханская ночь, полностью закрывает тело и лицо. Теперь ничто не выдаёт в нём чужестранца. Конь скребёт копытом песок и иногда фырчит, но всё ещё остаётся самым тихим скакуном из всех, что мальчишке доводилось видеть — спокойным прямо как всадник, которому верен; он, как и все люди в этой стране, слушается того, кого уважает больше всего, и не желает доставлять ему неудобств. Парень наблюдает за животным, пока всадник ненадолго отлучается, стремясь подготовить всё необходимое. Вокруг, близь границы, там, где конюшня, в это время пустота и тишина. Такого же чувства никогда не окажется в грудной клетке, пока пленник рядом со своим пленителем. С момент заката прошло достаточно, а вот до рассвета ещё далеко. Наверное, по быстрому маршруту дорога займёт больше, чем ночь — впервые юноше удастся следить за тем, как мимо взгляда проходят дюны песков, пускай ему и дали добро на сон; в прошлый же раз, когда его сюда впервые привезли, он был без сознания и не мог ни за чем наблюдать. В носу почему-то сухо, тело как будто никогда не знало ни дождя, ни зноя, находясь в невесомости, а самое сильное чувство, застывшее как в теле, так и в воздухе вокруг него — тревога. Но отныне не отчаяние. Время как будто замирает, заставляя стоять перед развилкой, но Сону практически неважно, что будет дальше. Он всё ещё не знает, почему здесь и куда они двигаются. Наконец-то мужчина подходит к нему, так и продолжая держать лицо закрытым и принося платок, чтобы мальчик закрыл своё. Берёт с собой минимум оружия и никакого сопровождения помимо самого пленника с ним не наблюдается, хотя, наверное, было бы логично, пройди с полководецм воины и другие охранники. Но одиночество поездки говорит только об одном — она не запланированная, а решение такое же спонтанное, как и всё остальное, что делает командующий, обдумав меньше, чем за пару часов. Но это не странно: правильные ответы обычно приходят на ум первее всех прочих, а интуиция побеждает то, до чего получается додуматься логикой. Сону, тем не менее, по-прежнему не знает, обернутся ли чужие решения для него хоть чем-то хорошим. Ему же ничего не объяснили. Остаётся только догадываться, но у него нет даже потуги спустить какой-нибудь звук в вопросительном тоне. Находясь рядом друг с другом они впервые так долго молчат, но. Если его везёт куда-то командующий, то хоть с закрытыми глазами и хоть на край света, который никак не помечен на карте — неважно, где закончится их путь; и чем закончится история Сону — тоже. Когда страшно разочароваться, лучше не думать вообще, потому что от страха всё равно не избавишься, а Ким хочет чувствовать что-то помимо него. Коли всё накроется тьмой, мальчик всё равно ничего не увидит. Лучше думать о том, что она, как и ночь, рано или поздно отступит. Если смотреть издалека и не знать, кто двое мужчин, которым не спится, раз они стоят в конюшне после наступление комендантского часа (от фигуры, что находится рядом, мальчишку отличает только рост и строение скелета — пускай Ким на его фоне и выглядит куда более хрупким), со стороны их легко перепутать с военным старшиной и младшим по званию солдатом. Вряд ли кого-либо смутит их присутствие здесь, хотя командующий сделает всё, чтобы не попадаться на глаза — закроет лицо и Сону тоже. Мужчина, похоже, специально выбирает дорогу в обход, чтобы не наталкиваться на побратимов и никого не оповещать о том, что вывозит из дворца именно пленника, который был этому самому дворцу так важен. А его решили отпустить за ненадобностью. Действует ли командующий по принципу «тот, кого не держишь — останется рядом дольше всех»? В таком случае он ещё хитрее и мудрее, чем Сону о нём думал, но это не странно. Взрослые мужчины всегда предпочитают молодых любовников, потому что тех легко обвести вокруг пальца. Может, на возраст Кима он и уповал? Они преодолевают лазейку в воротах, кое-как проводя через неё и коня. После чего наконец взбираются наверх — полководец подсаживает мальчишку, чтобы тому было проще занять своё место на седле, а затем садится и сам. Так Сону, устроившись впереди, чувствует его грудь своей спиной и легонечко оборачивается, чтобы проводить взглядом вид анаханских башен, когда они уже отчаливают. Возможно, это их последние моменты вместе с командующими, и стоило бы ими насладиться с благодарностью в сердце. Как бы сильно Сону ни был обижен и расстроен. Ночной воздух запоминается особенно хорошо, и маленькая лисичка впитывает в себя каждую ассоциацию до самого рассвета. Они делают небольшой круг, проезжая мимо когда-то подаренных Анахану кораблей, далёких от водной линии — те стоят, вдавленные в песок под тяжестью собственного веса: когда-то на них, возможно, плавали на Матэ, а теперь, когда путь к морю снова закрыт, а короткая война на острове закончилась, они стоят без дела, в бездвижных мечтах рассекая просторы пустыни — никому не нужные. Напоминает ли Сону себе эти корабли? Они, с огромными мачтами и основаниями (островитяне действительно строили прекрасные средства для передвижений по воде), расплываются в линиях на фоне восходящего солнца. Сону устраивается поудобнее, запоминая виды и чувство того, как они близко: можно было бы поверить и в то, что командующий, просто следящий за тем, чтобы мальчишка не слетел с лошади, обнимает его всем своим телом. В мире Ана… Если даже корабли стоят не на воде, а в песке — зря Сону надеется занять заслуженное место. Куда его везут — не имеет понятия, но Ким пытается отвлечься на разлетающийся под копытами вороного скакуна песок; это ведь та самая лошадь, на которой он сюда приехал? Ёнинская. Он вернёт её туда же, куда и Сону? И Ким никогда бы не хотел говорить, а то и думать, что будет скучать по Анахану, но вот по тому, с кем он ассоциируется… Просто не сможет «не»; это не вырежешь кинжалом, не отделишь, как кусок кожи, заплатив только непроходящим шрамом на месте когда-то выгравированного имени, и не вырвешь с корнем, как не нужный сорняк; сорняки же, парадоксально, живучие — они самые крепкие. Если эти минуты — их последние, а всё остальное окрасится уродством реальности, то Ким всё равно никогда его не забудет. Главное, что Сону знает, так это то, что командующий ни за что не сделает ему больно. Речь о физических увечьях, а вот в душевных… Ким не уверен. Полководец привык поступать так, как правильно, — за всю жизнь он никогда не делал иначе, что бы ни чувствовал, и его придётся понять. Вернуть же Сону на место по-хорошему — туда, где взял — самое правильное решение для Сонхуна.

***

Чонвон выглядывает за пределы небольших дверец, рассматривая неизвестные себе виды города, который совершенно не похож ни на поселения Матэ, ни на то, что он уже видел в Ёнине. Телега наконец-то довозит их до столицы. Вон жадно изучает анаханцев взглядом, галлюцинацией видя в каждом втором проходящего мимо по раскалённой плитке наёмника — большинство мужчин действительно похожи на Рики, но, в то же время, никогда не уподобятся головорезу по-настоящему. В лице каждого встречного он всё равно продолжает видеть Нишимуру. Но ищет его, почему-то, не только ради самоспасения. Потому ли, что соскучился по его дурацким приставаниям? По взглядам и не совместимой с образом наёмника ребячливости? Нет-нет, сейчас не до этого. Наваждение сходит мгновенно, стоит только Вону вернуться в реальность, увидев рядом с собой Чонсона и почувствовав, что и на него сердце реагирует с не меньшей силой, просто совсем по-другому. Одинаково упорные чувства, казалось бы, имеют параллельные друг другу цветовые спектры. Идущим по своему пути людям, казалось бы, плевать на какие-либо движения вдоль площади, как и на то, что на них столь откровенно пялятся; Чонвон едва ли успевает себя одёрнуть, не понимая, с чего такое навязчивое желание рассмотреть в толпе чужаков знакомого человека. Анаханцы никак на это не реагируют, ведь привыкли к тому, что в столице много иностранцев и торговцев, ездящих туда и сюда — и к собственному облегчению, путники так же не вызывают ни у кого интереса. — Это Анаха… — с забившимися комками лишнего воздуха в горле молвит Чонвон, чувствуя лёгкую нервозность, но не так от риска быть пойманными, как от осознания, с которым сложно смириться. — Верно. Они в Анахане. Да, Чонвон планировал столкнуть лбами обе страны, натравив их друг на друга — начал своё путешествие с Ёнина, но всё равно осознавать, что его нога добралась вплоть до страны варваров… Как-то сюрреалистично. Особенно, когда по левое плечо от него сидит командующий Эсэ. Город заполнен вывесками с росписями, дощечками, скульптурами, плитками и глиняными горшками. На рынке же, мимо которого проезжают самозванцы, как они успевают заметить — продают в основном ковры (еды и напиткой здесь явно не так много, как в ёнинской столице), сухофрукты (как раз такие, что остались у Чонвона с корабля, подаренные Рики), ножи, разное оружие, вязанных кукол, пояса, шёлковые одёжи, платки и ничем не очерченные ткани. — Вы же раньше здесь не бывали? — А как это возможно по твоему? — хмурится полководец. — Если мы воюем столько, сколько я себя знаю. — Мало ли, — пожимает плечами Вон и вновь бросает все свои взгляды на изучение города. — Анаха кажется не такой витиеватой, как улочки Ёнина. — Но их территория гораздо больше, чем наша, — замечает Пак, — поэтому на твоём месте я бы так быстро не расслаблялся. Ещё успеем потеряться. — Для нас это к лучшему, — уверяет его Ян, рассчитывая на то, что им удастся слиться с толпой, а на крайний случай и вовсе затеряться в похожих переулках. Искать двух сбежавших путников, соединившихся в один узор с общим населением, в столь крупном городе — всё равно, что рыскать в надежде обнаружить иголку в стоге сена. Чонвон сразу сказал командующему, что им, даже если под руками нет шелковицы, придётся повторить то, что старший уже делал прежде — почернить волосы хотя бы в придорожной грязи. Тёмные одежды, которые у них уже были, пусть и поделены на двоих, играют свою роль, а волосы, ставшие цвета вороньего крыла, помогают отвести от себя лишнее внимание. Оба едут в телеге, как будто так и надо, а из-за того, что не пытаются скрываться — органично вписываются в образ «знакомых торговца»; потому их даже не спрашивают о том, куда держат путь. Так добрый дедуля и провозит двух напряжённых путников мимо пограничных постов. — Кажется, они всё-таки не объявили нас в розыск, — делает вывод Вон, когда обращает внимание на поведение местной охраны; мужчины кругом кажутся очень спокойными и расслабленными, как будто никто не предупреждал их о том, что где-то со стороны мёртвой зоны были обнаружены беглецы, и что они могли бы пробраться в город. Они остаются в роли до конца и не выпрыгивают из телеги по пути, а дожидаются, пока старик затормозит и даже прощаются с ним, благодаря и желая удачи. Командующий, конечно же, молчит, а вот Вон решает вопросы нравственности и вежливости за двоих. — Мы сможем дойти во дворец пешком? — и когда они замирают подальше от оживленной площади, парень указывает пальцем на виднеющийся из-за крыш жилых домов, возвышающийся вдалеке белый палац странной геометрической формы, которой не сыщешь на Эсэ; как и в Ёнине, он расположен настолько высоко, что виден из любой точки даже самого огромного города. — Не знаю, — качает головой полководец. — У них должен быть комендантский час, после которого мы будем смотреться на улицах города очень…— в сомнении потирает подбородок мужчина. — Не органично. — Нам нужно спешить? Или прятаться? — Пока ещё не решил. — Я не хочу давить на вас, но, по-моему, нам нужно решать как-то быстрее… Местные горожане даже не подозревают, что по одной с ними столице ходят ноги вражеского командира и его слуги; но у мужчин достаточно справно получается растворяться на общем фоне. Но Чонвон рано радовался. И понимает он это, толком не успев осмотреть Анаху — когда какой-то ребёнок с него ростом, явно подрабатывающий разносчиком листовок, клеит на стену рядом с двумя путниками какую-то бумажку. Стоит только мальчишке отойти, как присмотревшийся Вон узнаёт… — Почему они нарисовали мне такой длинный нос? — злобно смотрит на свой портрет Чонсон, — я же не так выгляжу… Художники у них просто отврати- — Чонсон… — начинает потряхивать паренька в желании поскорее смыться с главной улицы: —…это сейчас не главная проблема. Потому что город постепенно начинает наполняться листовками с их лицами и, пускай оба далеки от идеального знания анаханского — общие на Двуречье пометки в виде цифры как бы намекают, что цена за две головы не дешёвая: дюжина золотых монет, которые не будут лишними для простого населения. Пак оттягивает Вона чисто инстинктивно, защищая самое дорогое, когда слышит, как сзади проезжает телега с часовыми, наблюдающими за порядком в столице. — Хоть сразу и не бросается в глаза… Здесь повсюду охрана, — шепчет ему Чонсон уже через достаточно времени после того, как мужчины минуют закоулок, в котором они прячутся, слившись с горой мусора. — И она, скорее всего, заинтересована в том, чтобы обнаружить именно нас. Ты видел все эти листовки? — Видел, но и чт… — И действительно считаешь, что при таком раскладе нам удастся попасть во дворец? Мы не успеем даже пару шагов к нему сделать, — но Сон сильно его недооценивает, ибо… Чонвон такие манипуляции уже проворачивал — просто Чонсону не скажет, что подобный опыт получил при попытках (Вон попросит заметить, успешных) пробраться в Ёнин. Тогда получилось, значит и сейчас тоже получится. — По-моему, как раз-таки во дворце нас искать не станут, — смотрит на командующего с попыткой переубедить Вон, выказывая настойчивость; чутьё не должно его подвести. — Как бы парадоксально это ни звучало, именно там для нас — безопаснее всего. Пак молчит, балансируя на грани того, что раб, похоже, разучился грамотно взвешивать возможности с предположениями, но в то же время не имеет других вариантов, которые можно было бы предложить. — Мы пожалеем, если не попытаемся, — глядит Вон исподлобья, продолжая шептать так, словно говорит в голос, — разве вы можете представить себе командующего или короля, которые были настолько близко к противнику, пока тот ничего не подозревал, как мы? Это шанс один на миллион, и уже просто быть на нашем месте здесь и сейчас… Это большая удача. Вон понимает, что во дворце они рано или поздно наткнутся на Нишимуру, но именно этого он и добивается. Понятия не имеет, где его искать, но других мест помимо палаца нет, если он действительно вернулся в Анахан в сохранности. — А если мы не воспользуемся шансом… Думаете, нам это простили бы? Наши предки и те, кто будут после нас? — Я понял-понял, — сдаётся Чонсон, желая поскорее избавиться от этого просящего тона. — Дворец так дворец. Но при первой возможности… — Сбежим, — соглашается мальчишка, сам рассчитывая на то, что Рики им посчастливится встретить скорее, чем принять решение прятаться кто куда. Пока ещё, правда, непонятно, как придётся убеждать двух заинтересованных в теле Чонвона мужчин в том, что убивать друг друга, даже если это именно то, чего парень добивала всё это время — не самое подходящее время… Дворец выглядит как оазис в пустыне, пускай такой же белый, как и все прочие здания — роскошью от него так и прёт. Но на деле он расположен гораздо дальше, чем может показаться. Что же происходит там во время, пока путники пытаются выстроить маршрут и никому не попасться по пути?

анаханский дворец.

«Счастливой свадьбы и ещё более насыщенной жизни молодожёнам» Одно поздравление похоже на другое, но для девушки, как видится, достаточно только идеи о том, кто именно её жених. А напоминания об этом она могла бы слушать вечно. Обручальное кольцо привычно сверкает на левом пальце, заставляя забыть о том, что было в прошлом и думать только о дальнейших днях — счастливых в супружеской жизни. Куда ярче всё равно переливаются драгоценные камни, которыми украшено её платье невесты. Страшно даже представить, сколько серебра и круп за него отдали, но, честно говоря — большая часть материала из шёлка, и была подарена невеста из Токто королевской семьёй. Пускай Ло И выходит замуж за командующего Анахана, а не какого-нибудь принца — это не кажется меньшим событием, потому как к военным относятся с тем же почётом, с каким относятся к королю. К тому же, Ана — особенный. Госпожа И рассматривает своё отражение в зеркале высотой в её рост, и всё пытается вместить в эту картину высокого брюнета, представляя его рядом с собой — и получается что-то по-настоящему красивое. Они должны подойти друг к другу, как половинки сердец, идеально вписаться в картину, продиктованную традиционной красотой молодых супруг. И дело не только в обязанности, но и в том, что Ло чувствует, насколько её вдохновляет идея о браке с этим мужчиной. Вот бы поскорее пойти под венец и увидеть его… У Ло И было достаточно много двоюродных сестёр, кузин и кузенов, и, будучи самой младшей в семье, она успела насмотреться на то, как её родственники играют свадьбы и заводят семьи, чаще всего, по необходимости, а не по любви. Дело в том, что Токто никогда не была крупной точкой на карте и не имела хорошей защиты, но держалась на плаву, находясь в безопасности, потому как королевская семья раздала всех своих детей по разным, пусть даже самым далёким державам — лишь бы убедиться в том, что через закрепление брака с близлежащими регионами на них никто не нападёт. Так маленькая, но мудрая страна, получила гарантированную безопасность, так или иначе сотрудничая со всеми соседями. Отдача Ло И замуж за анаханского полководца так же обеспечила бы им помощь в укреплении фронта, а потому девушка была обязана на это пойти. Но себя она успела ощутить счастливицей на полном серьёзе, потому как Ана Шу казался идеальным мужчиной. В нём было прекрасно всё: и повадки, и внешность, и характер, и история за плечами, пускай в подробностях она была неизвестна. В какой-то момент мысль о браке, особенно с ним, перестала звучать, как ссылка на каторгу — встреча больше напоминала удачу: девушка поняла это ещё в день, когда они гуляли по саду, а убедилась, когда командующий проводил её до комнаты в одну из звёздных ночей. И она была так счастлива, когда он подарил ей кольцо… Сердце так бешено стучало от каждого его взгляда… Разве могло так повезти, что этот человек станет именно её мужем? И что она родит от него детей? Разве могло ей, обычной девушке, так сильно посчастливиться при жизни, что брак, пусть речь о нём и шла, как о чем-то, происходящем «по расчёту» — завершится тем, что она встретит мужчину, в которого так сильно влюбится? Ло И благодарит всех своих предков за возможность знать этого человека. Не может поверить в то, что в первую брачную ночь к ней прикоснётся ангел. Свадьба будет проведена в лучших традициях. Уже сейчас девушке приподнесли поздравительные открытки, но это ещё не всё. Она слышала, что у неё с командующим будет даже отдельный дом, где они будут жить вместе и строить быт, а потому и приглашённые гости каждый от себя приготовил кучу корзинок с полезными подарками, играющими роль приданного и полезными для ведения общего хозяйства: постельное бельё, тканевые полотенца, посуда, столовые приборы из чистых материалов, украшения, наряды и обереги. Девушка пока ещё ничего не раскрывала и не смотрела, потому как думает о другом, но каждого обязательно поблагодарить за подаренное; сердце греется от одной мысли, что раскрыть каждую корзинку можно будет уже со своим законным мужем. Теперь ей, видя себя в таком роскошном платье, как анаханской невесте — больше не удавалось думать о браке, как об обязанности. Она и сама хотела поскорее показаться на глаза остальным вместе со своим новоиспечённым женихом. И пока взгляд стремится вниз по новому пошиву, Ло И вздыхает, пытаясь побороться с нервозностью при одной мысли о том, что идти под венец нужно уже сегодня, и в ней умещается столько эмоций разом: и радость, и замешательство, и сомнение, и предвкушение. Влюблённость, что так быстро окатила её ушатом ледяной воды, ощущается чем-то невероятным, а о сомнении речь может идти только как о боязни «будет ли он любить только меня?». Потому что это её первая, и она наверняка рада тому, что «тот самый» станет её первым и единственным мужчиной — его портрет запечалится на том самом полотне без каких-либо посторонних клякс. И всё случится в согласии с традициями. Они станут, пожалуй, самой красивой парой на Двуречьи. — Сохён, — обращается к ней родственница, наблюдающая за тем, как одна из придворных служанок справляется с её длинными чёрными волосами. — Ты волнуешься? — Конечно, матушка, — кивает девушка, стараясь не испортить только начавшую получаться причёску, — но сильнее, чем боязно, мне так интересно, как он будет выглядеть в традиционной одежде… Каким он будет, когда я увижу его под венцом… — Наверняка его интересует то же самое, — поддерживает женщина дочь, улыбаясь и сама вспоминая, как шла под венец. Материнское сердце может определить по одному блеску в глазах дочурки, что чувства настоящие, поэтому, признавая неожиданно свалившуюся удачу — (ведь брак выгоден со всех сторон, так ещё и дочери в радость, не придётся страдать: и жених замечательный человек, она явно к нему что-то испытывает) — мать Ло выдыхает с облегчением. Не расплакаться бы от счастья по пути к месту проведения церемонии. — Дети не заставят себя долго ждать, — не забывает упомянуть старшая, заранее давая дочери важнейшее из наставлений. — Сейчас у тебя идеальный возраст, поэтому не тяни с этим долго. Позже выносить ребёнка будет сложнее. Должно быть, она говорит об этом, имея в виду первую брачную ночь и намекая на то, что Ло И должна использовать возможности, представляющиеся ей, по максимуму. Говорят, что воины ценят свободу, а потому могут быть ветреными и непредсказуемыми, склонными к изменам; Ло надеется, что это лишь стереотипы, и что Ана, пускай до сих пор больше тридцати декабрей прожил дорёном, не такой человек. Однако, даже если она не сможет прожить с мужчиной в браке долго, или раз их страны когда-нибудь рассорятся, если она родит мальчика — высока вероятность, что он станет таким же великим, как и его отец. А кровь кого-то столь талантливого и уважаемого Токто нужна, чтобы закрепиться в мире с уверенностью. — Но есть ли необходимость с этим спешить? — задумывается И, почему-то обращаясь к своему желанию провести с будущим мужем время наедине как можно дольше, насладиться им до того, как на них свалится ещё больше обязательств. В конце концов, она выходит замуж не за короля, с которым традиций придётся придерживаться в жёстком порядке — её ситуация полегче и может дать некоторую свободу во времени. — Поверь мне, — однако родительница продолжает упорно стоять на своём, потому как любит дочь и хочет о ней позаботиться: — мужчин трудно к себе привязать, и если они захотят уйти — уйдут. Но детей практически невозможно столь легко вычеркнуть, особенно, когда это первенцы. Если станешь матерью его первого ребёнка… Считай, что оставишь свой след нестираемым. Девушка понимающе кивает. Она не из тех, кто хитёр и ловок — Сохён красавица, но в душе она простая. Не склонна к разведению сплетен и интриг, а потому в роль королевской жены точно бы не сгодилась. Понимающая и желающая именно любить, а не выжимать все соки из кого-то успешного, девушка наверняка заслуживает кого-то такого же прозрачного. Она хотела бы быть командующему хорошей женой и матерью их детям — искренне. Но и к словам матушки придётся прислушаться. Нет оснований думать об этом, но девичье сердце сжимается в ощущении печали при одной мысли о том, что у командующего… Может быть кто-то, кому он уже неотвратно отдал своё сердце. Кому-то, кто не она, ведь Сохён появилась в его жизни, как встречный ветер. А что, если он всё это время думал об ушедшем дожде? А в пустыне это всё, о чём можно мечтать. Если это действительно так, то в этом нет вины девушки, но и исправить она ничего не сможет — просто потому, что, может быть, опоздала: что, если для него брак тоже вынужденный, пускай Ана первым сделал предложение? Но она же точно видела, что он не мог выдавить из себя ни слова! Ещё тогда, на ужине, что они разделили вместе с советником со стороны Ана и родителями с её. Наверняка стеснялся из-за взаимной симпатии. И что, что он мужчина тридцати с лишним зим? Девушке хочется верить в то, что, коли будет её первым мужчиной, она тоже останется для него единственной, и полководец забудет о своём прошлом, каким бы оно ни было. Важно лишь то, что в настоящем, а ушедшие дни можно и стереть, коли они не имеют никакого веса с момента провозглашения «с этого дня объявляю вас мужем и женой». Законная жена же лучше любой работницы борделя, верно? Ло И вместе с матерью реагируют на звук внезапно открывшейся двери — её отпирают так резко, словно бежали сюда с какими-то важными вестями. До церемонии остаётся всего ничего, и окрылённая предвкушением девушка плавно оборачивается к стоящему позади советнику — тому самому приближённому полководца, с которыми семья Токто была на ужине. Он пытается сделать вид, что не бежал и не запыхался, но по его пропотевшемуся и почти зелёному от усталости лицу всё видно. Наверное, он пришёл сюда, чтобы поздороваться с её матерью и поздравить саму невесту с днём свадьбы — хотел ли поддержать девушку перед выходом к гостям? Однако одного взгляда на его лик достаточно, чтобы понять, что что-то здесь явно идёт не по стройному плану, бывшему общим что у советника, что у семьи Ло. А у Ана было своё, какое-то отличимое мнение. — Что-то… Случилось? — сразу же с опаской вопрошает у бледного мужчины женщина, молясь, что ей просто привиделось, но. — Госпожа Ло, я… Не знаю, как вам сказать. — Что сказать? — женщина почти что выранивает платок, что держала в руках всё это время, готовая повязать на голову невесты. Младшая И же молча слушает их диалог, боясь влезать: в её глазах гораздо меньше страха и паники, но только потому, что девушка попросту не понимает, что сейчас происходит. — Жених, он… — Вы про командующего? — Д-да, — почему-то неуверенно качает головой советник, заметно боясь озвучить правду перед женщиной, но её тускнеющее в моменте лицо так и кричит: да говорите уже, что стряслось! Поэтому ему и не остаётся ничего, кроме как выдать пугающее в одном своём звучании: — Свадьбы, похоже, не будет… — В смысле… Сегодня? — не сразу понимает женщина, а может и просто потому, что не желает этого принимать. — Вы говорите о том, что из-за каких-то военных конфликтов свадьбу придётся перенести? Из-за занятости командующего? Нет, — не даёт она ему ответить, сама же придумывая на ходу устраивающую её теорию. — Я всё понимаю, просто… Да. Ситуация на поле могла обостриться, а война обычно не ждёт до заключения чьего-то брака и Ана Шу очень нужен на поле боя. Но ничего, мы подождём! — обещает мать. — Да же, Сохён-а? — оборачиваясь к дочери. — Да, мама… — и растерянной Ло И не остаётся ничего, кроме как согласиться, кивнув. — Нет, вы не поняли, — в ужасе от происходящего окончательно теряется советник, сыгравший роль свахи, похоже, скорее неудачно, — свадьбы не будет… Вообще. — Что?.. — едва ли слышно проговаривает женщина, в то время как дочь за её спиной окончательно замолкает. — Мне очень жаль, — и советник уже стремится уйти, но. — Нет, подождите, — с куда более нетерпеливым тоном встревает матушка Ло И, отказываясь столь просто его отпускать. — Что значит свадьбы не будет, почему? Кто вам это сказал? Командир? Я могу поговорить с ним? Молодой господин, который ещё никогда не был в браке, может не слишком здраво оценивать своё отношение к будущему остепенению! Мы всё понимаем и простим его, к тому же, я думаю, что одного разговора… — Прошу прощения, — пытается откланяться мужчина, который, похоже, с самого начала догадывался, что так всё и сложится; зря он надеялся на лучшее, раз тридцать декабрей до этого полководец как-то умудрялся оставаться дорёном, пусть на него и охотилось столько женщин. Значит… И на этот раз найдёт способ увильнуть от свадьбы, — но Ана нет во дворце, и осуществить беседу, кажется, будет сложно… — Но где же он тогда… На поле боя? — Он, — теряется мужчина, нервно бегая глазами в тщетных попытках оправдать Ана, но находит только правдивое: — мне об этом не говорил. — Это значит, что свадьба отменяется? Или просто переносится? Вы сможете сам с ним поговорить? — Отменяется. — Вы хотите сказать, что мы должны ехать домой? После того, как Ана Шу первым сделал предложение, а моя дочь уже стоит в свадебном платье, и гости собрались в палаце?.. — Мне очень жаль… — Кто принял это решение? — женщина явно находится на грани. — Наш командующий и принял… Проходивший мимо Нишимура, застывший в дверном проёме, практически роняет стакан с настойкой, предназначенной для ноющих мышц; тренировался слишком много, и вот, искавший повод для отвлечения, по глупости решил одним глазком посмотреть на невесту перед тем, как она появится перед полководцем. Вот только о том, что Ана не во дворце в момент, когда должен быть — правая рука ничего не знал. Он просто исчез со столицы, никому ничего не сказав, но что могло стать причиной? Наёмник чувствует, что полководец скоро вернётся назад, но на сорванную свадьбу это, похоже, не повлияет в положительном ключе. Он сбежал от женитьбы, или… Зачем? — Не может быть, — шепчет Нишимура, из-за дверного проёма наблюдая за тем, как девушка в свадебном платье начинает рыдать. Её мать, как бы ни продолжала давить на советника, ничем не может помочь. Но командующий — не предатель. Он всегда верен своему выбору. Только вот никто не знает, где его настоящий.

***

Речная вода омывает берег, являя взгляду куда более сильное течение, чем обычно. Где-то вдалеке журчит водопад. Сегодня — ещё один день, когда погода раскрывается с самой прекрасной стороны. Шим, продолжая гулять по лесу, который уже, похоже, выучил, как свои пять пальцев, привычно наслаждается красотой природы. Новый день наступает и снова проходит за сбором цветов — в покое, потому как о грядущей войне ему по-прежнему неизвестно. Так же, как и Хисыну. Жизнь в Ёнине не кажется такой уж невыносимой. Правда, ветер развевает волосы всё так же, как и прежде, снова напоминая об Ане.

«Когда я влюблю его в себя и буду уверен в том, что он не покинет мою сторону, где бы ни оказался — я вернусь за тобой и заберу тебя в безопасность, Шим. Ты только дождись»

Джэюн считал дни до этого момента и представлял, каковой будет их повторная встреча, если всё-таки случится — надежда либо умирает последней, либо делает это уже после смерти того, кто её в себе носит. Он продолжал воображать, как Ана входит в покои, в которых поневолили святого. Как, в отличие от последнего раза, когда он зашёл в окно — на этот выбивает дверь с ноги, чувствуя полную безнаказанность, ведь знает, что победит; а так оно и будет. Полководец Анахана заберет священника, как законный трофей, а потому уже сейчас Юн прикидывает, как снова взлохмачены его отросшие чёрные волосы и как блестят глаза, ярче тысячи звёзд… Каким будет воздух в их повторную встречу и каким будет предчувствие с утра пораньше — словно Шим проснётся и с самой первой секунды решит: «Он придёт за мной сегодня» Сердцу хочется верить в лучшее, но до сих пор такого предчувствия у священника не было ни одного раза. Интуиция ни разу не встречала его с новым днём, который можно было бы пометить особенным — каждый, пусть и был наполнен красотой эсэйской природы, обещал начаться и закончиться для него, как для пленника, и ворота золотой клетки не сломились бы ничьими руками; Юну не нужно было, чтобы ему открыли дверь. Он нуждался в том, чтобы его отсюда вытащили. Однако со всем в мире можно смириться. Вот и он, пускай верил, в глубине души готовил себя к мысли, что Ана, может быть, не придёт. А сейчас, протянувший руку к очередному цветку, которым уже нет места в его новоиспечённой коллекции, Джэюн вздрагивает, и от неожиданности аж роняет полную стебельков корзину, что мгновенно падает к его ногам, спрятанным за длинной юбкой, выданной ему в Ёнине. Ничего, что должно быть анаханского, в нём будто бы и не осталось — всё вымылось водой из эсэйского каньона, слетело вместе с розовыми лепестками с деревьев, напоминающих собой весенние, обласкало кожу мягкостью мискантуса… Но кто он есть священник запросто вспоминает, когда видит перед собой родное лицо. — Небеса… — шепчет он, пока голос застывает на непонятной грани между истерикой и успокоением: рыданиями и громким смехом облегчения. Однако, не привыкший никак выражать своих чувств, священник молчит, после слёта в миг оборвавшейся молитвы просто продолжая смотреть в густоту родных волос цвета вороньего крыла и куда ещё более тёмные зрачки, в которых заблудиться гораздо легче, чем в этом самом эсэйском лесу. — Галлюцинация ли это?.. Радость переполняет всё тело и щекоткой на грани болезненных иголок разрывает грудь, обещая, что смерть от счастья не будет трагичной ни на йоту. Наконец-то священник дождался. Наконец-то Ана пришёл, чтобы забрать его с собой — домой… Страдания точно того стоили: каждая пролитая слеза и бессонная ночь в лапах противника. — Я вернулся, — тепло улыбается ему стоящий в центре заросшей цветами поляны командующий. И, пускай он этого не проговаривает, шёпот догоняет Джэюна вместе со встречным ветром, звуча голосом полководца, как: «Отныне всё будет хорошо».

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

Дни, когда за мной гнались, дни, когда я сидел на месте. И наконец день, объявленный первым. Те дни складывались один за другим, как кусочки пазла, но в один перед моими глазами пала тень. И она закрывала солнце, вне зависимости от того, где оно было. В тот момент я осознал, что эта невероятно глубокая чёрная тень — уведомление о страшных событиях, что скоро придут, а также обо мне, который будет завтра. Перед грядущим дождём, ветром и тайфуном.

Такова судьба тех, кто узнавал всё первыми.

Однако, если это страдание нужно, чтобы я смог сдержать своё обещание, то сможет ли усилить доверие между нами? Я всё ещё верю, всё ещё твёрдо верю: мы еще сможем встретиться. Мы свяжемся, несмотря ни на что. Предвестие передо мной — я первым узнал о завтра, а потому теперь не боюсь. Пусть придут испытания. Придёт обещанный день.

В наш мир.

Ещё более глубокая древность, тысячи лет до Двуречья; времена трёх государств, когда река ещё была едина.

Знамя с неизвестным флагом, привязанное к мечу, воткнутому в мёртвое тело — развевается на ветру. Последний срывает листья и взвинчивает осунувшийся под давлением непогоды лес. Обстановка накаляется не только на земле, но и в небе. С минуты на минуту пойдёт ливень, который окончательно превратит поле боя в месиво, где кровь, слюни, слёзы и дождь станут одним целым. Но прежде, чем небо успевает разверзнуться и пролить на бренную землю весь свой гнев: — Командующий погиб! — проливается крик с начала боя, и один из рядовых воинов, отбивавшийся от очередного нападающего врага, единственный оборачивается. Словно только он услышал печальное известие. Кто они такие без своего командира? И кто будет возглавлять взвод вместо него? Неужели всё, что им останется — погибнуть, дожидаясь, пока упертый и уверенный противник, которого прикрывают старшины, возьмёт измором и зарубит одного за другим? — Эй! — орёт через всё поле своим побратимам воин, срываясь с места. Не знает, что на него находит, но он изо всех сил стремится спасти ситуацию: так обычно делают только трусы, не готовые умереть; а он честно может признаться, что погибать за эту страну не готов. Рядовые на то и рядовые, чтобы не выбиваться из своих линий и никогда не прыгать выше головы, и мужчина никак не выделяется на фоне себе подобных: он не особенный. Бог не целовал его в лоб и не гладил по темени, не наделял мечтательной незаменимостью и сверхидеями. Не талантливый мечник, не меткий лучник, он не хорош в рукопашном бою и не самый высокий в своё взводе — он абсолютно такой же, как обычная серая масса и не несёт в себе особенной ценности, как какой-нибудь командир или первый сын короля, в своём творчестве мечтающий рисовать. Рядового не видно издалека и он не настолько умён, чтобы посредством дворцовых интриг пробиться на вершину. Абсолютно обычен. Но почему это даёт людям право относиться к нему, как к кому-то, по чьей смерти можно будет не плакать? Матушка всё ещё его любит и ждёт с войны, сестра до сих пор молится за него по ночам. Он никогда не думал о том, что ему будет, за что бороться, но что-то просыпается в нём впервые, прорывается из самых недр наружу: что-то, чего он о себе не знал. Пускай молодой рядовой, которых как свиней не резаных, мужчина не собирается ложиться костями здесь и сейчас, зная, что всех остальных постигнет та же судьба, а потому принимает волевое решение. Спасаться тем методом, который подвернётся ему под руку. Урры не могут умереть вот так просто, рискующие остаться забытыми, как очередное забитое Силлой войско. И вместо того, чтобы завопить, срывая голосовые связки: «боритесь до конца, разбейте вражескую армию, даже если придётся отдать свою жизнь!», как завопил бы павший быстрее собственных солдат полководец… — В отступление! — рядовой орёт что есть силы. — Те, кто желает жить! Идите за мной. Крысы сбегают с тонущего корабля первыми, но что им ещё делать? Соглашаться тонуть вместе с кораблём? Мужчина, тем более, верит, что они отступают лишь затем, чтобы залатать раны и вернуться с новыми силами. Те, кто хочет остаться и сражаться до конца — пусть остаются. Рядовой, пусть и проявляет волю, по-прежнему никто и звать его никак, однако, вот так внезапноо, люди его… Слушаются. Они идут на его голос. По трупу покойного уррского командира в момент принятия этого решения протаптываются табуны военных сапог, в поле черепа и куча скелетов, но среди тел по-прежнему куча живых. Бегущие солдаты пытаются тащить на себе побратимов, что ранены менее серьёзно. Зажатое в тупик войско сражается до конца, и, пока первые линии, присланные сюда с мирной территории на верную смерть — продолжают бой, с этого ракурса остаётся не видно… Как часть действующих бойцов с задних укреплений отделяются от общего конвоя, следуя за голосом безымянного солдата.

ㅤ

ㅤ

Бывшее затянутым тучами небо наконец проливает первые капли дождя, в мгновение ока переходящего в настоящую непогоду. Прячущейся в глубине леса церквушке, казалось бы, никакой ветер и зной нипочём, но внешность обманчива. Достаточно просто находиться внутри, чтобы слышать, с каким диким надрывом стонет ветер — у него это получается почти что человеческим голосом; из-за этого так и не скажешь, что находишься в церкви. Иногда именно это, признаться, жутковата, ведь не любит отсутствие внимания — старое ветхое здание любит, когда его латают каждое первое число месяца и оказывают знаки внимания там, где никто не ждал: перекладывают скрипучие доски в подвале и красят хоровое пианино. В противном же случае всё скрипит, как в старом склепе. Одна из огромных парадных дверей в потолок (она как раз из тёмной древесины) закрывается с громким хлопком, и с задней стороны её дополнительно фиксируют держалом — мужчина едва ли поднимает тяжелую деревяшку, хватая ту наперевес, чтобы привалить ворота; дабы те нельзя было отпереть снаружи — они толкаются вовнутрь. После того, как заканчивает с проверкой каждой двери (а в церкви их достаточно много), спешит спрятаться в глубине деревянных переплетений, зажечь свечку и принести тысячи листов на общий стол, за которым, как правило, встречаются послушники духовенства каждое второе воскресенье. В этом лесу им не от кого скрываться и закрываться, ведь ближайшие деревни расположены достаточно далеко, да и никаких происшествий с разбойниками и ворами прежде не наблюдалось. Огромная дорога, по которой путешествуют странники и ездят торговцы — далеко, и к этой церквушке не ведут никакие тропинки. Здание никак не кричит о своём присутствии, выкрашенное во все те цвета, что будут создавать иллюзию слития с лесом: тёмно-коричневый и сероватый, и всё. А, поскольку послушники сами никуда не выходят, новых дорог не протаптывается даже мелких. Святые и приближенные живут мирно, как им и полагается, поэтому на звук тоже не приходят даже дикие животные; ни то потому, что место под защитой Бога, ни то потому, что послушники не подают почти никаких признаков кипения жизни — сюда не приходят даже дикие животные. Главный священник вот, помнит только пару рыжих лисиц на сгибе леса и случайно забредшего кабана — больше казусов не было. Да и найти это место в глубине леса — сложная задача даже для тех, кто про него знает: на выходе заблудиться легко, поэтому по одному младшие никогда не ходят, даже когда надо в самую гущу, за грибами. Здесь мальчики и юноши молятся, спят, готовят, собирают травы, ягоды и прочие растения — всюду держатся друг за друга и живут дружно, как семья. Духовенская церковь не первый и не второй дом — а единственный, пускай больше напоминает собой семинарию закрытого типа. Жёсткие правила тоже присутствуют: можно носить только определённую одежду и жить обязательно по жесткому расписанию, чтобы, когда они окончательно повзрослеют, стали правильными священниками. В этом месте в основном воспитывают мальчиков разных возрастов, но чаще всего сюда попадают в годы отрочества. Порой церковь навещают Батюшки, чтобы поразуметь, как хорошо справляются младшие дети и выполняют ли достаточно обязанностей их старшие побратимы; как раз во время песнопений каждое второе воскресенье и навещают службу. Из тех же старший юношей, кто живёт в церкви на постоянной основе и никогда её не покидает, будучи привязан к зданию клятвой — старшему священнику порядка двадцати трёх полных календарей. Именно он, к слову, и ответственен за то, чтобы проверять все входы и выходы. Большинство мальчиков вырастет и покинет это место в поисках священных служб в разных ирманских городах и уездах, а он — нет. Раз и навсегда выбрал эту церковь: прожил в ней, фактически, всю свою сознательную жизнь. Привязал себя к этому месту через обряд, и никогда не будет отдельно от него. Казалось бы, если в столь закрытом от других деревень месте нет никакой опасности, на что священникам истерически закрывать ставни и двери, подпирая те чем-то тяжёлым? Это происходит исключительно в пасмурные дни — дожди в этой местности не шутят с людьми, а смывают всё как во время Всемирного потопа. Двери достаточно слабые, укрепить их больше нечем, и, подуй сильный ветер — вся вода с улицы тут же оказывается внутри. Мыть промокшие до последней щепки полы после этого никак не хочется; да и дерево, если долго побудет во влаге, окончательно придёт в негодность, а послушники ещё не отошли после последнего дня перекладки дощечек. Это ужасно муторная работа. — Рю! — кричит старший священник семнадцатилетнему мальчишке, когда, покинув свой письменный стол, бежит куда-то на верхний этаж, где находятся спальни послушников. Сам же ищет младших, чтобы проверить, успели ли они выполнить всё то, что обещали сделать до заката. — Да, брат! — отвечает ему мальчишка, выворачивающий из-за поворота в традиционных одеждах; как раз шёл переодеваться в спальную, но его отвлекли звуки грозы, из-за чего почти всё время простоял в центре коридора, сквозь небольшое оконце с церковной мозаикой глядя на быстро движущиеся облака и сверкающие линии, разрезающие небеса. Мальчишка смотрит на подоспевшего старшего снизу вверх с послушным выражением лица, пускай главный священник знает, что от послушания там только подобие. Удивительно, но меньше любить своих младших от того, какими они бывают язвами, он не стал. Рю уже достаточно лет, но он так и не вырос — вот, каждое утро молится Боженьке, и вместе с молитвой о здравии своей семьи (живущей вдалеке, где-то на другом конце Ирмы) и братьев из храма, просит о лишних канах в росте. Говорит, что хочет быть таким же, как их старший, называя того красивым. Священник же просит того не использовать таких слов, ведь называя красивым одного, недооцениваешь всех остальных — а Бог любит всех одинаково. Рю говорит, что старший прав, однако в тайне всё равно продолжает думать, что хочет вырасти таким же иконописным, как он, потому что тот может достать любую книгу с любой полки. А в этом процессе ещё и слиться с видом стоящей рядом иконы — настолько на неё похож в своей святости и непорочности. Да, обет безбрачия у них так же царствует чуть ли не с самого рождения: обычно о том, что мальчик пойдёт по церковной дороге, родители решают ещё до его появления на свет. Всё предписано, но жаловаться не на что. Быть нетронутым священником лучше, чем отнимать чужие жизни на войне, после чего отдавать свою. А потому за все двадцать три календаря главный священник ни разу не пожалел о том, что отдал свою жизнь этой скрытой в лесу церкви и живущим в ней детям. — Ты нашёл и вытер все лужи? — интересуется он у младшего. — Только что тёр последнюю на чердаке! — Кто-то не закрыл окна на потолке?.. — Ну… — Я же говорил, — могло бы прозвучать раздражённо, но мужчина молвит спокойнее, чем ожидалось, — что скоро пойдёт дождь. Ещё пару часов назад это было понятно. Почему вы не закончили всё до начала ливня? Он был прав, да, потому что натекла целая лужа. Но Рю же её уже вытер — а разве не это самое главное? — Прости, — расстроенно смотрит на него мальчишка, и не успевает договорить, как старший произносит: — Дождь гораздо сильнее, чем я думал. Дождь — это просто дождь, но мужчина, почему-то, выглядит очень напряжённо, когда это говорит. — Это что-то значит? — оживляется мальчишка, часто захлопав глазами. — В священной книге что-то писали по этому поводу? Что дождь идёт сильно, когда… — Бог злится, — вместо тысячи слов делает единственный вывод мужчина. — А небо плачет. Ты, наверное, знаешь, что это, — и его голос начинает полниться сомнениями, — не может быть без причины… — Да, но… Тревожность разливается по венам, как яд, но священник мог бы списать всё на непогоду, во время которой настроение любого человека способно испортиться и стать отчасти меланхоличным — никаких явных причин нет, вот он и пытается как можно скорее похоронить это беспочвенное ощущение. О том, что где-то поблизости происходят бои — воспитанники храма не знают, ведь, жившие отдалённо от прочего социума священники не были в курсе ни о каких переменах, что происходили в городах. Как и на границе… Однако старший всё-таки был наслышан от святых Отцов: они говорили, что отношения с одним из Трёх Государств у их страны, Ирмы, здорово напряглись. Но ежедневно священник молился о том, чтобы всё обошлось, а потому не считал, что его переживания имеют под собой почву — надеялся, что их в итоге как-то… Отведёт от всего этого. — Уложи всех младших спать, — просит парня старший, желая как можно скорее остаться один. Голова, признаться, немного раскалывается, и он сам бы был не прочь поспать, но только после того, как закончит с переводом божественных заповедей. Придётся ещё немножко посидеть на первом этаже и поводить пером под тенью дрожащей свечи, пытаясь игнорировать чуть пугающие из-за своей громкости раскаты грома. — Почему? Так рано? — Солнца всё равно уже не видно из-за туч, а правила есть правила — никакого бодрствования без света. — Ну пожалуйста! — начинает вредничать паренёк. — Ещё пару часов! Мы с мальчиками хотели почитать! — И что такого вы собирались прочесть? — Сказки! — А конкретнее? — Ну… — Говори, Рю. — Ладно, — стыдливо отводит глаза мальчишка, ведь умолчать о том, о чём хотел, у него так и не получилось, — легенду, — и под не мягчеющим взглядом старшего священника пытается выложить все карты откровенно, — про госари! — Где вы её взяли? Не помню, чтобы Отец Наро приносил вам такие книги и включал их в список… — В библиотеке… — Я же говорил… — пытается срубить на корню любое непослушание священник, пускай он сам, будучи молодым парнем, может понять стремление молодёжи ко всему необычному — он сам такой же, но прекрасно понимает, почему нездоровое любопытство считается грехом и порой не приводит ни к чему хорошему. Сегодня читают книжку про госари, а завтра что? Пойдут его искать? Им, будучи священниками, это всё не нужно. — Да, я помню, что нам нет смысла срывать цветок, ведь Бог благословит нас и без него! — подтверждает Рю, что в курсе о том, почему старший так скептически настроен на их увлечения; свободные часы у послушников всё-таки есть, но всё равно не очень повадно, если они занимаются не пойми чем в это время. — Но мы просто хотели узнать, чем так сильно мечтают завладеть обычные люди… — Мы тоже обычные люди, Рю-я, — вовремя напоминает пареньку священник, — и ничем не отличаемся от тех, кто живёт вне церкви… — Да, я понимаю, но… — Вот и правильно. Не занимайтесь глупостями и скорее бегите спать, — качает перед ним указательным пальцем мужчина. Нет, на самом деле, если бы не эти дети, он бы тоже не вёл себя, как старик, но этот груз ответственности надо вывозить более негнущимися повадками. Мальчишке по концовке приходится согласиться с тем, что ему велят: семнадцать лет это не так мало, как может показаться на первый взгляд, а Рю достаточно смышлёный малый, чтобы понимать, что у его старшего «брата» достаточно трудностей и ответственности, ведь он, может быть сам того не всегда желая, отвечает порядком за три десятка мальчиков подростков из семинарии, так что переживаний у него и без чужой капризности хватает. Рю не хотел бы усложнять ему жизнь, со своим богатым воображением прекрасно представляя, каково быть на его месте, но не всегда же получается быть идеалом. А брат, поскольку похож на икону, поступает, как Бог: любит своих детищ вне зависимости от того, каково число их изъянов. Старший священник тоже заботится о своих младших искренне. В нём нет ни тщеславия, ни жадности, ни амбиций — он буквально идеал того, каким должен быть святой, да и в принципе человек… Поможет нуждающимся и снимет с себя последнюю рубашку, если то понадобится, но, в то же время, он не блаженный дурак, а просто… Живущий по законам священной книги. Поскольку родился в семье священника и рос в жестких условиях с самого малу, он привык к тому, что у него не может быть никаких личных желаний, и уж тем более чего-то приземленного, как у далёких от этого местечка горожан и воинов, прожигающих свою жизнь за убийствами в моменты загруженности и за распитиями вин в свободное время. Слава Богу, что они, священники, далеко от мирской суеты — у них есть всё, о чем только можно мечтать: тишина леса, покой, свежесть ветра, мир за спиной. О чём ещё можно грезить? При таких обстоятельствах не нужно срывать никаких госари, ведь самое главное послушники семинарии уже получили. Жизнь. И для этого мужчины нет ничего важнее, чем жизнь — пускай всего двойка и тройка, вставшие рядом, но их достаточно, чтобы он мог это понимать. А вот мальчишки вокруг пока ещё больше ребяческие, не осознающие, в каких безопасных и комфортных условиях растут. Но на то им и дан старший — вовремя расставлять точки над «е». Проводив взглядом Рю, мужчина сам возвращается по коридору туда, откуда сюда поднялся. Плохое предчувствие отчего-то продолжает одолевать, и ни настенные иконы, ни вырезки с Богоматерью не могут переплюнуть неприятные отражения, в не зашторенных частях окон показывающие, насколько пасмурна улица. «Бог злится, а Небо плачет» — когда не всё в порядке. Они верят, что ничего в мире не происходит просто так: дождь не идёт просто потому, что ему хочется, а солнце не светит так, будто должно каждый день — никто не обещает человеку завтра, но она наступает, как самый лучший подарок из возможных; и любой день, когда ты просыпаешься и видишь ясную погоду, уже является чудом. Священник спускается вниз, следуя к звуку подозрительный ударов. Стук продолжает монотонно и гложет всю душу, заставляя задуматься «а что, если?». Церковь полна мальчиков-подростков, и если что, если вдруг, пока старшие священники вдалеке, а воскресенье с их визитами ещё дальше… Он здесь один. И никто ему не поможет. Попытавшись сглотнуть ком напряжения, мужчина держится за перила и продолжает спускаться по ступенькам чуть более уверенно. «Тук-тук» — продолжается так, словно кто-то ненавязчиво, но неумолимо стучит, прося себя впустить. Мужчина возвращается на первый этаж, и, провожая закрытые окна, натыкается на то, что продолжает ударяться о стену, ведь самое крайнее и, похоже, было плохо закреплено, раз распахнулось настежь из-за шквального ветра. Он нагибается к самому крайнему, спеша закрыть ставни на замок, и зашторивает только отчасти, решая как можно скорее вытереть воду — снова натекла целая лужа. «Это всего лишь окно» — молвит голос разума, и священник заметно выдыхает, только сейчас осознавая, до чего же сильно перепугался на пустом месте. Мужчина ещё более устало вздыхает и, решаясь больше не звать отправившихся на отдых мальчиков, садится на корточки, чтобы побыстрее вытереть всё половой тряпкой. — Надо будет чем-то подпереть, чтобы больше не открывалось… — размышляет он вслух, а когда со всем заканчивает, собирается возвратиться к столу со свечкой, чтобы наконец-то закончить с письменами. Добираясь до своего рабочего места, старший святой решает зажечь сразу всю стойку вместо одной. Что-то подсказывает ему, что после открытого нараспашку окна было бы неплохо очистить помещение дополнительный присутствием огня: выжить лишнее. Так помещение заполняет куда большее свечение из целого ряда, и его некогда бившаяся птицей в клетке душа чуть успокаивается; мутный песок оседает и он чувствует, что может продолжить работу. И только успевает подойти к шаткому стулу, как вдруг замечает ещё одну лужу, которую, видимо пропустил, и несётся к ней… Вытирает всё, что видимо глазу, сидя на коленях, и. Сердце дрожит, но не сильнее, чем находящаяся поблизости дверь, в которую резко начинают колотить — причём сразу же с диким надрывом. Это уже точно не окно, распахнутое где-то в другом месте. Душа ухает в пятки, потому что нет, всё-таки не показалось. Мужчина ищет оправдания стуку, раз его нельзя игнорировать: рассказывает себе, что, возможно, какой-то путник был сбит непогодой — главную дорогу размыло, вот некто и мог чисто теоретически попытаться обрезать свой путь через лес, а наткнулся на храм. Чисто случайно. Разумом мужчина пытается сделать всё как можно проще, но нервозности в его мыслях так и не наступает конца. Что-то просит его, словно подсказывает: не открывай дверь и не пускай никого внутрь. Что бы ни происходило. Мужчина замирает на месте, так и продолжая сидеть на коленях с вымокшей до последней нитки тряпкой — помня, что то самое окно закрыл, не успев зашторить, а на потемневшей от пасмурности улице наверняка видно, как внутри сухо и горит свет от свечи. Сделать вид, что здесь совершенно никто не живёт, уже не получится; но хорошо, что хотя бы уложил детей и они не мечутся по коридорам, а значит и не привлекают к себе лишнее внимание извне. Ноги путаются в длинной юбке, пока он сидит в неудобной позе, кадык же, стремившийся пробежаться по горлу в нервном сглоте слюны, застревает на полпути; как будто Адам вот-вот подавится яблоком. Но, если до самого конца не издавать лишних звуков, у него же получится сделать вид, что здесь никого нет? За дверью слышно, как незваные гости переговариваются, и к собственному ужасу пытавшийся сохранять спокойствие священник понимает, что мужчин несколько — сколько именно доподлинно неизвестно. Прежде они никогда не бывали в таких ситуациях — настолько было удачное расположение церкви. Никаких рисков и боязни за свою жизнь, а только размеренная повседневность: подъём, чтение утренней молитвы, хор с песнопениями, подготовка к общей трапезе, сборы дикой малины, стирка, хороводы, полуденная молитва, вечерние благодарности. Во всём это расписание ни разу не входила «подготовка к неожиданному визиту незнакомцев», а потому ответственный и не знает, как ему быть. Он сам абсолютно беззащитен, и пускай самый старший — ничем не отличается от семнадцатилетних щуплых мальчишек, которые никогда в жизни не держали оружия и не учились самообороне. Они росли здесь. И никогда не видели ничего по-настоящему мужского и жестокого, ничего, что так или иначе связано с войной. Отрезанные от мира в собственной утопии, не знали о её приближении. Но суть в том, что в мужской монастырь никому нет прохода. Это закрытое место, защищенное самим Богом — словно у него за пазухой, место, в котором приближенные существуют наедине со священным духом, а потому… — Братик! Старший священник, передвигавшийся на цыпочках, пусть и сам молод, понимает, что, кто бы чего ни хотел, посторонним нет здесь места: никого нельзя сюда пускать даже в непогоду. Он резко поворачивает голову, понимая, что вернувшийся Рю был слишком громким и, несмотря на звук дождя и раскаты грома, люди за дверью точно услышали его звонкий голос. И теперь точно отсюда не уйдут. Стук, как он и предполагал, повторяется, становясь ещё сильнее и настойчивее, и отныне насчитав даже больше голосов, чем два, мужчина наконец-то понимает: если он не откроет им сам, то они всё равно сюда вломятся, прячась от дождя, или же… Ещё от чего-то. Мужчина заставляет Рю замолчать и тихо к себе подойти, а сам поднимается, чтобы замереть перед дверью, слушая, как мужчина обсуждают варианты: выбить её или продолжить всё путём мирных переговоров. А потому, когда кто-то из них говорит: — Принесите что-нибудь тяжёлое. …Священник не выдерживает. Рю подбегает на его просьбу и помогает тому стянуть груз, подпиравший дверь, и мужчины по ту сторону резко замолкают, услышав мельтешение, намекающее о скором открытии двери. Это останавливает их перед тем, как её выбить. Наконец, капли дождя попадают на лицо святого, когда он отпирает в последний момент, и шквал прохладного влажного воздуха сдувает чуть отросшие, спутанные пряди; колышет не броские серебряные серёжки в его ушах. Говорят, что серебро защищает от оборотней, верно? А что защищает от людей? Дверь распахивается, и ряд огоньков далеко за спиной священника и Рю тухнет — свечи гаснут одна за другой, расходясь дымом и позволяя первому этажу церкви мигом провалиться во тьму. Однако утонуть в ней самому так и не получается. Пускай дождевой туман в ближайшее время ничего не рассеет, в представлении святого всё мутное и мрачное, как дымка, отступает, стоит только увидеть маяк — он кажется самым ярким на фоне однотонных серых одеж. Тело пробирает странная дрожь, но это больше не страх. Расшифровать ответы собственной интуиции пока ещё невозможно, но мужчина, почему-то, выдыхает с облегчением. И всё потому, что святой встречается глазами с обладателем испачканного в грязи, словно елозил в ней всем телом, лицом. Взгляд в эти глаза навсегда делит далеко не одну жизнь на «до» и «после». Солдат в военной форме их страны, а у него за спиной — целый батальон с раненными. Мужчины, если присмотреться к их стойкам, фактически висят друг на другие, многие из них едва ли дышат, некоторые с трудом передвигаются: всё войско, стоящее перед мелкой церквушкой, а точнее только оставшаяся от него часть, выглядит измученно, но тот мужчина, что стоит точно перед старшим священник, кажется… — Свои, — единственное, что он говорит, снимая шлем в стремлении поприветствовать священника, как следует, и на месте липкой влажной грязи, прикрытой полотном, показывается совсем молодое лицо: те самые горящие глаза как самая его яркая деталь, — нам… Нам нужна помощь. И старший священник выдыхает с заметным облегчением, пока за его спиной мельтешит Рю и другие проснувшиеся мальчишки, спустившиеся на громкий звук, вызванный ставнями; а может они и не засыпали вовсе. — Что там такое? — пытается разглядеть, что происходит на пороге церкви подпрыгивающий позади Рю, а с ним и другие воспитанники. — Часть нашей армии… — пытается объяснить солдат, продолжая говорить со священником, который не обращает внимания на детей позади, и едва ли дышит. —…Обернулась против нас. Священник был уверен, что не откроет никому дверь и уж точно не задумается о том, чтобы впустить внутрь кого-то не из учеников семинарии, но. Не спешит просить мужчину уйти. — Что вы хотите этим сказать? — Бой происходил на границах… Наши солдаты перешли на сторону противника, — пытается подобрать слова воин, говорящий с ним на одном языке. — И сейчас движутся захватывать Ирму… Их меньше чем нас, но у нас в группе много раненных воинов и ещё больше мёртвых. Нужно только дождаться подкрепления — переждать где-то, где мы сможем залатать раны, а, когда встретим дополнительные войска наших людей, мы объединимся с ними и одолеем противника… Прошу… Помогите нам. В противном же случае нас и вас просто захватят. — Люди из Силлы?.. — Да. У священника нет оснований верить ему на слово, ведь на поле боя он ни разу не присутствовал и, пускай был наслышан о приближении войны, понятия не имел, что творится на границе, однако. Святой, казалось бы, принимает решение ещё до того, как приведший войско рядовой ему всё объясняет. Бог бы помог на его месте. — Сколько понадобится времени? — Я думаю, что где-то неделя. — Вас будут искать? — Я уверен. — Тогда, — даёт он своё добро, — зайдя в эту церковь — не выходите из неё, пока не оправитесь до конца.

***

Священник не имеет дурных привычек, поэтому именно этот звук постукивающего по плитке ботинка принадлежит не его обуви. Мужчина перед ним вроде выглядит взрослой и важной шишкой, особенно с его серьёзным шлемом, прикрывающем полголовы, но всё равно продолжает тарабанить правой ногой на ровном месте, как лесной заяц. Звук мог бы довести до раздражения кого угодно, но святой никак не реагирует, представляя, что сливается со стенами своего храма, как единый организм, пока к нему обращаются: — Мы ищем сбежавших воинов, — ухмыляется гость со знаменем, вышитым на его чуть отличающейся военной форме, когда перед ним отпирают дверь, ведущую в церковь. Наверное, заместитель ирманского командира или ещё кто-то важный. Отвечает на озвученный вопрос «какими судьбами нога воина в церкви?»: —…проще говоря — повстанцев. Они отделились от основной части армии и отказались участвовать в сражениях против Силлы. Они отказались защищать наш с вами дом, — переводит на понятным для святого язык заместитель. — Я могу впустить вас в наш отчий дом и дать кровь, хлеб, молоко, — перечисляет святой, опуская глаза до дола в смирении, и не выражает никакого открытого протеста, потому что его предупреждали, что так будет. Те самые солдаты, которым он помогает прятаться под полом в хоровом зале — говорили, что их будут искать, причём очень настойчиво: повторяли, что никому, кроме них, нельзя верить. — Но скажите мне, брат мой, — обращается он к старшине так же, как остальным, медленно поднимая голову: — Почему вы считаете, что наша святыня имеет какое-то отношение к вашей войне? Мужчина гортанно хохочет — так, что, наверное, слышно на обратной стороне церкви; не только мальчикам, но и притаившимся воинам, который пытаются лишний раз не дышать. — Вашей войне, — наконец успокаивается он, — вот умора. А почему именно нашей, интересно? А не вашей? Или считаете, что ирманская земля, выкормившая вас первее родной матери — не имеет к вам отношения? — Мы священники, а не воины, господин. Мы никогда не покидаем пределы этой церквушки и нас интересует только воля Создателя. — Ладно, — отпускает всё налегке мужчина, и специально украшает ироничным: — Бог с вами. На войне все средства хороши, знаете такую фразу? Любая милая душа может стать недругом. — Да, я понимаю ваши переживания, но… По вашему мнению мы можем предать самого Бога? Страну, что нас выкормила? — и до конца не желает впускать его, пускай понимает, что на это всё равно всё закончится — мужчина просто так не уйдёт. — Вы сами только что об этом сказали. Мы не вступаем в войну никоим образом: пускай не сражаемся, но врагу тоже ни за что не поможем. Священник, всё-таки, сам не глупый человек, а потому один из немногих, кто способен поддержать достойный диалог с кем-то вроде столь грузного мужчины. — Не поймите меня неправильно, всего лишь хочу перестраховаться, — снимает головной убор на входе воин, — такие уж времена. Я проверю, получу убеждения в том, что здесь никого нет, и уйду. Священнику снова приходится впустить за порог храма посторонних — последнее время он нарушает главное правило слишком часто, не зная о том, как сильно может об этом пожалеть; ведь с самого первого раза, как он решил отступиться от принципов, всё пошло под откос — разве что пока не стало заметно. «К вам по-любому придут люди в такой же военной форме, которые будут убеждать вас в том, что ищут повстанцев, но не верьте им и будьте с ними очень осторожны, как бы убедительно они ни толкали речи и не поправляли свои шлемы. На самом деле повстанцы — они, а мы… Лишь пытаемся защитить Ирму» Священник хорошо помнит этот голос, и он по-прежнему отчётливо звучит у него в голове. Тот мужчина, который первый постучал в его дверь и первый с ним заговорил — молодой и такой же раненный, как его побратимы… Его голос был такой особенный, как небесная песнь — хотя, конечно, странно видеть в ком-то испачканном в человеческой крови, ангела. Пускай солдат с поля боя и ангел никогда не будут смотреть в одном направлении и никогда ни в чём не уподобятся друг другу, что-то продолжает напоминать в простом рядовом покой, и священник уверен: обладатель этого тембра не может быть злым, прогнившим тираном. Обладатель такого голоса не может лгать и приносить вред, спускаясь до самых низких из грехов: он создан защищать, а не нападать. Поэтому святой и остаётся на его стороне так просто, сбитый церковными ассоциациями; всему, в чём по его мнению может оказаться святой дух — он верит. Да и не сам Бог ли привёл этих воинов к дверям их храма? Пришедший под видом военной старшины, ищущего «повстанцев» — мужчина средних лет вот не вселяет подобной уверенности; кажется достаточно жестоким и заносчивым человеком, но это так — предчувствие ведает. Он ходит по церкви, как по собственному дому или купленным владениям, заглядывает в каждую комнату, чем напрягает мальчиков, вжавшихся в стену. Никуда не торопится, проверяя каждый угол, пока, наконец, не попадает в самое крупное помещение, где в теории могла бы поместиться пропавшая с поля боя часть армии. А стоит только старый орга́н. И стойки для свечей. Святой прячет их в небольших углублениях и наказывает мальчикам никак не подавать виду и даже не смотреть в ту сторону, а заниматься своими делами, чтобы случайно не выдать тех, кого пытаются прикрыть. Солдаты же ожидают под досками, по которым, скрипя, ходит один из военных старшин, завев руки за спину. Измученная дождевой влагой древесина отвратительно прогибается под военными сапогамии и скрипит до последней щепки; если сидеть под полом — наверняка видно, как деревяшки чуть ли не выгибаются в обратную сторону, так и угрожая упасть им прямо на головы, проломившись. Сверху не видно, что внизу есть пространство, потому как там всё во тьме, но, если смотреть снизу ввысь… Редкие лучи, проливающиеся сквозь щели, позволяют разглядеть на своём фоне и две тени. К ним затаившиеся воины и устремляют свои взгляды, слыша, как священник беседует со старшиной. Именно на этот вид и любуется тот самый рядовой, сидя подле своих замолчавших побратимов с замершим дыханием и слыша, как до него доносится голос священника. Чувствует, что тот сдержит данное ему обещание, пускай прямо сейчас стоит со старшиной точно у него над головой. Черты его лица украдкой видны. — Вот видите? Я же говорил, что тот, кому мы верны — Бог. И только он один. — Да, — согласно кивает ирманский воин, — вы были правы, здесь никого нет. Но я не жалею, что захотел убедиться, — и кивает священнику, — в конце концов, спасибо, что показали мне церковь. Может, в кое-то веке я преисполнюсь. Священник отдаёт ему почтительный поклон, борясь с отрицанием в грудине. Наконец-то подосланный воин отступает, решив, что никого нет, а провожающий его святой, сам перед тем, как покинуть хоровой зал — тратит секунды на то, чтобы, опустив глаза вниз, точно в проблеск треснувшего пола между своими сапогами, столкнуться взглядом с сидящим под полом солдатом. Блеск карих очей добирается до его зрачков и находит в них отражение. И, похоже, оно звучит словами благодарности. Наверняка армия продолжает искать повстанцев, в то время как латающая раны, пока прячется под досками церкви, армия набирается сил, питаясь той едой, что им приносят подарившие приют священники.

***

Новое утро приходит к ним без дождей за пазухой. Воинов обходит стороной не только небесная буря, но и та, которую с собой могли принести люди. Пока ещё они не решаются выходить за скрывающие их, как в склепе, доски — отсыпаются и позволяют священникам обрабатывать раны, каждый день меняя ткани на свежие. Отныне к стирке собственной одежды у воспитанников прибавляется ещё и помощь со стиркой чужой, но не то чтобы они выглядели сильно расстроенными по этому поводу. Наверное, большинство мальчиков не понимают всю серьёзность ситуации (судя по тому, как радостно и оживлённо они выполняют поручения — словно это какое-то приключение, а не серьёзное обстоятельство, которое может плохо закончиться) так, как это делает главный священник, но славно хотя бы то, что воины не вызывают у воспитанников никакого страха — некоторые мальчики кормят взрослых мужчин, не способных пошевелиться от боли, с ложечки, а другие разговаривают с меньше раненными сутки напролёт, собираясь вокруг воинов целыми кучками, из-за чего их приходится гонять со словами «дайте нашим гостям отдохнуть, хватит доставать их расспросами». Главному священнику — да, приходится не сладко, ибо забот прибавляется. Но интерес мальчишек понятен — природно они тянутся к полю боя, пускай там не окажутся, хотят по крайней мере разузнать, каково сражаться с реальным противником, а не на самодельных палках, пока главный священник не видит. Он верил, что присутствие целого войска внесёт слишком сильное напряжение в стены святыни, но, вопреки всему, церковь кажется ещё более светлой — и речь не о свете. Жизнь и правда начинает играть неожиданными, новыми красками: даже иконы выглядят более красочно, фрески и мозаики переливаются более рьяно, дни становятся теплее, а влага больше не так сильно колотит по усталой от годов древесине; и особенно сильно это ощущается каждый раз, когда глаза святого сталкиваются с безымянным рядовым. Многие мужчины боятся подниматься из-под пола наверх, считая, что их хвост может в любой момент за ними вернуться, но самый храбрый из спокойных из них, казалось бы, главный в строю — выбирается на поверхность первым. На него старший священник, несущий корзинку со свеже стиранным бельём, и натыкается. Наконец они смотрят друг на друга, находясь на одном уровне, а не пока один стоит на полу, а другой под. Мужчина с бинтом, переходящим через всю грудь (из-за чего, понятное дело, из предметов одежды на нём только военные штаны), стоит перед стеной с рисунком святой девы, внимательно рассматривая детали росписи, и сразу же обращает внимание на священника. Ткань по-прежнему фиксирует его травмированную руку, но даже за этими слоями бинтов можно разглядеть подтянутую фигуру и крепкие грудные мышцы. Священник старается не смотреть — спешит перевести взгляд в одном с ним направлении. — Я просто осмотреться. — Поэтому вышли наружу? — Да, иконы выглядят довольно… Впечатляюще. — Вы же не верующий… — Почему ты так уверен? — Если я не прав, скажите прямо, и я попрошу прощения. — Прав, не верующий, — слабо усмехается воин, отчего-то выглядя до безумия цепко; отвести от него взгляд едва ли возможно. — Ну и что? Действительно. Ну и что? Разве то, что он не верующий, делает его меньше человеком, чем того же священника? Не стоит относиться к людям с предубеждениями — это же тоже грех. В одежде они или без, верующие или потерявшие путь к Богу, любящие или не знающие, что такое любовь, мудрые или те, кому не хватило образования… Это не важно, ведь люди — это всё ещё люди. Как хорошо, что священник успевает вовремя это вспомнить, а потому и прекращает сторониться мужчины, что вызывает в нём смешанные чувства. — Поменять вам бинты?

ㅤ

ㅤ

ㅤ

Служитель храма должен был отвести его обратно к остальным побратимам и сменить повязки в том месте, в котором мужчина обычно спит, но почему-то привёл его туда, где после обеда точно не будет людей — ни других солдат, ни воспитанников семинарии. Подвал под библиотекой, в котором он хранит свои любимые книги. Святой знает, зачем это делает: пытается доказать сам себе, что все люди равны, и что нельзя разделять их ни по каким признакам. А потому и относится к самому простому из простых, как к особенному. — Это что-то вроде тайного места? — интересуется мужчина, сразу же усевшись на скрипящий стул подле заставленного письменами стола. Священник же тем временем зажигает свечи, чтобы пролить в помещение без окон хоть немного света. — Нет, просто здесь обычно не бывает людей, — пытается отнекиваться служитель, а солдат не может перестать удивляться: почему он его не боится? Да, раненный воин менее опасен, но на фоне священника по-прежнему может выглядеть настоящим злом, а тот, пока солдат садится, так просто поворачивается к нему спиной. И дверь тоже закрывает на щелчок… Откуда корни такой уверенности и безграничного доверия? Интересно, во что он верит больше: в отсутствие дурных мыслей в голове солдата, или же в Божью помощь? Даже как-то хочется его об этом спросить напрямую. — Мало ли, что может сделать голодный после поля боя воин, — поднимает на него глаза вояка, и звучит это больше как угроза не без почвы. — Но вы же ранены, — спокойно отвечает ему мужчина. — А ты думаешь, что это может быть помехой? Священник собирает какие-то бинты, которые уже успели постирать и высушить, и, поворачиваясь к нему, самоубеждённо молвит: — Я знаю, что вы ничего мне не сделаете. — Правда? Откуда такая уверенность? Забавно слышать что-то наподобие угроз, когда сам пустил его в свою обитель и так просто не выгонишь, но священник искренне верит, что он в безопасности. — Знакомого обычно не боятся. — А?.. — Урры же нам не противники, — пожимает плечами мужчина. — Они часть нашей армии, да и я вижу подобных вам не первый раз, а оттого ваше лицо кажется мне знакомым, — с этими словами он тянется к его ране и, не предупреждая заранее, ослабляет вязь на плече; туда угодило что-то острое, что не было стрелой. — Скорее всего противник на поле боя умудрился проткнуть броню и зацепить кожу, — комментирует солдат, наблюдая за поэтапными действиями мужчины, — я тогда плохо соображал в моменте… Кто знает, вдруг он целился в сердце, а так до него и не добрался? Солдату повезло, что остался жив, но святой точно скажет, что Небеса его избрали, хотя этого по отношению к обычному рядовому они никогда бы не сделали. Хотя всё в мире меняется местами. — Противник не добрался до сердца, но похоже, вот-вот доберётся кто-то другой, — а на поднятые к себе глаза берётся оправдываться, — ничего особенного, продолжай свой рассказ. — Я когда-то жил неподалёку от поселения урров, — бросает на него куда более осторожный, по сравнению с предыдущим, взгляд мужчина, — там, где поле с колокольчиками и граница обозначена ленточками, без каких-либо других разметок. В любом случае, в детстве я видел достаточно урров, — поддакивает его медленно растущему удивлению священник. — Они… Такие красивые. И воин едва ли справляется со странным ощущением румянца, поселившегося на его щеках. — Мне кажется, я видел вас, когда был совсем маленьким, — продолжает рассказ священник, накладывая чистую повязку поверх смуглой оголенной груди; кожа явно такого цвета не от природы, а из-за проверенного на открытом солнце времени — поле боя или обычном… Тоже поле. — Сначала в голове, конечно, промелькнула мысль о том, что это из-за того, что вы все на одно лицо, но, — он протягивает руку, но так, чтобы не прикоснуться, а одним направлением рукава указать на небольшой шрам на шее. — Я узнал вас из-за него. С малых лет священник был очень нелюдимым и замкнутым ребёнком — наверное, виной всему было природное стеснение, но вот людям вокруг этого было не объяснить, вот все и называли его просто «странным». Из-за того, что деревенские дети Ирмы не хотели с ним играть, мальчик не желал выходить на улицу вообще, но родители, казалось бы, наказывали его инициативным «выбросом наружу, чтобы подышал воздухом». Они всё равно планировали отправить его в семинарию, когда бы он подрос, поэтому хотелось подсказать ему, что сейчас время наслаждаться свободой, а не отсиживаться за орга́ном в гостиной. Вот он, вместо того, чтобы искать себе друзей, и бегал как собачка за палкой. Бросал камушки чудаковатой формы, которые выделялись на фоне всех остальных, придорожных, и шёл на поиски в густую-густую траву, задаваясь вопросом: сможет ли отыскать брошенный мелкий валун по памяти? Так бывало, что копался в траве до самого заката, пока не возвращался домой весь в налипших на себе колючках; иногда находил заброшенное, а иногда нет. Камни, в отличие от детей погодок, никогда на него не жаловались, вот мальчишка и любил их гораздо больше — да, пускай в камнях не было никаких эмоций, в них он находил свою философию: они никогда не говорили «ай», даже когда им было по-настоящему больно; в моменты, когда парень закидывал их далеко или вовсе случайно топил. Неосознанно он и сам пытался быть таким же, как камни, чтобы выдержать всё в этой жизни. А в один день камень всё-таки прокричал это резвое «ай», когда парень замахнулся и бросил его в цветущее поле со всей силы. — Ты кто такой? — прибегает в густоту травы мальчишка, чтобы понять, кто только что заорал — не камень же это был. — Мальчик! — логично отвечает ему копавшийся в траве и вот так откуда ни возьмись получивший по голове камнем ребёнок. — А ты кто, разбойник, что ли? — обиженно вопит тот, потирая свежую шишку. — Ты чего камнями раскидался? — Я просто играл! — Какие странные у ирманцев игры… Разве детям нужно играть не с другими детьми! — звуча больше возмущённо утвердительно, чем вопросительно, запачканный в полевой пыли ребёнок встаёт с места, даже не пытаясь протереть разбитые коленки; камень буквально сбил его с ног ударом по голове. — Ты в курсе, что валуном можно убить? — Это был просто камень! — Да чего ты оправдываешься? Извинись! — Сам извиняйся! Так со странным чумазым мальчишкой, который даже не были из его деревни, они и познакомились. В день их первой встречи они спелись на ноте «помоги мне найти мой камень, он же тебе в голову прилетел!», и в итоге искали его вместе до самой ночи, и как-то незаметно разговорились… Несмотря на то, что их языки были похожи, луковое горе из деревни Урр едва ли связывало слова, но, впервые именно с ним ирманский мальчишка хохотал, как не в себя, постоянно дразня того из-за проблем с буквой «р». В итоге их прогулки лишь участились, ведь мальчишки пообещали встречаться на одном и том же месте каждый день, в одно и то же время; и родителям больше не нужно было пытаться выталкивать сына из дома насильно, потому как он сам там почти не ночевал. Священник до сих пор помнит вечер, пускай с тех пор прошло больше десятка лет — когда он веселился от души, понятия не имея, что такие беззаботные деньки в его жизни больше никогда не повторятся. Он хохотал, держа за руку мальчика гораздо выше себя ростом, пускай они были погодками — и взбирался вместе с ним на высокий холм, чтобы с него высмотреть какой-нибудь ближайших водоём. Они обещали друг другу, что ненадолго сбегут из дома и, если найдут речку, обязательно в ней искупаются. Однако речку так и не обнаружили, а спускаясь с холма набили себе не одну шишку, запутавшись в корешках старых деревьев. Священник не помнит, насколько сильно ушибся сам, потому что матушка ругала только за испорченную одежду, но вот мальчик из урров тогда напоролся на острый камень и сильно поранился; пришлось отдать ему кусок своей одежды. Тогда он, придя домой, не признался, с кем провёл столь счастливый день на прогулке, потому что, узнай родные о его новом друге, с которым резвится уже не первые сутки — обязательно наругали бы. Так и пришлось держать дружбу в секрете. Мать всегда заклинала не отходить далеко от поселения, не подходить к красным тканевым разметкам, не бегать по дикому полю и не играть с такими же дикими детьми урров. Однако в те годы, ещё не успевший даже дать обещание соблюдать целибат, священник не слушался никого и ничего. Граница была оплетена самодельными ленточками, которые сделали жители крайнего ирманского поселения — своих соседей они недолюбливали, и пусть были похожи на них внешне, считали урров отдельным племенем с отдельными привычками, а потому и не стремились к дружбе с ними. Детям, однако, подобные замашки взрослых были нипочём. Не все мальчики встречались на границе и не все резвились в поле, на котором по поверьям жили ядовитые жабы, но двоим из двух разных племён удалось переплюнуть все запреты. До того, как переехал жить в храм и навсегда привязал к нему все нити своей жизни, другая красная связывала будущего священника с ним. С обыкновенным рядовым в будущем. Мальчишка был настоящим олицетворением слова «бардак». Священник до сих пор помнит, как в возрасте лет восьми подарил ему редкий цветок, который едва ли нашёл на поле, полном других, но тот… Обрадовавшись обхватил стебелёк и, с таким же воодушевлённым лицом… Съел. Оказывается, есть цветы — это не привычка урров, как тогда думал отёсанный ирманский ребёнок, а именно этого чумазого паренька. Он, судя по рассказам про свой дом, в котором священник никогда не был в качестве гостя (ведь границу старались не переходить, пускай стен как таковых не было), рос на ферме вместе с домашним скотом, и общался с животными гораздо чаще, чем со своими сверстниками, вот так и вышло, что перенял многое у козочек и коров, а не юношей и молодых людей; уж пусть все простят, но понять его придётся. Священник всё равно до сих пор помнит, какого размера душевную травму получил в свои семь лет, когда его подарок приняли настолько близко к сердцу, но и паренёк урр, который в те годы принадлежал сам себе, не имел в виду ничего плохого, а искренне порадовался тому жесту. — Вы… — спрашивает с серьёзным лицом, а сам в итоге: — Надеюсь, больше не едите цветы? Хмурое и чуть напряженное от чужой непредсказуемости выражение рядового едва ли сдерживается от того, чтобы не залиться смехом. — Значит, это всё-таки был ты! — ловко переводит он стрелки, хотя в их паре полевых друзей со странностями был именно воин. В любом случае по тому, какой он возмужавший сейчас, святой ни за что не скажет, что хоть толика от того чумазого парнишки осталась живой. Сейчас он мужчина. — Я… — не отрицает священник. — Больше не ем, честное слово, — наотрез качает рядовой головой, выглядя как никогда простым человеком — таким же мальчишкой, к каким привык в лице воспитанников служитель храма. — Я подарю тебе нормальный цветок, не разжеванный, только дай мне время выздороветь. Я правда, — вдруг опоминается он, вернувшись больше чем на десять лет назад и вспомнив, что в один день его друг просто пропал, после чего так ни разу и не появился на поле, — немного не понимаю, куда ты так резко исчез. Помнит только, что ждал его там каждый день. Ждал, пока его единственный близкий помимо семьи человек вернётся и снова подарит ему цветок; и не ел бы его уже никогда, чтобы не расстраивать. Вдруг ирманец ушёл от него именно поэтому? — Сначала из-за брака сестры родители переехали в другую деревню, а потом… — пытается вспомнить священник с лёгким сожалением на устах: —…Потом меня забрали в семинарию. Оказывается, именно он был не прав, что даже не попрощался. Но, справедливости ради, святой никогда не думал, что кто-то будет настолько долго его ждать. — Надо же… А я продолжал приходить на поле по привычке — даже после того, как поверил, что тебя там больше никогда не будет. — Да, это был я, — впервые появляется улыбка на лице у священника, и воину кажется, что его сердце размозжает сильным давлением; чего только — пока ещё непонятно. — Ты кстати стал… Таким высоким, — говорит воин на грани зачарованного, не способный свести со священника глаз, даже когда тот заканчивает с повязками. Вдруг он чувствует себя таким близким к святому, пускай никого дальше них в целом мире не сыщешь — оказывается, хотя бы в прошлом у них есть что-то общее. Судьба забавная штука, раз привела рядового к воротам этой церкви случайно, когда он вел за собой людей, которые, не имея никаких гарантий, последовали на его голос… А интуиция привела к старому другу. — Правда? Во всяком случае, времени прошло слишком много, чтобы продолжать называться близкими — оба они уже не те дети. Священник дал слишком много клятв, которые его изменили, а воин убил слишком много людей, навсегда отрезав себе дорогу к святому человеку традиционных взглядов. Но кто запретит им просто поговорить, сидя в полутьме подвала без окон и только с одной дверью? Даже погасшая свеча не будет помехой. — Мальчишки в церкви тоже жаловались, что хотят быть таким же, как я, но если честно, — святой тянется к держалу и отодвигает свечу, которая помогала ему во время бинтования чужой раны, — это приносит достаточно много неудобств. — Каких, например? — Я часто бьюсь головой о полку на входе в библиотеку или этот самый подвал, в котором мы сейчас находимся. Сегодня, кстати, тоже ударился по пути. Надеюсь, вы не слышали. Воин смеётся более открыто, забывая о том, что рана на плече продолжает печь. Рядом со святым, как ни удивительно, любая боль начинает казаться приятной. — Я тоже много где тебя видел помимо того поля с ленточками. — Где же? — Везде. В этом храме уж точно. — В каком плане… Вы молвите? — Посмотри на эти иконы, — внезапно стреляет взглядом в сторону куда более мелких росписей, (стоящих в подвале как напоминание, что находишься в церкви, а не в роли основных эскизов), воин, чувствуя, как фиксируют последний сменный бинт на его руке, — их лица ничем не отличаются от твоего. До их повторного расставания осталось всего ничего, раз святой почти закончил с ранами, а потому воин и придумывает новые темы, не желая его отпускать. Забавно. Как священник сравнивал с ангелами его голос, а солдат, в свою очередь, сравнивает с ангелами его лицо. А может и всю его суть. — Перестаньте, — говорит совсем не воодушевлённо, удивлённый комплиментом, а боязливо. — Нечего бояться, — пытается успокоить его воин, понявший, что святой напрягся, — ты ничем не отличаешься от всех этих ангелов. Почему, по твоему мнению, они должны на тебя гневаться? К тому же, я видел твой лик не только в их портретах. Проводя вечера восстановления за беседами с главным священником, он практически забывает о том, что находится вдали от дома. От того, что может находиться к нему близко, чувствует, что нет ни одного места на земле, в котором может быть лучше, чем здесь. — Выйдешь со мной на улицу ночью? — Зачем?.. — Хочу посмотреть на звёзды с тобой. — И что мы будем с ними делать? — Смотреть, как тьма отступает. А что же ещё? Если тебя это смущает… Можешь считать, что я зову тебя посмотреть на очередное произведение искусства, созданное твоим Богом. Под одним небом они не будут рядовым и священником — оба заложниками одной церкви. Они станут просто… Людьми. Однако национальная нравственность, принципы и устои бывают гораздо сильнее великого чувства. Мальчики из церкви оживляются и выглядят гораздо счастливее, чем раньше — веселятся, нося закуски солдатам и меняя повязки на их ранах. Энергия вокруг начинает двигаться активнее, и даже воздух становится свежее, а на смену дождю за последние семь дней, как по часам, выходит яркое солнце. Священнику начинает вериться, что за эту неделю строится новый мир, мол, всё, что случилось даже из самого неожиданного перечня — к лучшему. Все хорошо ладят, и у главного служителя храма нет никаких сомнений по поводу того, что эти люди не лгали и действительно нуждались в помощи, а ученики семинарии помогают им, как братскому народу — но. Как же сильно он ошибался. Ведь эта часть урров, отделившихся от общего конвоя во время боя с Силлой — и есть те самые повстанцы, которые сравняют Ирму с землёй.