ventosae molae

Четыре с половиной дня. Примерно столько времени в Анахане не было Ана Шу. Рики считал, выламывая себе пальцы, пока те загибал. Теперь же, исчезнувший без слов и точно так же молча вернувшийся, полководец сделал вид, что ничего не случилось — как ни в чём не бывало продолжил ходить по дворцу, где в его отсутствие несчастные советники пытались побороться с последствиями сорванной свадьбы (ведь нужно было принести семье из Токто отдельные извинения, проводив их домой), и в целом подчистить следы упущенной ответственности за человеком, на котором её лежит больше всего. Ана не принёс никаких извинений за свои внезапные исчезновения — ни своей не состоявшейся жене вдогонку, ни подчищавшим за ним служителям дворца, ни вернувшемуся фактически с того света наёмнику, как будто был уверен, что ничего не сделал «не так». И никого, кроме Нишимуры, это, казалось бы, не смущало. Пока растёртый сотнями военных подошв песок поднимается в воздух, становясь обыкновенной пылью, собравшиеся на тренировочном полигоне воины дожидаются своей очереди при проходе на стрельбище. Рики находится в их числе, пытаясь отдышаться. Найдя себе место в одиноком углу под навесом после тяжелой тренировки на мечах, головорез стягивает пропитавшийся потом верх — тратит время на то, чтобы перевязать запястья бинтами, но для его изнеможенного чрезмерными нагрузками тела это только начало: нет других способов сбить спесь, кроме как убиться на поле. В противном же случае взбешённый Нишимура отыграется на ком-то другом, скрутив шею. Собравшийся крупными капельками пот скатывается вниз по разгорячённой груди, пока та вздымается с каждым новым глотком воздуха, мешается с прилипшей к обнажённой коже грязью. Что-то тёмное постоянно лезет в глаза. «Говорят, что настолько быстро волосы растут только у озабоченных, горячих кровью людей» — сдаётся, что скрежет ножниц становится неотъемлемым, прирастает ассоциациями к тону чонвонова голоса. Сие мелькало в диалогах с матийцем, и теперь Рики понимает, откуда взялось, раз прямо сейчас успевшие отрасти, растрёпанные волосы можно собрать в мелкий хвост, но они то и дело лезут в глаза, из него выбиваясь. Если бы Вон был здесь, чтобы помочь Рики постричься, половину его гнева сняло бы, как рукой, но на деле он только зачёсывает густую чёлку назад, спеша перевязать пряди более туго. С последним бинтом покончено — раз ничего не лезет в глаза, а руки больше не буду скользить, меч можно сменить на стрелы. Все дни так и проходят — меч на стрелы, стрелы на меч. Рики пытается подавить свои истинные желания (раз половина из них заключается в стремлении крушить и убивать — следовало бы подавлять дальше), а потому не может заниматься ничем другим; уж тем более отдыхать. Чуть остывший в тени, наконец прикрывая тканью оголенную грудь и подвязав тёмные одежду на несколько затяжек, с расстояния он замечает, что и без того бывшая чрезмерной болтовня разрастается по полигону плющом — воины не могут успокоиться, продолжая полоскать одну и ту же тему, но наёмник не желает слушать или присоединяться к диалогам; делает вид, что ему плевать на происходящий бардак, когда на самом деле это далеко не так. Половина чужих обсуждений смыкается на том, что никто не хочет оказаться на месте нишуморова напарника, потому как предыдущим нескольким здорово досталось — еле оттащили, когда он решил выразить нерастраченный военный пыл на учебных боях. Так и приходится тренироваться наедине с собой, поэтому со стороны наёмник выглядит самодостаточно холодно. Однако попасть к нему — не просто попасть под «горячую руку», потому как руки Рики никогда не остывают. Многие люди злятся, пряча крик в подушку, скрывают последствия доставленных им неудобств, а ко времени, когда наступает повторная встреча — успевают изжить все свои эмоции, поэтому и гнева, который можно было бы выразить, в них больше не остаётся. Вот только у Нишимуры вечный, нескончаемый источник, когда речь заходит о злобе — командующий представить себе не может, как О Шу себя извёл в его отсутствие. И всё ожидание возвращения Пака было ради того, чтобы узнать, что, оказывается: «Очередной военный совет перенесён на начало лунного календаря», — главная тема для обсуждений на сегодняшней тренировке, которую ведут с такой серьёзностью, как будто наступление начнётся на завтрашнем рассвете. Новый военный совет мог бы сделать их на шаг ближе, потому как оставалось лишь подписать второй документ, говорящий о том, что и воинская власть, и королевская согласовали свои взгляды, но, увы, сам Ана будто нарочно мешает этому заседанию состояться. Теперь солдаты, уже оповестившие своих родственников о будущем отсутствии, сбиты с толку неопределённостью, но, в силу своего доверия полководцу, склонны винить в нерасторопности кого угодно, кроме него — например, того же короля, который получает наибольшее количество пересудов и обвинений хотя бы потому, что прославился своей тиранией по отношению к подчинённым. Он почти не контактирует со своей армией, а только слепо отдаёт приказы, вот его и недолюбливают; забывая о том, что почти во всём тучный мужчина, уже давно не ступавший на поле боя, прислушивается к полководцу. Никто не пытается обвинять Ана в затягивании или соблюдении личных интересов, хотя, конечно же, свои исключения находятся. Нишимура уже давно не в первых рядах паковых почитателей. Та ещё тёмная лошадка, держащаяся особнячком — вокруг него сгущается всё больше туч и сплетен, так что, если и искать козла отпущения, портящего мирную атмосферу в полку, им точно будет не Ана, а О Шу. От его постати исходит странная смесь из переломанных эмоций, которые тщетно пытаются придушить — словно прошёлся ураган и то, что после сего оставил, написано на лице наёмника. Да, полководец вернулся, но вместо того, чтобы успокоиться, вновь увидевший его Рики лишь навострил уши — вместе с Аном, лика которого прежде было не доискаться во дворце, в коридорах всё чаще стал мелькать образ белобрысого пленника; смешного как для мужчины роста, потому как на командующего он смотрел исключительно с задранной головой. Нишимура запомнил его внешность, потому как почти столкнулся с ним, чего-то выжидавшим подле дверей, за которыми только закончился совет. Первое впечатление сходу оказалось не благосклонным, и к настоящему моменту решивший присмотреться попристальнее Рики всё о нём знает, если это «всё», конечно же, можно уместить в то, что Ким — официально пленник в асэйском дворце, а Ана Шу как-то подозрительно часто с ним видится. Таких, как мальчишка, надо держать в темнице, а не вести с ним светские беседы. Складывается ощущение, мол, в течение той недели отсутствия полководца они с пленником уезжали куда-то вместе, но что-то подсказывает Нишимуре — то были точно не переговоры для обмена. Все взгляды переговаривающихся и замолкающих периодически устремляются на Нишимуру, стоит только ему выйти с местечка для отдыха в центр полигона. Движения сквозят недовольством при каждом новом шаге, и особенно сильно спектр усиливается, когда в поле зрения Рики снова появляется командующий Пак. Вернулся после недолгого перерыва. Все здороваются с ним в соответствии с правилами, отвлекаются от своих дел — лучники ненадолго опускают луки, а мечники оружие, но не Рики. Тот, напротив, стремится впереди всех остальных выйти к стрелам и чем-нибудь занять руки, чтобы усилившаяся неприязнь к Ану после его возвращения не была настолько явной; он даже не здоровается со своим старшим. В отличие от других здесь присутствующих, Нишимура-то отлично знает, из-за кого на окраинах городов от голода и засухи умирают крестьяне, а война, выигрыш в которой мог бы обеспечить их пищей, всё сильнее откладывается. Интересно, как Ану не стыдно после этого появляться перед сыновьями голодающих матерей, смотреть им в глаза, зная, что всё ухудшается лишь из-за его промедлений? — Рад снова видеть вас на полигоне, — достаточно громко отдаёт честь, кланяясь, один из высоких чинов, когда пожимает полководцу руку. — С сегодняшнего дня начнём устраивать общие сборы, — обменивается с ним вежливостями Ана. Головорез же только делает вид, что не смотрит. Он, натягивая тетиву лука, прикрывает один глаз, стараясь игнорировать все устремлённые на него взгляды — концентрируется на стреле. Пускай перед его взором мишень с точно выведенным красным кругом посередине, все его мысли, тогда как должны быть сфокусированы на центровке, заняты Ана Шу, и наёмник сам не замечает, как с цели смещает прицел на знакомое себе лицо черноволосого мужчины. Командующий стоит не так далеко от конца полигона, и именно в этот момент кажется удобной мишенью. Рики никогда не задумывался об этом, но всё происходит впервые. Сколько существует сказок о том, как члены королевской семьи или же другие уполномоченные люди, великие воины, чьё присутствие было не выгодно кому-то во дворце, умирали не на поле боя и даже не от рук палачей, а от… Несчастных случаев. Такого много, оно сплошь и рядом. Однако полководец Анахана почему-то всегда жил, как человек, родившийся в рубашке: смерть снова и снова обходила его, даже когда Нишимуру прислали воплотить её в себе лично, забрав жизнь командующего. Но стать палачом в тот день он так и не смог — вместо этого предал своих погибших друзей-кочевников, и всё ради чего? Чтобы оказаться лишь особо острой частью мебели, на которую все в анаханском дворце боятся случайно напороться? Однажды у Нишимуры был шанс стать исключением из правил вечного выживания Пака, но он его упустил. Одни и те же вещи, делая круг, снова возвращаются, и Рики чувствует неимоверно сильное давление в перебинтованных ладонях, твердящее о том, что круг замкнулся вновь, а его черёд повторить попытку — пришёл. Время сделать то, чего не смог довести до конца в прошлом. Что, если именно так и надо было сразу, а случайность всё нарушила? Спустя десяток лет… Что случится, если перебить вечную идиллию и посмотреть, осталась ли судьба на стороне полководца? Ему сильно везло до сих пор, но он не сможет избегать смерти вечно. В настоящий момент Рики начинает догадываться, что он — имеет достаточно силы, чтобы стать именно тем человеком, кто сдвинет дело с мёртвой точки, и неважно, касается оно чьей-то неуязвимости, судьбы или везения. Наёмник всегда стоял перед развилкой: рушить первое попавшееся в ладони или же обходить стороной в поисках новых жертв. В его руках всё это время было гораздо больше вещей, чем он полагал, и пусть сейчас в них лук и стрела — разве этого мало? Молния не бьёт в одно и то же место дважды, а Нишимура ударит. Острое зрение кочевника позволяет с этого расстояния скользнуть взглядом по открытой линии шеи на расстоянии продолжающего разговор Ана, — под одеждами не видно, надел ли тот тонкую металлическую сетку, которая не позволит ни одному лезвию войти глубоко. Если надел, то, даже приземлись стрела точно в грудь, всё, что она за собой оставит — неглубокую царапину, а подобное не опасно для жизни, хоть и неприятно. Но вне зависимости от того, есть ли на его груди защита — молочная шея с чуть вспухшими от усталости после долгого пути венками — по Ану видно, что он вернулся из дальней дороги — подойдёт ли ей всаженная по самые гланды стрела? От одной идеи об этом дыхание замедляется, а сердцебиение становится более слышным — игнорировать его невозможно. В подобное странное состояние Рики вводит мысль не о стреле в чьей-нибудь шее, а в стреле именно в шее Ана Шу, и остановить этот поток становится всё сложнее, отвлечься и вынырнуть из него невозможно. Если желание отнять чью-то жизнь, отомстив за свои чувства, это вода — то Нишимура теперь дышит ею вместо воздуха. Венки на руках и на лбу, прикрытом отросшей чёлкой, вздуваются, пульсируя, а пока время замирает, наёмник понимает, что, кажется, делает что-то не то. Но всё равно не отводит себя от этого. Для начала Нишимура прикидывает, как мог бы это сделать, прицеливается и представляет, будто уже стреляет. Как если бы всё-таки сделал это много лет назад, когда пришёл к Паку под покровом ночи вместе с другими кочевниками; жалеет ли Рики, что тогда его не прикончил, а наоборот — спас? Хочется убить не Ана, а всё то, что он успел сделать не так, как должен был; перемотать назад, раз уж на то пошло, потому что не так давно он был для Нишимуры… Всем? Всем, что он выбрал, отказавшись от старого. А теперь ведет себя не так, как обещал, когда становился для Ники примером для подражания в самом начале их совместного пути. Вечно целый, бережный Богом человек — насколько и без того красивый станет потрясающим, когда потеряет последние капли крови, отделяющие его от порога жизни, закидывающие за ступень смерти? В воображении всё рисуется в таких ярких красках, что Рики едва ли может разграничивать настоящее от придуманного. Обида настолько сильна, что заставляет самообладание окончательно ускользнуть, только вот из рук Нишимура выпускает не только самоконтроль, но и… Расслабляет натягивавшую тетиву ладонь, не успев сместить примерный прицел. Не случайно отпущенная верёвка подталкивает стрелу вперёд с сумасшедшей силой, не сбивая траектории, ведь та, изначально заданная смертельной — летит точно в командующего. Ведущий разговор с одним из уполномоченных военных с полигона, Пак не ожидает никаких прилётов со стороны — вокруг же, в конце концов, собственная армия, в которой плечом к плечу живут только его люди. Несмотря на то, что в руках брюнета тоже остаётся оружие (опущенный вниз лук с одной вытянутой стрелой) и меч с зелёной фенечкой на поясе, он оказывается совершенно беззащитным. Нишимура, изначально меткий стрелок, не промахивается. Поток воздуха — это то, по чему опытный воин может определить приближение полёта смерти. Однако день с самого утра ветреный — сквозняк играет не на руку, потому что забивается и ноет в ушных перепонках, и, если не произойдёт чуда, на этом фоне будет совершенно невозможно отличить звук, с которым летит стрела. Полководец, не прерывая беседы, пускай его и одолевает странное предчувствие, поворачивается, чтобы проверить подаренный Кимом зеленый талисман, который всюду носит с собой, привязанным к ножнам. И ни то потому, что ещё не время, ни то потому, что молитвы возлюбленного не прошли зря, полководец сдвигается с места, на котором стоял. Делает всего полшага вправо, нагибаясь к ножнам, и запоздало… Сонхун слышит свист ветра, который кажется излишне навязчивым, и в последний момент уворачивается. Жалкие миллиметры, и лезвие проткнуло бы левый глаз, но стрела, за приземлением которой успевают проследить все повёрнутые в том направлении головы солдат, заканчивает воткнутой в деревянный забор за спинами двух мужчин. Вокруг повисает тишина, сбитая лёгкой паникой, потому как становится очевидным — лезвие было адресовано Ана Шу, а не кому-то другому. — Небо… — где-то на фоне слышится, как потрясённый и испуганный собеседник полководца пытается выяснить, точно ли всё обошлось, но мир сжимается в слишком уж узкую точку для того, чтобы хоть на что-то реагировать. Воины начинают метушиться, пытаясь обнаружить источник опасности, но оставшаяся половина видели всё своими глазами; удивительно, что командующий всё ещё стоит, будучи живым и практически невредимым. О, Пак в порядке, ещё как в порядке — но будет ли в таком же теперь другой человек? Потрясённый собственным решением, Рики продолжает смотреть на кровоточащее место, едва ли способный поверить в то, что специально целился в шею, и, если бы не решение Пака в последний момент обернуться, всё закончилось бы иначе. Рики не верит собственным глазам — опускает лук. Нет, он не жалеет о содеянном — это какое-то другое чувство, которое не отменяет истинного: наёмник здорово перепугался самого себя. Того факта, что сделал это, вот рука и дрогнула в последний момент. Представлять и делать в реальности — это разные вещи, но если бы не внимательность и настороженность Сонхуна, то эта стрела закончила бы воткнутой в плоть. И пока все пытаются понять, начать ли им переговариваться или в открытую паниковать, полководец стоит неподвижно — ровно и спокойно высматривает точку прилета. Благодаря чему в толпе мгновенно находит виновника происшествия, ведь Нишимура не удосуживается даже опустить лук: не делает вид, что это был не он или что подобное получилось случайно. По нему, скорее, видно, что случайность как раз заключалась в том, что Сонхун остался жив. Он это серьёзно? Ана только и делает, что смотрит точно на выпустившего стрелу Нишимуру и едва ли может поверить в происходящее. Лишь запоздало чувствует, как сотни мелких кровавых подтёков, словно специально помедлив, начинают струиться с его лица, когда глаза встречаются с Рики — кровь больше не сдерживается, проливается, пачкая скулы и подбородок. Рука как-то сама тянется к лицу, и только сейчас он позволяет себе выдохнуть, нащупав влажные дорожки. Капля за каплей скатываются вниз, наконец позволяя убедиться в том, насколько длинная и глубокая линия пореза: пускай командующий Анахана успел увернуться, в мгновение пролетевшая мимо стрела успела зацепить его щёку, оставив рану. А тот неоспоримый факт, что она была выпущена Нишимурой, переносит травму скорее на сердце. Пока Сонхун пытается с этим смириться, метаясь между ответным гневом и неверием, десятки солдат, параллельно служащих не только в активных войсках, но и в королевской охране, тут же бросаются к головорезу, чтобы того схватить и обезвредить, но Ана, всё это время сохранявший молчание, наконец его нарушает, рявкая такое громкое, что каждый из присутствующих на полигоне содрогается: — Отставить! — выдаёт Пак. — Это приказ. Ни пальцем не прикасаться к О Шу. Все так и застывают на месте, и о том, что вместе с телами живых людей не застыло ещё и время, можно сказать только по продолжающему раздувать рассыпанные пряди отросших волос наёмника ветру. Сонхун остаётся на всё том же расстоянии и продолжает смотреть ему прямо в глаза, словно выискивает в них сожаление или хотя бы намёк на то, что это, пусть даже спланированная, всё равно была ошибка — Рики не удержал себя в моменте. Однако правая рука всей той холодностью и высокомерием, что читаются на его лице, говорит об обратном.

***

Ночь опускается на землю, охлаждая дюны песков и дворцовые плиты. Ставни покачиваются, надрывно скрипя, но на этот раз не из-за одного только ветра. Скукоженные пальцы с дрожащими костяшками и вздутыми от давления венками стараются зацепиться за очередной выступ на кирпичике — дрожат на кончиках, вот-вот рискуя сорваться, но последний рывок приводит не к падению вниз, а к резкому подъёму. Ладони наконец зацепляются за последнюю сцепку из кирпичей и, вобрав в себя всю возможную силу — поднимают за собой и висевшее над пропастью, под которой находились лишь десятки этажей и искусственный сад, тело. Один шаг не туда, и оно бы уже валялось где-то внизу. Но не в этот раз. Мужчина на фоне гигантской луны в полнеба, едва ли дыша, наконец переваливается через балкон, запоздало вспомнив, что, мягко говоря, недолюбливает высоту. Тут же падая на балкон, он не спешит осматриваться: валяется на ещё не успевшей остыть плитке и с замиранием сердца засматривается на огромный белый шар, что виднеется сквозь пропуски между перилами. Здесь она, вроде бы, та же, но почему-то кажется какой-то другой. Как будто в Ёнине существовала какая-то своя, отдельная луна, а в Анахане — настоящая. Полководец закатывает глаза и, надрывно выдыхая, наконец поднимается. Пока что сопоставлять реальность со скоростью происходящий событий получается мало — уже сейчас он на этапе, когда не может поверить в то, что действительно пробрался в анаханской дворец. Мог ли прежде командующий Ёнина подумать, что это вообще возможно? Присутствие Чонвона наталкивает на странные подвиги, потому что, будь Сон один, в своём уме бы прикинул «так и сяк», но вряд ли бы полез напролом. И сейчас явно не время наслаждаться ясностью ночи над головой, представляя себя на месте какой-то асэйской принцессы. Чонсон в этом дворце, фактически, в роли проворного вора: если доберётся до того, что ищет, это даст их армии большой перевес, и останется только вернуться в Ёнин живым, чтобы обо всем сообщить, после чего повести свою армию в бой более подготовленной. Ранее дорога вдоль стен привела не к чужим покоям, а к какому-то зазору на балконе: была надежда, что в ночное время никто не будет проходить мимо и, соответственно, не увидит два силуэта. В Анахане охрана не настолько усиленная, как в Ёнине — им, будучи настолько мощной державой, не от кого защищаться: головорезы из пустыни точно уверены, что никто не будет настолько абсурдно самоуверен, чтобы на них нападать, вот и не ставят слишком много стражников на ночные дозоры. Справедливо, потому что Сон с Воном — первые ёнинцы, которые здесь оказались, а вот анаханские подосланники точно лазили по эсэйскому дворцу не один раз. Пак, привстав на коленях, осторожно переклоняется через перила ограждения, через которое только что перелез, чтобы найти чужой силуэт на том же месте, на котором оставил пару минут назад — и сразу же на него устремляются сияющие даже на таком расстоянии пары глазок-жемчужин. Вон так и остаётся стоять внизу с закинутой вверх головой, и, когда их взгляды встречаются, осторожно кивает старшему, давая добро. — Я попробую обойти. Расстояние не настолько высокое, чтобы задыхаться от ужаса, но умереть после падения с него вполне реально, да и Вон с Земли выглядит предельно маленьким. Чонсон, оценив окрестности, в которых очутился, мигом прячется за балконным ограждением, чтобы никто не увидел его с соседней смотровой башни. На их с Чонвоном везение, ткнув пальцем в небо и выбрав случайный балкон, ёнинскому командиру повезло высадиться не на том, который привёл бы к чьим-то покоям, а там, где выход вёл к открытым коридорам. Они и были нужны. Вот так Пак, скрываясь где-то за перекладинами, медленно пробирается внутрь. За его спиной, помимо рваных после нелёгкого пути тёмных одежд, развеваются ещё и шторы, взмахнувшие в воздух от порыва ночного ветра. На этом его подъем не подходит к концу, ведь Чонвон до сих пор остаётся стоять где-то снаружи. Сон стремится отдышаться и осмотреться прежде, чем помочь младшему попасть к себе: перемещаться по не изученной местности в одиночку гораздо удобнее, особенно, если только её изучаешь, а Вону с Соном негде достать ни карт, ни попутчиков, рассказывающих, где и что тут лежит. Вместе будет сложнее прятаться и быстро реагировать, и когда они окажутся вдвоём, способность фокусироваться здорово пошатнётся у самого Пака — и вместо того, чтобы смотреть по сторонам, Чонсон будет смотреть на Вона. Руководствуясь именно этим, пока мальчишка, прячась меж огромных белых колонн анаханского дворца где-то внизу, ждёт снаружи, полководец прочёсывает дворец самостоятельно, чтобы примерно прикинуть, как устроены явные ходы и где именно им удастся переждать в случае, если натолкнутся на дворцовую охрану. А затем, когда всё разнюхает, Пак попытается пустить к себе Чонвона. Мужчина, держа в голове гибкий план, не спеша бродит по абсолютно незнакомому месту, и, пусть рискует, умудряется преодолеть несколько этажей незамеченным. Было бы славно, найди он какую-нибудь лазейку, через которую можно было бы провести слугу, не заставляя того рисковать жизнью, карабкаясь по зацепкам на стенах: Вон, в силу своей ненатренированности, не смог бы осилить такую задачу, как подъём по отвесной скале стене, на которой едва ли есть, за что зацепиться, вот и полез первым полководец. Если найдёт запасной выход для прислуги или какую-нибудь дверь на нижних этажах, заботливо проведёт его через неё. Когда Пак спускается в самый низ, пару раз чуть не попавшись на глаза часовым, среди кучи запертых комнат наконец находит ничем не огороженную местность, и, воровато оглядываясь, без лишних раздумий направляется к задуманной точке. Что ж, кухня на цокольном этаже. Она заинтересовывает вовсе не из-за своей пустынности, а скорее из-за расположения и открытости. Низкий проходной этаж, на который проще всего пробраться. Чонсон догадывается, что где-то здесь должны быть ходы, по которым в царские хоромы завозят продукты, стремясь как можно быстрее их приготовить (вряд ли же на такой жаре что-то особо долго хранится) и, раз уж их конечная место назначения — кухня, то вряд ли кучу провианта будут перевозить у всех на глазах, таща через главные ворота. Скорее всего, к кухне будет отдельный ход, ведущий к выходу наружу — создан для пользования поварами. Ища в кромешной темноте что-то, похожее на подвальное помещение, ёнинец практически врезается в поднос с разложенными на нём сухофруктами — вовремя останавливает тот от падения со столешницы краем рукава, до крови прикусывая нижнюю губу в попытке замолчать всякие ругательства и уж точно не издать лишних звуков; это у него чудом получается. А если бы упал поднос, проснулся бы не только один дворец, но и целая страна — тогда бы они с Чонвоном точно никуда не сбежали. По велению того же чуда находится и дверь, ведущая в коморку. Раз здесь есть сухофрукты, то есть и место под открытым солнцем, где их сушат — какая-нибудь из дверей точно ведёт на улицу. Пак сильно рискует, когда без лишних предварительных раздумий, нащупав ручку, дёргает её вниз. Пришла очередь оказаться во дворце Чонвону, успевшему заскучать в искусственных кустах где-то подле ворот. Командующий, еле отыскав его неподалёку, впускает мальчишку в тот самый найденный ход с довольным лицом, после чего тут же возвращает на дверь коморки отмычку, чтобы никто не понял, что она открывалась кем-то посреди ночи. Так они и оказываются внутри логова врага вдвоём, и времени на поиски самого нужного у них не так много: забавно только, что нужное для Сона и Вона сильно отличается. Кусок папируса и целый человек — это не одно и то же. — Нам придётся действовать тихо, — произносит Чонвон очевидное, но, похоже, не для всех: — Я тебя умоляю, — поправляет волосы Пак, пока выходит с ним из тени, следуя плечом к плечу — из подвала к кафельному кухонному островку, на котором, как правило, разделывают мясо и другие блюда, которые требуют резки острейшим ножом, — в это время здесь никого, скорее всего, не будет. Кухня — отличное место, чтобы переждать. Сюда даже не будут ходить часовые. — Почему вы так решили? — Ну… — неловко чешет затылок командующий. — Когда я служил в охране по молодости, тоже ходил на кухню ночью только поесть, но явно не искать затаившихся подосланцев… «Ага, халтурил, значит» — щурится этой мысли Вон, но вслух так и не произносит. Не стоит забывать, где выделенное ему место: у слуги, пусть даже возлюбленного, не должно быть столь ярого личного мнения. Они сильно рисковали, пробираясь сюда, и рискуют до сих пор, так сильно задерживаясь, но причин точно больше одной. Чонвон, бесспорно, высматривал свои личные цели, когда уговаривал командующего сделать это на общее благо, но коллективная выгода звучала примерно как: «посмотрим на логово врага изнутри и решим, насколько они подготовлены уничтожить нашу страну»; имелся в виду, конечно же, Ёнин. Так и было решено, что, поскитавшись по дворцу, если не заметят ничего странного по пути — отправятся на поиски военной базы на его территории, чтобы оценить, как идёт подготовка асэйцев, а главное — к чему. Если анаханцы настроены серьёзно, то должны были расчерчивать тактику для наступления — а Паку будет гораздо проще соображать, как от неё отбиваться, если он заранее будет знать, что та из себя представляет. Он так же хотел бы понять, насколько сильны последствия засухи и голода. Отсутствие нормального питания может сильно переменить позиции в считанные секунды. Настигнувший голод мог сильно их подкосить, поэтому Сон понимает и тактику Хисына: ждать и сопротивляться столько времени, сколько будет достаточно, чтобы враг умер от недостатка еды, не получив эсэйских запасов. Настоящие позиции должны быть расписаны в документах с планировкой и тактикой, а непонимание анаханского — не проблема. Паку просто придётся захватить важный папирус с собой, чтобы уже в Ёнине показать чтецам с чужестранного; они должны помочь расшифровать. Ну а Чонвон думает только о том, как отыскать в этом дворце Н… — Что у вас с губой? — резко тормозя, обращает мальчишка внимание на выступившую кровь на лице командующего, и сам того не поняв, непроизвольно тянет ладонь к чужой губе, тут же касаясь красной капельки кончиком пальца. — За пару минут вы что… Успели с кем-то подраться? — матиец заметно переживает, ведь последнее, что он сегодня планировал — это оставлять в этом дворце намёки об их присутствии, но Сон спешит ответить: — Я чуть не перевернул поднос и… — не особо старается подбирать слова старший, — перенервничал. Чонвон не особо тактилен по своей природе — кошка, которая изгибается против гладящей её руки и приходит лишь иногда, под настроение. Сон, вроде бы и привыкший к его необъяснимым приступам нежности (которые никогда не приходят, когда их ждут, но вот в неожиданные моменты — тут как тут), вздрагивает от ощущения прикосновения. И эти глаза-блюдца, светящиеся в темноте, как у самой настоящей городской ёнинской зверушки… Они застывают, рассматривая друг друга, и кто знает, сколько бы ещё простояли в столь неопределённой позе, если бы не звук шагов где-то поблизости. В округе слышится эхо, разносящееся от чьих-то сапог. Пак не знает, куда им бежать, но почему-то он со спокойствием, инстинктивно тянет руку к Чонвону, чтобы, пригибаясь, утянуть его за собой. Им удаётся спрятаться за той самой кухонной стойкой для нарезки, но, увы, под ней никакого пространства — лишь деревяшка и медь, из-за чего на них можно будет наткнуться в любой момент, стоит только обойти островок, но других вариантов в столь короткое время не появится. Старший переглядывается с младшим, и, когда замершие, как каменные извояния, двое продолжают вслушиваться в звуки шагов — убеждаются в том, что человек следует на кухню. Заподозрил ли кто-то об их визите и целенаправленно ищет, или же… Кого-то одолела ночная… Жажда? Чонвон напряжённо переводит глаза на место, на котором появляется вырастающая поблизости тень, и им с Чонсоном остаётся только слушать, как кто-то стучит открывающимися и тут же обратно закрывающимися дверцами шкафов. Судя по тому, как спокойно ночной посетитель двигается, он явно находится не в поисках врагов, а стремится отыскать нечто съестное? В открытом доступе, конечно, вряд ли найдётся что-то кроме закусок, но стражник (или кто это ещё может так по-хозяйнически топорщить шкафы?) рыскает с таким упорством, как будто его устроят и жалкие остатки закусок. В конце концов в ход идут найденные на дне какого-то ящика вино и сухари — остатки от нормальных булок, которые от дневной температуры скорее предпочли скукожиться; выбрасывать их было жалко, а вот ночной голодающий… Запихивает в обе щеки всё, что видит, быстро запивая всё спиртным. Сначала Вон смотрит точно перед собой, не рискуя высовываться из укрытия, ибо любое неловкое движение может привести к тому, что их с Чонсоном пока ещё выгодная позиция за островком будет сдана с потрохами. Но ни то интерес, ни то предчувствие, кричащее «ты обязательно должен взглянуть хотя бы глазком!» — заметно пересиливают. Он будто бы чувствует, что ему ничего не угрожает, пускай это тот ещё бред, а Вон находится в опасности столько же времени, сколько в этом дворце. И сейчас совсем не время для слабостей перед любопытством, но мальчишка сдаётся, решив выглянуть буквально на мгновение, после чего спрятаться обратно. В надежде на то, что его глаза случайно не столкнутся с обитателем дворца, наклонивший корпус вперёд Вон ощущает, как его окатывает волной из знакомого чувства. И именно так, всего на секунду выглянувший Чонвон… Замечает Нишимуру. Как могло получится такое, что из всех мест во дворце головорезу приспичило прийти именно сюда — именно тогда, когда на кухне прятались Чонвон с командиром Ёнина? Чувствовал ли он тоже присутствие чего-то своего? Надо же, и правда, как было обещано — притянулись друг к другу магнитами, а Вон и сам не понял, как быстро сдержал данное головорезу (хотя вернее будет сказать взятое с него практически насильно) обещание. Вернуться. Получилось это быстрее, чем ожидалось, вот только радости мало, потому как матиец не рассчитывал на наличие Чонсона во время их с Нишимурой воссоединения. Уж точно не надеялся на то, что окажется между двух в один момент. О нет, столько Чонвон не осилит. Пока за спиной собственное дыхание пытается контролировать ёнинский командующий, всего в одном повороте от матийца возвышается тёмный силуэт, по которому сразу же становится ясно: одно неловкое движение, и острый слух наёмника тут же зацепится за затаившихся незваных гостей. Вон не знает, почему, но по не свойственному Рики темпу шагов и в принципе взбалмошности его движений, чувствует, что наёмник не в себе. В таких ситуациях, наверное, лучше не ждать, пока тебя найдут и вытрясут всю душу, а действовать на опережение самому — да, Вон понимает, но пока ещё не представляет, как должен это проделать; секунды продолжают утекать сквозь пальцы. Чонвон, когда было решено выдвигаться в анаханский дворец, рассчитывал на то, что отыщет О Шу и попросит у него покровительства. Помощи, на которую тот согласится, даже если придётся делить её на двоих, и помогать не только матийцу. Парень надеялся на то, что чувства кочевника настолько сильны, что тот закроет глаза на его сопровождение: даст еду, кров, расскажет о том, что творится на стороне Асэ, а затем поможет добраться домой. В общем, поможет всем, чем сможет, потому что захочет — Вон есть Вон. Может быть, думая о Рики, как о человеке, который единственный, кто способен ему здесь помочь — матиец не ошибался, но обстоятельства выкручивается не самым выгодным образом. Потому что пока «Вон есть Вон», Чонсон — это в первую очередь командир Ёнина, враг номер один. И пусть этот момент идеальный для того, чтобы подняться и выкрикнуть «Рики!», после чего подбежать к нему и отвлечь от всего лишнего сбивающими с толку объятиями — Вон, почему-то, не спешит предпринимать никаких шагов. Что-то его одёргивает, и не трудно догадаться, почему. Когда оказываешься между двух огней, которыми собираешься сжечь целые поселения — не желаешь позволять потухать ни одному из них раньше времени; даже если это случится в конце, сейчас рано лишаться хотя бы одной из двух поддержек. Чонвону нужен очень сильный пожар, да, но позже. Пак и Нишимура для Яна в настоящем как держащий всю землю фундамент, но всего одна ошибка, и под ногами разрушится всё то шаткое и не очень, на чём он стоит. Если позволит их встрече состояться, Вону стоит кое-как выиграть время, чтобы за несколько жалких секунд, пока они оба звереют, объяснить, что вообще происходит, и почему убивать прямо на месте — не лучшая затея. Получится ли? Результат не очевидный, и не то чтобы Чонвон был так уверен в своей способности убеждать, когда это не терпящие друг друга противоположные силы. Ах, подождите… Чонсон же до сих пор полагает, что Нишимура мёртв. У Чонвона вот-вот взорвётся голова. Он, замерший на сгибе островка, продолжает представлять себе эту ситуацию и обрисовывать её с разный сторон, но с течением секунд всё больше понимает, что затея обречёт всех их на неоправданный риск. Пока Нишимура жует сухари из шкафов, Чонвон вот-вот сожрет свои ногти. Есть надежда на то, что Сон и Рики настолько погружены в Вона с головой, что ради него умерят свой пыл, что прислушиваются к любой его просьбе вдвоём, однако. Так же есть не меньшая вероятность того, что ненавидящие друг друга, но влюблённые в Вона двое мужчин, если только узнают, что он играет на два фронта — переубивают не только друг друга, но и его прихватят с собой, чтобы вариться в одном котле. Что ж — нет, риск не оправдан. Земле пока что рано видеть свой конец после столкновения двух комет, а Чонвону умирать до того, как увидит падание Ёнина и Анахана по-отдельности, так что следует повременить со знакомством двух врагов в роли любовников Вона, и придумать что-то другое. Пак к этому времени уже начинает посматривать на обернувшегося Вона с намёками в глазах, которые юноша читает и без помощи букв, мол: » — Он здесь всего один — может убьём его и побежим дальше?» — так и мелькает в приподнявшейся вверх чонсоновой левой брови, потому что он не видит, кто находится меньше, чем в метре от него. И потому, надеясь продлить его незнание, Ян спешит одёрнуть Пака, покачав головой с безмолвным: » — Нет, давайте прятаться до конца, не оставляя за собой трупов — во дворце не должно быть ни намёка на то, что наши ноги здесь были», — читается по губам. Рики тем временем продолжает агрессивно поедать найденные в шкафу булки, ни о чём не догадываясь, раз с головой погружен в собственную драму, о которой Вон пока что не знает в подробностях. От хруста засохшей корочки, наверное, думается лучше, хотя с этого места вряд ли Ники сумеет объяснить матийцу, что ест, только дабы не скатиться в яму, в которой придётся запивать горе и злость — Нишимура не хочет пьянеть в эту ночь, потому как в её течении ему придётся думать на трезвую голову. Причина этому по-прежнему одна, и носит человеческое имя. Интересно, как бы пока ещё не знающий главного Чонвон засмеялся, если бы узнал о том, что причиной появления тупика, в который пришли Ана Шу с его правой рукой, Нишимурой, является тот самый Ким Сону, за которым сам матиец повсюду гоняется, чтобы перетащить на свою сторону силу смерти? Однако на данный момент Ян думает о другом, так сказать — стремится решать проблемы по мере их поступления. Это Сон — тот, кто убил Рики, и вряд ли он сам в курсе, что наёмник выжил в тот день, так ещё и благодаря рабу. Пак точно уверен, что никогда больше в его жизни перед взором не встанет проблемы под названием «О Шу», и лучше бы Пак Чонсону продолжать в это верить, не поддаваясь потрясениям большим, чем то, что им с Чонвоном уже пришлось пережить в мёртвом лесу. Чонвон делает всё, чтобы заставить его не поворачиваться, а продолжить сидеть в засаде. Поэтому скрипящему зубами Вону приходится убедить полководца не высовываться, и так они, в итоге, перемещаются под островком параллельно с тенью наёмника, кружащего по кухне. До тех пор, пока не: — Господин, — слышится со стороны лестницы, и наёмник отвлекается от еды и того направления, в котором следовал; к счастью не настигает спутавшиеся ноги матийца с ёнинцем. Он отходит на голос появившегося перед ним советника. — Я вижу, что вы заняты. Прошу прощения, что отвлекаю вас, но… На удачу Чонвона, советник не обращается к нему, как к «О Шу», а Рики, находясь в том ещё раздрае, молчит, и потому Чонсону не выпадает возможности даже узнать его по рангу или по голосу. — Пожалуйста, пройдите со мной. Есть один человек, который хочет вас видеть. Нишимура бросает всё то, что держал в руках и медленно покидает помещение, следуя за мужчиной. Не задаёт вопросов, потому что и без всяких ответов догадывается, кто и зачем позвал его к себе посреди ночи. Он же этого ждал. Казалось бы, главная и самая разрушительная угроза, которую не получилось бы миновать после всего одной встречи, обходит стороной — как ураган в последний момент меняет свой маршрут, накатывая на другие земли. Однако выдыхать с облегчением рано. Только Вон с Соном собираются поменять место засады, как на территорию кухни снова кто-то заходит, но это уже не советник и не наёмник — темп шагов отличается. Это Вон понимает в последний момент, когда становится поздно отговаривать ёнинского командира от совершения глупостей. Решить бы свои проблемы… Мальчишка, так и продолжающий сидеть под комодом островка, медленно поднимает голову, поняв, что силуэт одного из незнакомых анаханских страж стоит прямо над ним. Чонвон забывает, как дышать и глотать, но, когда пытается нащупать руку Сона близь своей и найти в ней спасение, ладонью упирается в холодный кафельный пол. Вот как, оказывается, легко попасться — Вон заметил чужое присутствие позднее, чем заметили его. Убегать или бросаться со стремлением расцарапать чужое лицо в мясо — хороший вопрос на «подумать», только вот у мальчишки нет ни времени, ни сил для осуществления второго. Матиец не успевает даже выругаться себе под нос, как, чувствуя, что его с секунды на секунду схватит уже тянущий к нему руки враг — прикрывает глаза, надеясь не чувствовать подробностей этого момента. Но не успевает Вон даже ощутить на себе прикосновения жёстких пальцев-капканов вражеского охранника, как его ушные перепонки содрогаются от странного звука чугунного грохота. Сон, первым выпрыгивая из места их прятки, ударяет мужчину в тёмных одеждах кастрюлей. Где он вообще её взял?.. А, так вот почему Вон не почувствовал его ладони рядом со своей — она была занята вещью поважнее, тут уж Чонвон признает расстановку приоритетов. Впившийся пальцами в края чугунного котелка, который весит заметно больше меча и не имеет острых краёв, но само его существование вселяет уверенность в то, что любую тяжелую вещь можно использовать, как оружие, Пак находит самый быстрый способ избавиться от угрозы. И не прогадывает, потому как от силы удара по лицу мужчина, не выстояв, тут же валится, пусть и не замертво — неприятное падение обездвижит его на достаточное количество времени. Из-за звука ударившегося об чей-то череп чугуна по позвонку Вона проносится тремор, как будто он чувствует это на себе. И, дёрнувшись, недобро смотрит на полководца. Тот же не понимает причину недовольства во взгляде, ведь всего лишь спас Вона от очередного выблядка — почему-то на чонсонова личного, дайте-ка напомнить между делом, слугу — всякие левые мужики слетаются, как на мёд, а позволять трогать своё Сон не намерен. А по поводу того, что в его руках оказалась чугунная кастрюлька… Ну а что? Убивать на чужой территории, раз не желаешь оставлять следов, нельзя, а что тогда ещё делать? Каким бы крутым командующим целой армии ты ни был, надо еще быть изобретательным. А кастрюля — единственное, что выглядело убедительно. — Быстрее вставай, Чонвон-а. После свершенного, схватив Вона за руку, Пак уносит ноги с этой злосчастной кухни — с ближайшей двери было удобно заходить, но, поскольку отсюда не видно, что творится в коридоре, задерживаться подле островка — не лучшая идея, вот полководец и уходит вместе с мальчишкой. А когда они тормозят подле ближайшего угла, на жутко укоризненный взгляд слуги, держащегося за ноющие колени, старший произносит: — Что ты так на меня смотришь? — А где мы теперь будем прятать его тело? — Нигде, — отрицательно качает головой Сон, — от него за тысячу ли веет запахом перегара. Скорее всего, когда проснётся, он и не вспомнит того, что с ним произошло. Если и вспомнит — выпившему не поверят. Сомневаюсь, что он знает нас в лицо и точно может сказать, что мы были ёнинцами, — в подтверждение собственным словам Пак указывает на выкрашенные в чёрный волосы, и Чонвону приходится с ним согласиться. Матиец, конечно, переживает, что от любого неосторожного шага их могут если не сразу обнаружить, то начать искать по дворцу, но учитывая, что сейчас ночь, о случившемся узнают не раньше утра, а они бы и так не смогли провести здесь много времени — дело остаётся за малым. Вон должен найти того, кто окажет ему поддержку, а Чонсон раздобыть то, что хотел. — Думаю, нам снова придётся разделиться, — поэтому он спешит это предложить. — Ты уверен? Вон коротко кивает, настаивая на удобном для себя решении: он должен догнать Нишимуру и поговорить с ним наедине, пока рядом не будет Сона; нужно всеми силами избежать их столкновения. — Вам стоит пойти туда, куда собирались изначально, а мне не мешать вам. Думаю, что военная база находится на территории дворца, — кивает мальчишка, — следуйте туда, а за меня не волнуйтесь. Паку есть, чем здесь заняться. Чаще всего, при построении военной стратегии делают чертежи, потому как не все рядовые обучены чтению. На это командующий Ёнина, не понимающий анаханского, и рассчитывает — что поймёт, что попавшее в его руки верно, по рисункам. Он знает, что документ с планом обязательно должен присутствовать, если Анахан решил нападать, это простое правило военных старшин — в Ёнине тоже на время планировки складывают стратегические чертежи — их и утверждают на военных советах, или же меняют перед получением печати, если хотя бы один военный старшина не дал согласия. Без этого наступления не будет. Паку это необходимо, но разве он может отпустить слугу ходить по дворцу одного? Странно, что Вону вообще куда-то надо отдельно. Интуиция Чонсона не подводит его, но он ничего не может сделать со своей верой в слова Вона — обманывающийся обманываться рад. Единственное, что он спрашивает, схватив мальчишку за плечи, пока по-прежнему не желает выпускать того из рук, это: — А куда пойдёшь ты? Чонсон в курсе, что нужно ему в этом месте, но вот насчёт Вона — понятия размыты. Какой интерес здесь может преследовать обычный слуга? — А я… Я постараюсь прочесать дворец. Вдруг найду что интересное? Какие-нибудь документы на всеобщем, или же… — на лице Чонвона появляется едва ли заметная оттепель, однако тень этой улыбки оказывается не больше оскала, стоит только произнести: — Ким Сону. — Лекаря?.. Чонсон, наверное, об этом ни разу не задумывался, хотя сам представлял себе момент, когда встретит того, кого с самого начала окрестил предателем, лично. С Сону не виделся достаточно времени, но гнев от этого меньше не стал. Только сейчас на полководца Ёнина лавиной сходит осознание — спустя столько времени они с Ким Сону снова оказались в одном дворце, пусть и не в эсэйском. Вон знает, куда давить — как чёрная вдова стягивает все нити к центру паутины, чтобы соединить тех людей и события, которые повернут всё в нужную ему сторону. Собственное нутро подгорает от осознания того, как это отвратительно и мелочно, но не Вон такой, а мир, и он… Всего лишь его дитя. Судьба сделала его таким — вынудила. Зато до триумфа остаётся ещё чуть-чуть. Натравить друг на друга одних людей, а других напротив — уберечь от встречи, ту отсрочив, и всё готово. Чего только стоит вспомнить всю ту злость Сона и переговоры рабов: люди верили, что Ким ушёл к врагам сам, пускай те и требовали соблюсти свои условия за его возврат. Вон в курсе о том, что полководец Ёнина ненавидит этого мальчишку — впрочем, как и многие другие обитатели ёнинского дворца, который Сону предпочёл заменить анаханским. Хотя бы здесь, наверное, его жалуют. — Если честно, я думал о нём с самого первого момента, как предложил пробраться в Анаху. Ходили же слухи, что нашего лекаря держат здесь. Почему бы нам не проверить, в каких условиях, да и как вообще он поживает? — и, заметив, что попал в точку при виде призадумавшегося лица полководца, Вон продолжает развивать мысль: — Мы сможем раз и навсегда убедиться, правдивы ли слухи. Вашего присутствия он может испугаться, но я-то по-нормальному с ним поговорю. Так и пойму, находится ли он здесь по своему желанию. Если слухи лживы, и его действительно держат насильно — это наш шанс вернуть его домой. Подумайте сами, — крепче сжимает в миг схваченную руку полководца матиец, чувствуя, как закипает кровь от складывающегося пазла; его план становится всё более отточенным, вырисовывается на глазах: — А как же мы можем… В преддверии войны столь просто отказаться от оружия массового поражения? Ким Сону может стать как нашим спасением, так и ключом к гибели, так что проблему нужно будет решить, пока мы здесь… Пак поджимает губы, но не отрицает правильность воновых слов. — И где ты будешь его искать? На это Вону не придётся искать отдельных ключей. Он и сам не понимает, каким именно образом это работает, но сила жизни и смерти тянутся друг к другу магнитами, и, хочет того или нет, просто следуя за мелькающими на периферии духами бабочек, рано или поздно Чонвон выйдет на Ким Сону. С недавних пор матиец понял, что их видят только они с Сону — в глазах прочих людей такого количества мотыльков не существует. Бабочек наблюдают лишь носители божественной силы, потому что они — часть пыли, в которую та рассыпалась. — Мне будет достаточно походить по дворцу, — пожимает плечами слуга. — Сомневаюсь, что пленника вроде него будут держать в темнице, а людей с бессонницей найти проще всего, ведь по ночам их никогда не бывает в своей постели. Такое уже случалось прежде. Сону находил себе кучу проблем, просто гуляя по ночам, где не следует.

***

Прошло не так много времени с тех пор, как Сону вернулся из Инанна вместе с Аном, но, по понятным причинам, их общение затихло в тот же момент, как ноги переступили порог дворца, как будто и не было всех тех ежедневных утренних объятий. Однако с недавних пор Ким понимает, что холод и сдержанность Сонхуна — это не больше, чем его попытки держать лицо и не выдавать ничего лишнего перед жителями дворца; они с Паком разбегаются по разным углам, стараясь не давать никому намёков. Именно так, на протяжении нескольких дней, Соль и мирится с тем фактом, что командующий даже не поворачивает голову в его сторону, а с наступлением ночи, когда дворец проваливается в сон, Пак сломя голову мчится к нему на балкон. Сегодня — один из таких моментов. Сону ждёт его на их любимом месте уже несколько часов, и, услышав знакомые шаги да завидев родной силуэт выходящим из тени, мальчишка едва ли не вскрикивает. Сердце ощутимо проваливается в пятки, стоит только заметить перевязку на лице брюнета, и Сону, побарывая желание с разбега обнять (всё-таки следует сохранять расстояние для мер предосторожности), подбегает к старшему. Останавливаясь в полуметре от Ана, с волнением всматривается в относительно свежую ранку. Насколько она глубока, раз её даже пришлось перевязывать полевым бинтом, который предназначен для раненных конечностей? — Что-то случилось? — не медлит младший с вопросами, потому что, в отличие от того, что было в прошлом, как (отчасти) законный муж чувствует себя в полном праве беспокоиться за здоровье супруга. Нет, неважно, как с годами будет видоизменяться внешность Сонхуна и сколько новых ран он получит, а сколько из них так и останутся шрамами — от этого он никогда не станет менее красивым в глазах Кима, только вот беспокоит само осознание: Ана не покидал дворец за последние дни, так где же это могло произойти? Неужели кто-то посмел позариться на святое и пошел на самого командующего, находясь в стенах Анахи? Сону даже представить сложно, что это должен быть за человек, раз хватило наглости и мужества — покушение на полководца это же дорога в один конец, но что-то Ким не слышал, чтобы во дворце готовили казнь или устраивали какой-то другой кипиш. Нежели тот человек остался безнаказанным и продолжит служить, как ни в чём ни бывало, или же Ана сразу его прикончил? Последнее сомнительно. А если это кто-то высокого поста? Но если бы захотел, Сонхун мог бы отстранить кого угодно, но. Не стал? Сону не нравится, как звучат собственные догадки. Над их головами застывает чуть прикрытое двигающимися тучами полнолуние, находя своё отражение в широко раскрытых карих очах мальчишки — он всё не может отвести их от старшего. Сонхун, любуясь своим солнцем, мычит раньше, чем покачать головой, потому что не хочет заставлять младшего волноваться о «пустяках», коим является странное поведение Нишимуры — да, у него, бывало, срывало крышу и раньше. Не в таких масштабах, конечно, но Пак догадывается, почему всё зашло настолько далеко. Нет смысла обременять этим знанием Сону: всё равно Ким не сможет сделать ничего, кроме как мучиться переживаниями и извиняться за то, что не способен помочь. Паку не нужно видеть его заплаканным или расстроенным, так что он бы миновал этот диалог — жаль только на лице всё написано в прямом смысле слова, и скрыть это уже не получилось. Сону, всё-таки, военный лекарь, повидавший достаточно — и сразу же может прикинуть, чем именно можно было оставить такую царапину. Поэтому лучше командующему не пытаться придумывать никакого бреда из серии «споткнулся и напоролся на искусственный куст». — Ничего особенного, — вместо того, чтобы лгать, с ходу Пак пытается закрыть тему, — и серьёзного тоже. Но Сону начинает угадывать почти с самого худшего варианта, потому что не чувствует, что после увиденного сможет успокоиться: — На вас напали?.. — Нет, Соль-а, всего лишь пара рабочих моментов на полигоне. Какие, однако, вопиющие «рабочие моменты». Не равнодушное сердце всегда чувствует острее, поэтому Ким угадывает с первого раза, пускай не имеет никаких оснований считать, что: — В вас выстрелил кто-то из солдат…— звучит он скорее утвердительно, чем вопросительно — обреченно. Не потому, что так проницателен; просто случилось нечто, чего Ким боялся, ещё перед их отъездом стоя на балконе в Инанне. Предполагал, что рано или поздно появится кто-то наблюдательный, а проблемы полководца во дворце будут расти не по дням, а по часам, но Пак успокаивал его словами, что знал, на что шел, когда вел его под венец. Знать-то знал, но… Чёрт. Переживать на себе ещё как-то можно, но наблюдать за тем, как страдает твой близкий человек — непривычно для Кима, и это чувство ему явно неприятно. Полководец мог бы соврать, но его молчание расценивается, как подтверждение, и потому Ким с надрывом выдыхает, догадываясь, что к чему: беспокойное воображение само дорисовывает подробности момента, в который в Пака прилетело лезвие, скорее всего, стрелы. — Я подозреваю, что кто-то знает о наших встречах, — командующему приходится прояснить. — Тот человек, может, о чём-то догадался, но уверяю, он не целился специально, а просто задумался и промахнулся. — Разве солдаты так могут? — кривит лицом Ким, из-за чего на его переносице собирается непривычно много забавных складок; полководец едва ли сдерживается, чтобы не протянуть руки и не разгладить неровности. Не стоит позволять себе лишнего, пока мальчишка расстроен — сейчас не до старческих поддразниваний. — Я ни за что не поверю, что это было случайно, — голос Кима продолжает звучать решительно, зло и расстроенно, потому как ему, пусть он и не имеет ни на что права в этой стране, хочется вступиться за Ана. — Тем более в анаханской армии… — Соль-а… Хоть помощь и защита всегда нужны Сону, он, ослепленный чувствами, сам готов защищать. — Если кто-то о чём-то подозревает, то нам нельзя давать поводов думать, что догадки верны, — пытается он образумить брюнета. — Будьте заняты, сделайте вид, что меня здесь нет… Сону, заметив ускользающее внимание Пака, который, кажется, воспринимает всю эту ситуацию недостаточно серьёзно, словно верит, что разберется сам и без дополнительных мер — протягивает руку и с сожалением касается к его раненной щеке, мягко поглаживая кончиками пальцев. — Я не хочу, чтобы что либо вам угрожало. Нам придётся залечь на дно… Хотя бы ненадолго. Киму больно от осознания, что Пак должен страдать от подобных притеснений своими же людьми только потому, что откладывает даты начала войны, и то, всё делается из-за Сону… Чувство вины по-своему режет, но в то же время Ким понимает, что не может ничего с этим поделать: что бы он ни предпринял, в любом случае закончит виноватым, просто изменится часть с «перед кем именно». Лучше вообще ни о чём не думать — закрыть глаза и уши, а изо дня в день существовать, выезжая на надежде. — Тогда, если тебе так будет спокойнее, заляжем. Сону прав в том, что частотой своих встреч они могут сделать только хуже, ведь чем больше видятся, тем выше вероятность, что рано или поздно их заметит тот, кто не должен. Начали якобы по-легкому, напугав раной на пол лица, а что дальше? Нож в половину сердца? Ничего из перечисленного не может быть сравнено с мелочами, а смерть Ана Ким ни за что не простит ни себе, ни кому-либо ещё. Если он погибнет, Сону утянет под землю все существующие страны, даже если придется использовать не только свою силу смерти, но и всю остающуюся в своем теле жизнь. Сонхун, соглашающийся на дополнительные меры предосторожности, понимает, что без этого никуда, но, с другой стороны, он не сможет совсем без Сону — не до конца здоровая жадность в потребности видеть его как можно чаще, а желательно вообще не выпускать из своих покоев, присутствует. Но всё, что можно сделать на данный момент — пообещать себе и младшему, что в будущем всё изменится, а потому нужно перетерпеть: — Сделаем вид, что ничего не произошло. А потом, когда всё закончится… Я покину анаханский дворец, и мы уедем вдвоём. Вместе. В место, о котором никто из посторонних не узнает, как бы ни пытался. Сону, пусть и мечтал услышать нечто подобное, вздрагивает, не веря в то, что командующий действительно готов на столь серьезный шаг; как будто одного брака вдалеке и в тайне от всех было мало. Делать что-то сверх возможного для своего супруга, по мнению Сонхуна — само собой разумеется, ведь Пак сам выбрал свою милую душу, а потому целиком уверен в том, что Ким стоит всех усилий. Только вот младший, наверное, до сих пор не привык к тому, что теперь замужем: на удивление, от звания вечного дорёна избавиться было просто только Сонхуну. Он что, на полном серьезе собирается покинуть места, которые привык считать своим домом, навсегда? Сону, пускай сам поступил точно так же ради старшего, не совсем понимает с первого раза — приходится прислушаться получше, убедиться в том, что правильно расслышал. Но Ана говорит без всяких шуток; готов уехать, посчитав, наверное, что это справедливо, раз то же пришлось сделать Солю. Пак хочет, чтобы всё было в ровень, и количество вещей, которыми они жертвуют, поделилось поровну? Сону не требовал подобного, ведь сам вернулся в Анахан вместе с ним, потому что хотел. — Уедем, в плане, на отдых?.. Пак медленно качает головой, заставляя Сону боязливо переспросить: — Насовсем?.. И взгляд Пака теплеет, смягчаясь, словно он счастлив уже от одной мысли о семейной жизни, в которой им никто не будет мешать наслаждаться друг другом: — Да. — Правда? — часто-часто моргает мальчишка, глядя снизу вверх. — Куда?.. — В Тэгаю. Кажется, так называется самое маленькое, крайнее поселение Анахана. Сону слыхал о нём пару раз, как о спокойном местечке в окружении песков, но до него достаточно далеко от дворца Анахи; столица, как никак, находится в более видном месте. А там, должно быть, не выложено даже плиток, водятся скорпионы, люди передвигаются на каких-то других животных вместо лошадей, и… — Но разве у вас есть какой-то другой дом? — Нет, — качает головой старший, — но будет. Мы обустроим его вместе с тобой. Потрачу накопленные монеты, чтобы купить землю со зданием — их точно хватит. Ты только заранее придумай, как хочешь всё обустроить, — Пак, оказывается, множество раз думал наперед, готовый сделать всё, что Соль у него попросит. — Мы могли бы выбрать новое место вместе. Соль думает, что ему бы понравилось жить там вместе с Аном, но смущает другое: — А как же ваш пост командующего? Сонхун ненадолго замолкает. Непросто смириться с этим, но, похоже, он пытается подобрать слова, чтобы намекнуть — всему в мире есть пределы, и, когда вопрос с войной будет решён (придёт ли решение в виде её начала или же окончательного отказа от нападений, неясно)… — Уйду в отставку. Сону давится воздухом, но, когда восстанавливает дыхание, говорит громче, чем должен был, будто злится: — Вы сейчас серьёзно?.. Хотя ему, по сути, не на что — это же у Пака будут сложности, а не у него. Однако Сонхун спешит заверить младшего, что здесь совершенно не о чем волноваться, как и расстраиваться: войны будут скучать по Паку, но он, в свою очередь, вспоминать о них, как о части прошлого. — Я полюбил поле боя, потому что долго на нём находился, — ластится ближе к успевшей отстраниться ладошке Сону командующий, просяще понижая тон голоса, потому что не желает лишаться ощущения прикосновения, — но это совсем не то место, в котором я мечтал остаться навечно. Теперь же, когда своей новой мечтой он выбрал создание семьи, и пункт с вступлением в брак с любимым человеком оказался выполнен — пришла пора проститься с оставшейся горсткой прошлого. Сонхун закончит всё то, над чем несёт ответственность, и, когда не останется того, что он обязан, как командир — покинет свой пост. Уже в настоящем полководец может сказать, что не пожалеет: ни о том, что бросит Анаху, ни о том, что по собственной воле опустится до статуса зажиточного мещанина. Главное, с Солем. В любом случае сейчас, когда страна у порога важного решения, а Сонхун имеет столь большое влияние, он не сможет покинуть свой пост. О его предстоящем решении пока ещё не знает никто, кроме Кима, и будет лучше, если люди услышат об этом, как об уже случившемся, чтобы никто не пытался отговаривать его или мстить за разрушенные надежды: да, Ана возлагал на себя многое, но не всё — и чужие ожидания касаемо его будущего не входят в его ответственность. Он и так отдал достаточно. И если война начнётся, так уж и быть… Паку придётся участвовать в ней с целью победить, потому что сейчас он заложник обстоятельств, но как только поставит точку на последней странице — по праву уйдёт. Пережить же время до момента, пока всё наладится, сложнее всего. Мучение каждый день засыпать и просыпаться в одном дворце с осознанием, что даже не можешь подойти к своей милой душе, не можешь прикоснуться, ощутив встречных касаний, не можешь поговорить. И сейчас, пока Сону нежно, с сожалением о полученной в стенах родного дворца ране гладит его скулу, словно по просьбе полководца, Пак не в состоянии вообразить, как будет жить без этого чувства — а как жил прежде уже и не вспомнит. На время, пока они будут стараться не высовываться, если есть хотя бы какой-то шанс оставить тонкую нить меж двух тел, командующий обязательно воспользуется любой встреченной возможностью: — А до тех пор я буду оставлять тебе письма, потому что совсем без общения с тобой не смогу. Постараюсь почаще проходить мимо твоих покоев… — он кивает собственным словам, улыбаясь при взгляде на губы Сону: — Выглядывай иногда. Сону соглашается, чувствуя, как собственные глаза наливаются блеском: — Хорошо, — и, улыбнувшись в ответ, заключает: — Приходите на меня посмотреть… До самого момента воссоединения. Надеюсь, время, когда нам не придётся прятаться, наступит как можно скорее. Ночные встречи на балконе стоит временно прекратить, пускай к этому выводу двое приходят запоздало. Любое общение отныне будет осуществляться посредством маленьких записок, и, если раньше вера Сону в решения Ана была слепа, существовала с ним вопреки всему, то сейчас она есть именно благодаря — Ким верит безоговорочно. Чонсону тоже — на точно такой же слепой вере всё-таки приходится отпустить Вона, проводив разомкнувшиеся ладони кончиками пальцев по коже, и, когда Пак отправляется на поиски военной базы, Вон сворачивает в сторону лестницы. У него все ещё есть надежда, что где-то здесь он нагонит ушедшего не столь давно Рики или, как минимум, попадётся ему на глаза сам, однако, ищущий медь, в конце концов Чонвон находит золото. Ещё раньше, чем видит бабочек. — Соль-а, теперь мне нужно идти. — Снова переговоры? Мужчина коротко кивает, и последнее, что он может подарить Киму перед тем, как они надолго разойдутся по разным углам дворца — это крепкие объятия, за которыми и приходится наблюдать Чонвону. При жизни в ёнинском дворце лекарь Ким плохо спал и по ночам любил слоняться там, где не следует. Как говорится в древней поговорке «привычка шести лет идёт до шестидесяти», — подтверждение этих слов легко найти в силуэте Ким Сону, который не изменяет своему пристрастию попадать в передряги, даже оказываясь на территории врага. Правда, заметивший его на одном из балконов в объятиях анаханского полководца, Чонвон не сказал бы, что Ким Сону сильно страдает, оказавшись на территории анаханцев. Как минимум этот один по отношению к нему чрезмерно мягкосердечен. — Берегите себя, — шепчет Сону прямо в грудь Паку, уже сейчас представляя, как будто тяжело уснуть без родного запаха, и как же сильно он будет мучиться бессонницами ближайшее время, а спасать будет только скомканное в руках одеяло, на месте которого он будет представлять своего любимого. Чонвон же, наблюдающий за минутами нежной идиллии, думает лишь о том, сколько сотен раз оказался прав; доходит уже до тысячи. Ни то похищенного, ни то сбежавшего лекаря так легко предсказать… И это Вону даже на руку.