ventosae molae

Живописные настенные росписи от лучших в стране художников, маленький столик в центре скромного помещения, освещённого приглушёнными светом (особенно дорогие подставки позволяют поместить маленький огонёк внутрь) — и двое в центре. Пар из заварника прокладывает витиеватые пути до двух сосредоточенных лиц, и один из присутствующих мужчин делает всё, чтобы попытаться сгладить напряжённое выражение. Не Ники пришёл сюда первым — его позвал командующий. Опередил с этим малопонятным кивком и озвученным «нам надо кое-что обсудить», хотя то стоило сделать ещё давно. Послал за ним гонца, чтобы тот привёл в закрытое помещение, в котором командующий почти не появляется без повода. С Солем не хотелось так скоро расставаться, но Сонхун не мог оставлять всё, как есть — следовало прийти сюда и решить пару важных вопросов. Странно, но теперь, пережив саму смерть, скитания по стороне Эсэ и возврат домой по пустыне, когда Рики сидит точно перед полководцем — тот выглядит так, словно больше интересуется стоящими перед ним пиалами с чаем. Согласно традициям, старший должен разливать напитки, а младший — пробовать их первым, вот Ана, выдержав правильные углы чайного обряда, и ждёт, пока Нишимура сделает первый глоток. Наверное, в этот момент сходу перепрыгивать на «что вам от меня надо?» будет рановато. Пока они сидят на роскошных коврах в позе лотоса, наёмник отпивает немного чая, создавая странную видимость того, что по-прежнему доверяет старшему. — С каких пор ты решил отпустить волосы? — содрогает воздух непривычно хриплый голос Сонхуна. Расположение родинок на его лице всё то же, только вот Нишимуре всё равно не может узнать на нём почти ничего из прежнего — когда-то выученный наизусть лик, который мог нарисовать по памяти и с закрытыми глазами, видится чужим. Ники много раз промахнулся бы кистью, если бы рисовал его сейчас. Нет поводов спешить выразить своё разочарование. Впервые за долгое время нет никого, кто влезет в их разговор, поэтому сам Рики не торопится переходить к главному; лишь моментально отвлекается от чаши, косясь куда-то в бок, где нет никого, кроме уложенных подле стен подушек. Это помещение выделено специально для подобных переговоров один на один, и, как кажется, из-за уплотнённых стен звук отсюда наружу почти не выходит. Нишимура не знает, располагает ли к этому атмосфера, но чувствует, что самое важное для себя придётся выяснить сейчас. — С недавних. Сомнительно, что Пак испытывает какое-то чувство вины по поводу свой холодности, но он по крайней мере пытается задавать вопросы и хоть как-то вести вперёд диалог, в то время как Нишимура отвечает односложно и крайне незаинтересованно, как будто не ему нужна была эта выстраданная днями и ночами вопросов «свободен ли командующий» и «когда с ним можно увидеться?». Перехотелось, но переболело ли? Ники всегда был на шаг впереди других детей: рос выше и быстрее, но, вместе с тем, проваливался глубже в недра своих эмоций. Вот и сейчас обида, которую подкармливают всё новые события, растёт в нём не по дням, а по часам. Почему, спрашивается, они смогли встретиться только после того, как наёмник почти убил полководца — нужно было доводить до этого, чтобы тот предложил увидеться первым? И этот их разговор в настоящем скорее похож на ссору родителей с детьми после долгой разлуки — всё делается на благо младших, однако они же будут неотвратимо упёртыми, прямо как сейчас головорез. Порой из-за того, как взросло он выглядит и легко справляется со смертями своих и чужих солдат — Сонхун частенько забывает о том, сколько ему зим на самом деле. Самому наёмнику странно понимать, что Ана по-прежнему смотрит на него по-доброму, даже имея поверх раненной щеки бинт; и всё-то усилиями младшего. Но… Рики ещё ребёнок, и Паку хочется сделать всё, чтобы простить его за содеянное, и именно поэтому он позвал его сюда, не позволив коллегам скрутить шею ещё на полигоне; вот только Нишимура не выглядит, как человек, который вообще в этом прощении нуждается. Как и не показывает, будто хоть немного ценит те усилия, что Ана Шу применяет для того, чтобы оставить их отношения на плаву, удовлетворительными. Не торопится сжигать мосты, а зря — Рики сожжёт их первым, просто не сразу. — Говорят, что последнее время ты сам не свой, — и Пак, качнув чёрной чёлкой, начинает перечислять, желая услышать какое-нибудь объяснение от Нишимуры: у него-то явно есть своя версия событий. — Отказываешься от участия в ночных фестивалях, избегаешь выпивки. И в то время как для многих спокойных воинов именно такое время препровождения — нормально, головорез выходит за рамки привычного. — Поэтому вы предложили выпить чаю? — усмехается Нишимура, почему-то даже сейчас звуча на грани обиженного. — В надежде, что я соглашусь хотя бы на него? Забавно и одновременно горько, что полководец вообще озадачился чужим состоянием. Разве он не был сосредоточен только на своём последнее время? Нишимура мог бы сказать именно так, учитывая, как долго старший откладывал их разговор один на один, не спеша ничего узнавать, даже после того, как младший вернулся из пустыни. — Да, — легко кивает брюнету Ана Шу. — А как бы ещё я мог упросить тебя усидеть на одном месте? Он старается проигнорировать подобный не слишком вежливый тон, списывая всё ни то на второй по счёту подростковый период, ни то на то, что они с Рики давно не виделись, и тот наверняка мучался неизвестностью, а потому обижается — с последним полководец почти что не промахивается, но, увы, ничего не может поделать с этим фактом. Каждый ответственен за свои чувства и разочарования сам. — Ещё говорят, — продолжает полководец, — что ты отказываешься ходить по борделям с коллегами, как делал это всегда, не просишь о визитах красивых девиц, как это бывало раньше, словно утратил всякий интерес. Не узнаю тебя, — и, казалось бы, этой недолгой тишиной он клонит к чему угодно, но не к этому: — Ты что, влюбился? Ну и выводы. Как командующий, интересно, вообще к ним пришел, если даже ни с кем не видел правую руку? Мол, ничего не может остановить головореза перед борделем помимо наличия человека, к которому он не равнодушен и не захочет изменять? Рики не реагирует открыто. Он лишь посмеивается, пряча свои в миг искривившиеся уголки губ за похожим на улыбку рваным узором на тёмной керамике, а вместе с тем и утопляя высокомерие в чайной чаше, чтобы того не видел командующий. Наёмник ещё кое-как пытается держаться, даже когда навязчивый вкус остаётся на кончике языка: не делает убедительного глотка, а только прикладывается губами, чтобы опробовать на вкус. Чай едва ли побеждает слова сидящего напротив в своей терпкости. Влюбился, значит, да? Режет по больному, потому что есть причина. Неужели командующему в голову не пришло ничего лучше этого варианта? Старший просто ткнул, что говорится, пальцем в небо, но не был так уж не прав — это и злит Нишимуру. Он никогда не был из влюбчивых, словно имел иммунитет от какой-то болезни, от которой его же не было у остальных; и, сколько его помнит сам Сонхун, Рики не был способен ни на что, больше страсти — ему не была знакома никакая привязанность и волнение подле других людей, и до недавних пор казалось, что это навсегда; потому, что Нишимура сам по себе такой. Какова была вероятность, что он когда-нибудь споткнётся? Ни то Ана такой проницательный, ни то на Рики всё написано, как на чертовом валуне-указателе, выцарапано камнем поменьше. Отрицать, ложась костями за сторону вечного одиночества при ни разу в жизни не отданном целибате — не получится, потому как при одном слове, каким либо образом связанным с тем самым иероглифом «влюбляться, любить», у Рики в голове всплывает подходящий ему живой, существующий человек, а не плод воображения. Его с виду обыкновенные каштановые волосы, красиво растрёпанные, как солома (Нишимура не силён в комплиментах так, как в жадных взглядах) — волосы, которым хочется придумать более интересное описание, ведь на солнце они переливаются куда большим количеством цветов, его миндалевидные глаза и костлявые плечи, казалось бы, шире собственных, тогда как сам мальчишка та ещё костлявая дохля на фоне головореза… Рики не соврёт в двух вещах: в том, что на его месте ему больше некого представлять, и в том, что даже не старается, а мысли сами лезут к нему в голову при любой удобной и не очень возможности. Да, по кочевнику точно видно — Ана прав, возможно, сам того не понимая, но что теперь? Это не меняет того факта, сколько всего полководец пропустил в жизни своей правой руки, причём уже давно, и потому не с ним Нишимура будет обсуждать подобные темы: как и с кем перекидывался взглядами пару недель назад, и думая о ком до сих пор не может засыпать тёмными ночами, из-за кого в принципе запер свою спальню, воспретив туда вход посторонним, тогда как раньше она была подобна чуть ли не проходному двору. Время, когда Ана мог узнать о самом сокровенном, что есть в жизни у Рики, было бесповоротно упущено самим же полководцем, и не стоит удивляться тому, как резко всё переменилось — он даже не сразу это заметил. Так что вместо того, чтобы задавать столь неловкие вопросы прямо в лоб, пусть лучше Пак, сам же вевший себя неестественно, ответит на встречное: — Это вы лучше мне скажите, — с этими словами Рики, наконец оставляет чашку подальше, наконец из раздумий возвращаясь в диалог. — Пропадете где попало на ровном месте, покидаете дворец без предупреждения приближённых, не посещаете дома утех, сбежали с собственной свадьбы. Из-за чего, интересно? Рики ещё много чего может перечислить, но не станет. Обоим нужно время, чтобы решить, кто именно пойдет в нападение первым, пускай оно и будет только словесным — и Рики, и Сонхун объяснимо осторожничают, а в обеих пиалах остаётся одинаковое количество напитка. В полутёмном помещении с росписями вместо окон повисает тишина, которую не может скрасить даже блеск нарисованных на гравюрах птиц. Особенно, когда вдогонку наёмник произносит что-то вроде: —…Или, лучше будет сказать, из-за кого?.. Рики клацает челюстями первый. Оба они умеют скрывать свои эмоции, и по обоим видно, как сигнальные огоньки всё равно лезут наружу, выражаясь в мелочах. Нишимура едва ли заметно шевелит желваками, из-за чего его и без того не гладкая линия челюсти заметно остреет. А в случае полководца с ускользающим контролем мигом сопоставляется спокойное лицо, на фоне которого на руках набухают вены: стоит только Рики дать понять, что он обо всём, если не догадывается, знает — Пак в тот же миг крепче сжимает ладонь, на которой покоится едва ли заметное инаннское колечко, в кулак. И тем самым, того не желая, даёт Рики наводку. Можно было бы подумать, что Ана, покинувший венец, под которым даже толком не постоял — передумал жениться не окончательно, раз оставил на пальце кольцо от девчонки из Токто, которое уже и так там было, но. Оно не похоже на анаханские обручальные. Да и в принципе на обручальное не тянет, а потому никто не смог бы понять, какую роль выполняет. На это, скорее всего, Ана Шу и рассчитывал, покупая его на инаннском рынке — чтобы можно было носить потом со спокойной душой, зная, что никто ничего не поймет, а чуть что, благодаря простоте люди подумают, что это обычное украшение или оберег. Наверное, надеясь именно на это, командующий не спешил снимать его и по приезде в Анахан, пусть светить направо и налево не хотелось. Не зря. Потому что мимо внимания Рики мало что уйдет списанным со счетов — все он примет к сведению; особенно, когда головорез намеренно придирается к мелочам, выискивая причины чужого странного поведения. — Что ты такое говоришь? — пытается возмутиться его нахальности старший, но пока ещё держится спокойным. — Разве госпожа Ло была недостаточно красива для вас? — продолжает якобы интересоваться заставший женское горе Нишимура, тогда как на деле буквально давит на больной нарыв, ожидая, пока оттуда наконец пойдёт что-то одно из двух: либо кровь, либо гной. И лучше бы он увидел первое, ведь совсем не хочется осознавать, что командующий способен поступать не так, как должен. Рики не привык получать от него, мудрого, что-то, выбивающееся из строя: — Я видел её лично и точно могу сказать, что это впервые, чтобы кто-то подходил вашему уровню, так что же пошло не так? Ваши понятия красоты, всё-таки, отличаются от общепринятых? — Сонхун продолжает молчать, пока Рики говорит всё это. И стукая чашей по столу, резко выдаёт то, к чему шёл весь этот разговор изначально: — Или же дело в том, что в ваших глазах есть кто-то гораздо красивее неё? Всё же познаётся в сравнении. Диалог, изначальная цель которого заключалась в применении, становится крайне напряжённым. Паку было бы неплохо поскорее развеять чужие опасения, раз и навсегда ответив на вопрос, но его тишина лишь нагнетает чужое нетерпение: — Иначе почему, — вот Рики и продолжает, — как не из-за какого-то человека, вы резко начали избегать войны? Он находится в этом дворце, я прав? — Рики сам не понимает, как напрягает ноги, сложенные в позе лотоса — так, как будто с минуты на минуту готов подскочить и напасть, больше ни в чём не разбираясь. Изначально правила подобных чаепитий созданы для безопасности ведущих переговоры воинов — как и анаханские позы, в которых затекает всё тело, придуманы для того, чтобы избежать внезапных нападений. Резко встать после нескольких часов посиделок с затёкшими конечностями не такая простая для воплощения затея, а потому и командующий, и наёмник знают, что ничего не сделают друг другу в замкнутом помещении. По крайней мере, сегодня. Однако достаточно агрессивные взгляды считаются за переступленную черту, и Нишимура бы не позволил себе подобного раньше, но теперь чувствует себя так, словно стоит на грани — он же первым всё это начал, но, в оправдание правой руки, не без повода. Его чувства, как того, кто верен стороне Асэ, можно понять. Командующий, едва ли пытаясь как-то прикрыть правду, изменяет собственной стране прямо на его глазах, да ещё и с кем? И никто, Боги, кроме Нишимуры этого не замечает. Пусть никто не говорит, что после всего Рики обязан его поддержать. — Неужели есть кто-то, кто надоумил вас покинуть сторону Асэ, а вы, сами того не поняв, послушались? Правда это уже слишком — для них обоих. — Что за чушь ты несёшь? — наконец-то старший реагирует резче, чем прежде. Тон Пака становится более холодным и строгим, и, признать, это заставляет слегка выдохнуть с облегчением — хотя бы в этой реакции наёмник узнает старого командующего. Может, ещё не все потеряно? Ещё чуть-чуть, и на Рики снизойдёт не озарение, что все проблемы он придумал сам, а отрезвляющая пощёчина такой силы, будто вместо ладони приложили кулак, причём мягче, чем следовало — и оно прозвучит как «увы, ты был прав». И зачем-то командир держит в стальных рукавицах себя, а не наёмника, потому и не заходит дальше смиряющего тона. — Прежде, чем что-то говорить, тебе стоит лучше обдумывать, как всё это прозвучит, — достаточно быстро успокаивается Сонхун, — особенно, когда это такие-вот небылицы, — ох, он всё отрицает. А Рики не хочется, чтобы всё закончилось, не успев разгореться. Ему нужна только правда, а затем и следующая после неё расплата. — То есть, вы хотите сказать, что я нагнетаю? Что всё придумал? И мне всё кажется? — Да, — кивает Ана, — сейчас не спокойное время и всякое тебе могло почудиться. Лучше тебе остыть, потому как не можешь здраво мыслить. Думает, наверное, что врёт достаточно умело, тогда как на практике всё выглядит, как посмешище — Рики не обманешь и не обведёшь вокруг пальца. Ах, особенно, когда он — окольцованный. — Тогда ответьте мне на ещё один вопрос. — Какой же? — Как давно вас называют по имени? — Что? Вот тут-то ты и попался, командующий. — Как давно, я спрашиваю, — наконец поняв, что нащупал то самое, сокровенное, Рики медленно поднимает глаза, но не голову — смотрит исподлобья, — во дворце появился человек, который вообще знает ваше имя? И кто его ему сказал, если не вы? И всё потому, что по имени его никогда не называл даже сам Нишимура, пускай никого ближе не было. Если его не подводит память и информация, которой он обладает — не называл даже Джэюн. Как бы он, интересно, отреагировал, если бы услышал, что творится в этом проклятом дворце? И как бы сам полководец Пак умудрился смотреть ему в глаза после всего случившегося? — Откуда ты… — Не пытайтесь меня отговаривать, путая, — говорит головорез, делая такой взгляд, что в эти секунды как никогда сильно напоминает то убитое племя кочевников, из которого вышел последним живым, а сам плотнее сжимает пальцы, чуть прикрытые перчатками, на своей нагретой далеко не от температуры чая пиале, — я всё знаю, всё слышал вот этими ушами, — дёргает он головой, указывая на свои проколотые с недавних пор мочки, — стал свидетелем того, как человек из дворца, но, сдаётся мне, — усмехается наёмник, — не нашего, называет вас по имени, по которому никогда не называл даже я. И это ли самое обидное? «— Сонхун… — в воспоминаниях Рики сильно дует горячий дневной ветер, а, когда остатки чёлки разметает с глаз, он видит, как где-то вдалеке стоят два силуэта. Как трепетно смотрит на полководца пленник — Сону, стоящий на переходе меж зданиями подле отправляющегося на фронт Сонхуна, когда держит в руках его подарок и произносит его же на устах; потому что имя ничем не хуже вязаной лисички. А только вернувшийся из пустыни Рики, стоя в начале перемостка, читает по губам, зная, что такого же подарка никогда не получит сам» — Мне кажется, ты что-то путаешь, — Пак стоит на своём до конца. Если бы он хотя бы попытался сказать правду… Стало ли бы всё проще, или же напротив — сложнее? От одних воспоминаний об услышанном и о том, что своим поведением Сонхун никак не отрицает очевидного — в последний момент Рики не выдерживает. Дрожь расходится вверх по рукам, вздувая вены, а несчастная чаша с остатками содержимого почти что скрипит под чужим невыносимым жимом, обещая треснуть на месте, но Нишимура решает, что её судьба будет иной. Терпения больше не сыщешь, вот он, забыв о самообладании — подкинувшись, швыряет ту самую керамическую чашку. Она заносится мимо головы полководца и заканчивает своё короткое путешествие прилётом в стену, сразу же разбиваясь вдребезги. На расписанных иероглифами стенах остаётся огромное пятно, но во всяком случае лучше так, чем оголять свой меч. Хотя Рики, как чувствует, уже стоит в шаге и от этого. Нишимура ощущает это на себе: как от адреналина кровь приливает ни то к кулакам, ни то к ногам, делая его готовым к бою, но не успевает он ничего для себя решить, как понимает, в чём дело. В помещение с плохой слышимостью, на столь сильный звук разлетевшейся дорогой посуды слетается охрана, о наличии которой за стенами головорез ничего не знал — если так подумать, то за столь короткий промежуток времени сюда не смогло бы добежать такое количество страж, а это значит одно. Впервые Нишимура осознаёт, что Ана Шу не доверял ему с самого начала. А что может быть больнее этого? — Вы ведёте себя, как трус, — едва ли слышно шипит наёмник себе под нос, когда вломившиеся внутрь комнаты переговоров мужчины все до единого бросаются к нему, а не к командующему, стремясь ограничить свободу движений. — Скорее как тот, кто, в отличие от тебя, не желает разжигать конфликтов, — и это Пак так пытается оправдаться? Вот, почему Ана, даже имея поперёк лица оставленную наёмником рану, так спокойно сидел — он ожидал подобного исхода с самого начала, знал, что Нишимура в любой момент может потерять самообладание. И к чему тогда был весь этот спектакль с доверием и попыткой простить? Плевал Рики на все его потуги корчить из себя доброго, нежного человека — всю свою жизнь Сонхун успешно выживал, избегая бед и несчастий только потому, что действовал исключительно в своих интересах. А судьба на стороне хитрых, а не просто везучих. Хитрые переживают всех и вся: улыбаются тебе в лицо, а за глаза точат мечи. У Пака всегда в кармане планов больше, чем на анаханский алфавит, так что странно, что Рики ему почти поверил — на его фоне головорез ещё зелён и невинен, а берёт только своей вспыльчивостью. Но свяжи ему руки, ничего не сможет сделать… И пускай сейчас головорез из пустыни едва ли стоит на шатающихся от неудобной позы ногах и толком не несёт угрозы — никто из вошедших мужчин в тёмных одеждах его не отпускает. Понятное дело, что командир не сделает ему ничего по-настоящему плохого, но того, что происходит уже, ему достаточно, чтобы никогда не прощать Ана. Он не давал прямых ответов, но своими действиями подтверждает, что Нишимура был прав — Пак шагами в сотни ли идёт к званию предателя. — К чему вам вся эта охрана? — но пока ещё Рики непонятно многовато вещей. — Если хотите доказать, что я не прав — поступайте, как воин! И деритесь со мной один на один! — потому что не хочется, чтобы было настолько обидно. Рики знают, как жестокого, но он простой, как две копейки, а этот хитро сделанный командир… В какой-то момент Сонхун прекратил вести себя, как мужчина, пример которого показывал Рики на протяжении всего его роста, как воина. Куда делся тот человек, который всегда мог вступиться за свои интересы и честно рассказать о том, как всё устроено? Зачем он начал использовать эту уловки и манипуляции на Ники? «Я тебе верю, но кинжал, на всякий случай, приготовлю за пазухой» — так, да? — И как давно ты хочешь, чтобы я с тобой дрался? — Паку тоже интересно, с каких пор правая рука начал воспринимать старшего по званию, как свою ровню, а не кого-то, кому следует заглядывать в рот. С тем, кто тебя сначала спас, а затем вырастил и выходил, не принято устраивать бои. — Всегда этого хотел! — пытается вырваться Нишимура из рук схвативших его по обе стороны мужчин. — А сейчас тянуть уже некуда… — Знаешь, я долго сомневался, когда об этом мне говорили советники, но с недавних пор я думаю, что тебе лучше не принимать участие в военных переговорах. Вообще. — Почему? — Ты перестал прислушиваться к словам старших с тех пор, как побывал в пустыне. Сильно повзрослел за то время? — тон наконец-то меняется на по-настоящему вызывающий, и сжатые другими мужчинами кулаки наёмника чешутся ещё сильнее. Жаль, что Пак увернулся на полигоне. Ещё никогда Нишимура не желал ему смерти настолько сильно. Это не тот командующий, которого он знал, так что будет не жаль. Рики не по-доброму на него косится, на время прекратив припираться со стражами — на этот раз против него выступают достаточно крепкие, те, кто заметно выше него, а не несчастные советники, которых он отметал, как ураган отметает мелкие береговые камушки. Против настоящей охраны, особенно, когда мужчин в одежде наемников настолько много — Рики практически бессилен. — Тебе следует отдохнуть и вернуться ко мне с новыми силами, — похлопываем его по плечу Пак. — У меня их достаточно! — Но не хватает на то, чтобы держать себя под контролем, — язык полководца всё равно будет острее, и он вывернет всё в свою сторону, — в этом-то и проблема. Я не выгоняю тебя из дворца и уж тем более из армии, — поджимает он губы, неосознанно пытаясь показаться для младшего «другом», а не новоиспечённым врагом человечества, пускай, как подсказывает сердце, для этого уже поздно. — Просто даю время на подумать о том, в каком направлении ты движешься. — Но! Командующий и правда поступает мудро для себя и окружающих людей. Не для Рики, хотя именно он его правая рука. — Уходи по-хорошему, — молвит Пак, пока показывает охране знак «стоп» поднятым вверх рукавом, чтобы те не делали ничего унизительного в сторону Нишимуры, хотя после первой же его выходки могли скрутить ему руки, а сам Сонхун — понизить со звания высшего военного чина до кого-то сомнительного уровня. Но Пак решил не доходить до крайностей и дать ему шанс просто уйти, вовремя замолчав. — Разве я сделал что-то не так? — но не то чтобы наёмник рад хоть одной поблажке. — Ты слишком эмоционально реагируешь и вряд ли ручаешься за свои решения. Пусть только не просит старшего начинать перечислять, а то у полководца может не хватить пальцев рук и ног, чтобы уместить весь список того, что Нишимура «сделал не так» за последнее время. Чего стоит только та якобы случайно пролетевшая мимо щеки полководца стрела. Рики что, действительно считал, что это сойдет ему с рук, будучи последней каплей? У полководца слишком много рисков. И всё почему? Из-за плохого настроения правой руки? А кипиш, который он поднял за время своего отсутствия? Этого уже достаточно, потому как находится рядом с человеком, которому должен доверять, Паку теперь небезопасно из-за его неустойчивости. Воины не должны быть настолько эмоциональны — они рождены быть холодными. — Что вы будете делать без такого высококлассного воина, как я? — кричит головорез ему вслед, оглядываясь в попытках разговорить хотя бы такими зацепками, пускай его и пытаются увести. — Куда эта страна без меня, когда я… Но на Ана подобные уговоры не подействуют — слова без отдельного подкрепления для него теперь сомнительны, особенно после всего случившегося. — Тебе известно, что дисциплина и самообладание для воина идут впереди его навыков и физической силы? — Знаю, но… — Твоя дисциплина оставляет желать лучшего, — приходится сказать честно, разговаривать с Нишимурой, как с частью своей армии, а не приближённым, которому многое можно спустить с рук, как ранее это делал. Может быть, Сонхун бы простил его ещё тысячи раз, но не в нынешних условиях: каждый шаг может стоить слишком многого, а Рики излишне легко их делает. — Мы, О Шу, должны принимать решения, отталкиваясь от выгоды страны — делать это от холодного рассудка, а не в сердцах и истериках. Поступаешь ли ты на холодную голову? — Я… — Судя по тому, что мне доносили и я сам видел в последние дни, — вовремя вспоминает Ана о каждом инциденте, — нет. Пойми, ради безопасности Анахана — я не могу продолжать закрывать глаза на твоё поведение. Это для твоего же блага. И он продолжает вот так откровенно врать? — Ты не единожды поднимал кипишь во дворце и позорил имя нашего короля, — впервые за долгое время бросает на Нишимуру, сомкнутого в руках страж, укоризненный взгляд Сонхун. Специально подходит к головорезу ближе, заведя обе своей руки за спину в ощущении, что ничего ему, пока мужчина напротив обездвижен, не угрожает: — Или ты действительно думаешь, что я бы и дальше спускал подобное поведение и потерянный контроль тебе с рук? Это первое предупреждение за всю историю нашего сотрудничества, но поверь, оно же легко станет последним, если ты не прислушаешься к моим словам. Рики почти что смеётся Ану в лицо, потому что понимает — наказание сделано совсем не из-за заявленной дисциплины, а только потому, что Сонхун решил напасть в ответ, чтобы защититься; максимально отстрочить момент, когда его единственный соперник — его же ученик, Нишимура, прижмет его к стенке. Потому что никому другому это не по силам. Вот только к чему тянуть? Будет ли ему удобнее оповестить обо всём, что скрывает, когда пройдет время? Потому что Рики забавляет мысль о том, что оно играет совсем не на стороне Пака. Поэтому зря тот пытается отбиться тем же оружием, в ответ обвинив Нишимуру — решение на время лишить его права голоса окончательно испортит их отношения, а отсроченная война… — А что будет с войной? Лишь накопит более сильный потенциал, чтобы вернуться и накрыть не волной, так лавиной. — До самого принятия решения — это тебя не касается. И к моменту, когда Ана успеет пожалеть о том, что так долго тянул — пенять на себя будет уже поздно. Рики чувствует бесконечную злость и до конца не собирается сдвигаться с места, чтобы уйти, но когда к нему в конце концов сами, без сигнала полководца Пака, подходят все новые охранники, выпутывается из рук предыдущих, и с грубым: — Руки, — намекнув на то, что собирается переломать одному из стражников, — сам уйду, — покидает помещение, проводя Ана чем-то странным на дне тёмных зрачков. Чем-то похожим на обещание, звучащее как «вы ещё об этом пожалеете». Рики мог бы сдаться и не допытываться до конца, зная, что Ана никогда не скажет ему всей правды, потому что, судя по всему, защищает того человека, который надоумил его на оттягивание войны и отмену женитьбы — это точно был один и тот же, а не просто какая-то любовница из дома утех. Какой силой вообще надо обладать, чтобы так сильно влиять на решения кого-то вроде Ана? Это точно некто особенный для него, и он наверняка где-то рядом — Нишимура чувствует, а потому не намерен спускать с рук, каким бы личным это ни было для полководца. Есть один способ узнать всё гораздо быстрее, чем через личную слежку, так что первое, о чем Ана пожалеет — о том, что предложил Ники отдохнуть, а не заставил замолчать, бросив в какую-нибудь решетку. На свободе у него по-прежнему много власти, даже если какое-то время его не будут допускать на военный совет. Не его ртом будет вынесено основное решение, так чьим-нибудь другим: сути дело не поменяет. Агрессивно шагающий по дворцу Нишимура, никуда не сворачивая, добирается до военного корпуса и, забираясь в самую дальнюю комнату, распахивает её без стука. — Батюшки святы! — вскрикивает мальчишка, выранивая из рук свою ночную рубаху; явно готовился к отходу в сон и точно не ждал ничьего визита, а Нишимура вот так вот ворвался. Впрочем, как и привык — ураганом. Благо хоть, что Хансыль был в штанах, а не без, потому как что перед женщинами, что перед молодыми мужчинами ему одинаково неловко. — Что стряслось?! — Расскажи мне, — тараторит наёмник достаточно тихо, но голос продолжает нарастать и становиться более отчётливым по мере того, как он приближается к юноше, — расскажи мне всё, что увидел за время слежки, Хансыль! В конце концов Рики останавливается прямо перед ним, укладывая две тяжёлые ладони на его плечи. Оруженосец вздрагивает от неожиданного физического контакта, и скорее от страха, чем от доверия, понимает: ему придётся рассказать всё то, что обещал. — Я…Не то что бы я знаю так уж много… — сходу он, нервно бегая по помещению глазами, пытается снизить ожидания наемника, чтобы от того потом не прилетело лишнего; и так злой, как чёрт. — Хансыль, — давит мужчина сильнее, заставляя убедиться в каждой из своих предположений: младший не знает, что именно пошло не так, но что происходит многое из разряда «того, что не должно» уверен. — Но я расскажу всё, что видел.

***

От Соля и его желаний ничего не зависит — никакой ответственности на нём нет. На его плечах грузом не восседает ничего, помимо потребности тихонечко ждать, а потому засыпать и просыпаться мальчику должно быть гораздо проще, чем командующему Паку; жаль только, так это не работает. Ким может делать всё, что хочет, лишь бы не мешался, а потому на него, как ни удивительно, остаются чисто «женские» занятия: вязание, вышивание, рисование и прочее, чем можно себя занять с целью отвлечься от как никогда медленного течения времени, не выходя из своих покоев; без Сонхуна или хотя бы возможности за ним наблюдать оно тянется целую вечность. Сону никогда не думал, что скажет нечто подобное, но он безумно скучает по тем мимолетным, но насыщенным семейной жизнью денькам в Инанне — пусть коротко, но он чувствовал себя таким счастливым рядом с Сонхуном… И, поскольку человек существо предельно жадное, это счастье хотелось продлить на подольше. Там Сону мог забыть о том, кто он, как и Пак — существовал только статус, который был назначен друг другом: муж и муж, а не полководец, стоящий меж двух огней, и лекарь в непонятном, подвешенном состоянии. Как-то с трудом верится, что он вообще сумели застать столь чудесное время, находясь в эпицентре человеческих бед — но мир в те дни словно стоял на паузе. Сону никогда не забудет ту церковь, освещённую оранжевым закатным солнцем. После земного рая в реальность, пусть пока еще спокойную, крайне неприятно возвращаться — как будто возвращаешь назад на Небеса ненадолго одолжённые крылья; Сону почувствовал себя именно так в первый же день, когда проснулся не с командующим в одной постели, а это, подумать только, стало чем-то привычным и необходимым… Без него простыни показались обжигающе холодными, кровать по-одинокому пустой, будто в ней не лежит даже кимова тела, да и вообще… Что-то Сону обнаглел — сам понимает, но ему-то повезло гораздо больше, чем другим влюбленными в Ана людям; он мог бы сказать, что забрал себе всё, что только можно. Жизнь впервые не ударила, а поцеловала его в макушку. Когда всё закончится, как и сказал полководец — они переберутся в Тэгаю и навсегда забудут обо всем, что случилось и не. У полководца точно есть какой-то свой план, о котором он не говорит напрямую, но намекает: ничего, если Сону так и не узнает, ему бы, главное, быть уверенным, что со старшим всё в порядке. В Анахане, чем бы ни отвлекался от скуки и тоски, главная задача Кима — не попадаться на глаза не тем людям, а с ней он, как считает сам, отлично справляется. Полководец, как и обещал, оставляет ему маленькие записки, не расщедриваясь на очень длинные письма, но порой лекарю кажется, что, чем дольше зазоры между весточками — тем длиннее умещённые в них слова: командующий рассказывает о своих днях, почти целиком проведённых на полигоне или в библиотеке за тактическими чертежами, о назначении которых не сообщает; делится тем, что ел на завтрак, и не забывает спросить, вкусно ли поел Сону. Вроде бы и ничего особенного, но, поскольку в настоящий момент это единственное, что Ким получает от своего мужа, бесконечно по нему скучая — хочется вчитываться в его по-смешному корявый почерк часами. К тому же, написанное всегда удаётся читать его голосом, а это здорово успокаивает — порой Сону засыпает в объятиях с листком прямо посреди дни, представляя, что хотя бы немного бумага впитала запах старшего. И если подумать, это только начало их «паузы», сделанной, фактически, ради отведения внимания — а уже так невыносимо. На плаву держит только мысль о том, что Сонхун тоже думает о нём так часто, как это возможно, и сам отсчитывает минуты до новой встречи: мысль о взаимности, будь то что печаль, что влюбленность, придаёт сил — вместе плакать, вместе радоваться… Такими же и должны быть супруги, верно? Сону видит в себе и полководце идеальных. Часы проходят в ожидании новых записок от вновь завалившегося делами полководца, и Сону, ждавший хотя бы намёк о его присутствии в своей комнате — в конце концов находит кое-что из ещё не прочитанного. Стоя в свои покоях и расставляя по вазам новые искусственные цветы, сделанные в подарок старшим, Соль натыкается на ещё не раскрытый, один из маленьких листочков, похожий на те, которые уже получал. Только вот вместо описания прошедшего дня видит нечто, намекающее на более решительное действие:

«Встретимся в купальне на нулевом этаже, мне нужно тебе кое-что сказать.

подпись: командующий Анахана»

Странно, они же договаривались не видеться. Но Ким решает, что полководец, как и он сам — просто не выдерживает столько времени порознь, и таким образом находит зазор, в который они смогут перекинуться хотя бы парой слов. Сону сам этого хочет, и именно поэтому без задней мысли стремится туда как можно скорее; полученные им до сих пор записки имели большее содержание, а здесь Ана столь немногословен… Значит, наверное, что-то срочное и важное, что можно сказать только с глазу на глаз. Сону не медлит, когда сразу устремляется в заданном адресатом направлении. Волнуется, не зная, что его ждёт. Но до поры до времени волнение приятное — он же, всё-таки, увидит Ана. Ким сам не замечает, как пролетает все этажи за считанные минуты. Еле-еле обнаружив помещение, в котором никогда не был, заходит внутрь, даже не подумав о том, что было бы неплохо осмотреться перед порогом. Однако вместо этого сразу же начинает искать свою родную душу глазами. Ни то потому, что Соль пришёл слишком быстро и ему придётся подождать, ни то ещё по каким-то причинам, оказывается в огромной купальне один — вокруг только эхо от падающих на кафель капель. Он даже не знал, что в этом дворце есть подобное место, да и выбор этого помещения для встречи достаточно… Специфичен. Казалось бы, Ана любитель свежего воздуха, неба, да и в целом открытых пространств — как ни посмотри, он мог бы позвать младшего на балкон или другую открытую местность, где не бывает людей, а на что огромная купальня? Это не в его духе и не то чтобы очень умно, но Ким объясняет себе всё тем, что они решили сменить методы, чтобы обхитрить невидимого врага. Быть неожиданными для самих себя — хорошее решение, нет? Соль продолжает стоять на месте, потеряв счёт времени, пока его ждёт, но Сонхуна всё нет. Задерживается? А Ким так бежал сюда… Разве полководец не собирался сказать что-то важное? Мальчишка не успевает запереживать или заподозрить неладное, потому как занят рассмотрами не успевшей остыть воды, да и в целом незнакомого помещения: впервые видит здесь такую плитку. В Анахане же с жидкостью проблемы, поэтому роскошные ванны может принимать только король или кто-то очень высокого ранга — так что здесь забыл Сону? И можно ли ему вообще сюда заходить? Только сейчас в голове мелькает короткая, как вспышка молнии, мысль: почему полководец не подписал записку своим именем, как привык делать только для Соля, а снова поднялся до официальности, назвавшись командующий Анахана? Вот это объяснить уже сложнее. Ким снова сбивается с не такой уж и неправильной мысли, задумавшись о том, что вода не новая: кажется, не так давно именно правитель был в этом месте, поэтому чуть мутная жидкость, успевшая постоять и остыть, не первой свежести; её ещё не успели спустить. Сону всё думает, имеет ли вообще право здесь находиться, потому что, скорее всего, нет. Тогда бы Ана не позвал его именно сюда, верно? И где-то на рёберной раме поселяется неприятное ощущение, подталкивающее его поскорее уйти, но голова кричит громче: нужно дождаться Сонхуна. По своим собственным меркам Ким уже долго не видел командующего, не касался его кожи, не смотрел ему в глаза, и, коли уж выпала возможность, не может её упустить. Пак не из тех, кто назначает обещанное свидание и сам же на него не приходит. Он, может, и поступал так по отношению к другим людям, но никогда не поведёт себя так с Сону, правда же? Может быть, в этом убеждении мальчик и прав. Сонхун действительно не из таких людей: именно к любимому он придёт, если обещал. А сегодня не явился, наверное, потому… Что обещание дал кто-то другой. Но кто тогда передал в покои Кима записку? Сону, едва ли успев заступить за черту этих догадок, вздрагивает, резко оборачиваясь на звук хлопнувшей позади двери, на которой тут же смыкается замок. И стоит ему присмотреться, действительно видит темноволосого мужчину в чёрных одеяниях — он высокий, широкоплечий, имеет достаточно мощную ауру, как и подобает воину, который именует себя великим. Но это не Сонхун. Тот, кто пришёл вместо него, заблокировав двери, ещё недолго стоит к Киму спиной, не спеша являть свою личность, но, стоит только ему медленно обернуться, как Сону тут же ловит себя на невыносимом желании сбежать. Совсем скоро, без лишних объяснений, когда мужчина обращает к нему своё юное лицо — Ким сразу же понимает, что угодил в ловушку, а дела его, не побоится меры слова, хуже некуда. И как из этого всего выбраться непонятно, потому что тем, кто попытается помочь Сону, самим в скором времени понадобится помощь. Единственное, что мальчишка может предпринять, это не пугаться, чувствуя себя обречённым сходу, а попытаться поговорить с ним: как минимум выяснить, зачем это всё, и чего тот человек, чьё существование напрягло Соля ещё с первой встречи, от него хочет. Есть же вещи, которые испытываешь с первого взгляда, и это касается не только нежных чувств — так же неприязни и опасений. Людское тело подобно животному, и во многом так же много чувствует, когда поблизости мелькает угроза; носитель смерти не исключение. Сону помнит, что видел его прежде и не обрадовался «знакомству», пусть они не перекинулись ни словом — взгляда было достаточно. Поэтому до последнего пленник надеялся, что минует повторного столкновения, но, раз уж они здесь… — Что вам от меня нужно? — стремясь оставить свою голову холодной, смело спрашивает Сону у хмурого воина, не растерявшего способность ухмыляться. В ответ на это Рики делает пару шагов к Киму, не спеша всё тому рассказывать — Сону всё равно не сумеет исправить те вещи, последствием которым он уже стал. Прямые, как спицы, нишимуровы волосы, на удивление, вьются от непривычно влажного воздуха. Наёмник привык достаточно жестоко поступать со своими врагами: душить голыми руками, рубить головы покалеченным, но ещё живым телам, и подвешивать их вместо знамени, которое нёс бы над головой. Он мог сжигать, лишать конечностей — под давлением его рук было горячо и невыносимо, под гнетом его взгляда было мучительно, но сейчас вокруг нет таких условий, тогда как желание избавиться от кого-то велико. Вода и воспламеняющийся на ровном месте, как огонь, Рики, в одном помещении только для того, чтобы заманить Ким Сону в ловушку и утопить его, как маленького котёнка. Нишимура вне себя от злости, а потому способен на многое, несмотря на запреты и предупреждения Сонхуна. Ох, напротив, они даже больше провоцируют сделать по-своему. Подобными попытками взять сорвавшегося с цепи наёмника под контроль он делает только хуже, но, честно признать, Ники поступает так с пленником не потому, что пытается отомстить Паку. На Ана он гневается, да, но в последнюю очередь, потому что если бы во дворце никогда бы не было ноги Ким Сону — Ана Шу не стал бы вести себя столь странно, и их отношения с Нишимурой остались бы прежними; ни отнять ни прибавить. Поэтому во всём виноват Сону — он и обязан ответить. — Это я тебя сюда позвал, — не скрывает мужчина. — Я так и понял, — поджимает губы Ким. — Но всё равно пришёл, только посмотрите, — приподнимает брови в подобии удивления, хотя, когда писал записку специально с ошибками и кривым почерком, похожим на тот, что у Пака, Нишимура как раз-таки и рассчитывал на то, что Сону легко обманется. Зачем тот тогда делает вид, что не боится? Головорез жаждет живых эмоций, — ужаса на лице своей жертвы, а не попыток быть смелым. Да кто этот пленник вообще такой, раз чувствует себя во дворце Анахи, как дома? Рики, конечно, понимал, что ненавидит белобрысого (на фоне черных анаханских макушек) пленника, но теперь, когда стоит с ним один на один, запертым в одной купальне, так еще и сократив расстояние — чувствует на собственном теле, как по нему расходится тремор. Миленькое, румяное, как у девчонки, лицо Кима легко накладывается на отзвук всех тех слов, которыми подкрепляли жерло вулкана в глубине наёмника. Наблюдения Хансыля и собственные догадки ни разу не сделали ситуацию лучше. «— Страшно такое говорить, но… Я практически уверен, что не ошибаюсь. Они… Похоже, наш командующий и тот мальчик, вроде как пленник — спят. — Что? Спят вместе? Как ты понял? — Вы же приказали мне следить за полководцем, поэтому я следил… — виновато чешет затылок Хансыль, будто надеется, что на месте, куда прикладывается его рука, не возникнет шрамов от ударов. Пусть наёмник будет благосклонен и похвалит его за хорошую слежку, а не начнет докучать ещё сильнее — оруженосец боится оступиться, но всё-таки продолжает говорить: — И… П-пару раз стоял у покоев полководца, слышал оттуда… Ну… Это уже слишком. Подобные неопровержимые доказательства, пускай не слышал их лично — выбивают землю из-под ног. Хансыль не стал бы лгать, потому как боязливый и вполне себе приземленный парень — не самоубийца. От осознания, что сказанное, скорее всего, правда, Рики отходит на пару шагов, словно нуждается в дополнительном воздухе подальше от Сыля, и, прислоняя к лицу ладони, пытается протереть щёки, те охладив — всё от ярости. Трёт, пока окончательно не сходит с ума. — Стоны, — наблюдающий за заторможенным состоянием наемника, Хансыль всё-таки осмеливается это произнести, чуть выдохнув в тот перерыв, когда Нишимура не проделывает в нём сквозную дыру одним взглядом. — Не думаю, что вам нужны подробности. Я уверен, что пленник… — и пусть оруженосец осторожничает с определениями, здесь он решается сказать, как есть, ведь упреков и сомнений почти не испытывает: — Он точно его любовник. — Пленник раздвигает ноги сам, или его вынуждают? Зная Ана, в целом насилие мало вероятно, да и пленник не выглядит замученным ни на йоту, но Нишимуре нужно убедиться. — Сам… И оттого расстроиться ещё сильнее. — В покоях полководца он делает только это, я прав? — Но… — сначала кажется, что Сыль просто недопонял вопроса, но, увы, он знает, о чём говорит, когда произносит размытое: — На этом не всё. — А что ещё? — Ники не уверен, что хочет знать. Много чего может быть больше секса, но даже он становится камнем преткновения, так чем же ещё реальность добьёт головореза… — Любовник же, всё-таки, от слова «любовь», — неловко бегает глазами парень, стараясь подобрать слова так, чтобы не разозлить Нишимуру ещё сильнее и не попасть под его и без того вечно горячую руку, когда та станет совсем раскаленной. В какой-то момент начинает вериться, что хуже сделает именно замалчивание. По Сылю всегда видно, врёт он или нет. — Я видел их вместе на балконе почти каждую ночь — они мило беседовали, и, к тому же, пленник называл полководца… По имени… Поэтому я и думаю, что там не только о физической близости… И это — лучшее заключение из всех, что мог сделать юный оруженосец? Сказанное становится окончательным подтверждением того, что, как надеялся Рики, ему не просто послышалось. — Продолжай за ним следить, пока не донесёшь мне всю информацию, — это всё, что Рики может приказать Хансылю напоследок. Ах, так вот, в чем дело — командующий влюблён. А мыслям о конце света остается только сказать «добро пожаловать». Остальное теперь придётся налаживать самому. Нишимура просто вне себя от бешенства, — теперь, с пониманием того, что все беды с собой в анаханский дворец притащила эта ёнинская шлюха, он готов буквально выжить Ким Сону с этого света: он не знает о прошлом мальчишки, но после известной правды само собой хочется называть его так. А какие ещё есть названия для тех, кто влюбляет в себя, отдаваясь в постели? Как низко и подло. Ёнин использовал не армию и даже не свое колдовство, чтобы одолеть Анахан — а какого-то щуплого, смазливого паренька? И как командир мог на это купиться? Благо, Нишимура знает его, как облупленного. В курсе, что Ана любит писать стихи и всякие записочки, а потому делает это в его стиле — оставляя послание на всеобщим специально с ошибками. Уж на это Ким Сону точно попадётся». Нишимура не ожидал, что попадет в золотую жилу касательно времени для оставленной записки — случайно подкинул ее именно в момент, когда Ким ждал от полководца настоящую. Теперь наёмник получил то, что хотел — стоит, да всё рассматривает Сону, застывая перед тем, как накинуться, как пустынная гадюка. Ким выглядит по-смешному маленьким, ничтожным, особенно на фоне Нишимуры, которому дышит в ключицу. И чем дольше возвышающийся почти на голову Рики смотрит на пленника сверху вниз, тем сложнее ему поверить в то, что именно этот мальчик проводил с командующим ночи. Как-то в голове не укладывается — даже картинки не вырисовываются. Чтобы ёнинец, эта бледная поганка, с кем-то вроде черноволосого командующего, чистокровного анаханца… Да кто этот Ким Сону вообще такой, чтобы так? — Последнее время, — шипит себе под нос Нишимура, — он только и делает, что ходит на переговоры трепать языком — вместо того, чтобы действовать по-мужски на войне. Скажи мне правду, — некогда парадоксально спокойный голос медленно звереет, когда Рики в очередной раз за день нагоняет осознание того, насколько всё далеко зашло из-за этой маленькой дряни, а Сону перед ним так беззащитен в настоящем… Соблазняет на отвратительные поступки. — Это из-за тебя? Головорез не называет ни имён, ни рангов, потому что считает, что Ким и так догадается, о ком идёт речь, только вот тот довольно скоро падает на дурака со словами: — Я не понимаю, о чём вы говорите. Ах, так он ещё и прикидывается кем-то, кто не при делах? Он-то? Тот, кто чего-то выжидал подле дверей совета? У Рики срывает крышу, и, прекратив себя контролировать, вместо тех осторожных крадущихся шагов, которыми он вышагивал ближе к Сону с мучающим промедлением, наступает по-серьёзному — разгоняется в миг так, что Ким не успевает даже предпринять попыток побега. Шлепок об воду мог бы оглушить, но Сону падает в неё с головой, пробивая поверхность, а ближе ко дну почти ничего не слышно. В носу щиплет, с глаз не сходит напавшая на хрусталики муть, но всё временно — пока ещё с Кимом, если не считать того, что он насквозь промок, не случилось ничего настолько плохого; и по меркам Рики этот толчок был не больше детской шалости. Жаль, что на этом всё не закончится. Выныривает мальчик так же быстро, как и ушёл вниз, потому что, благо, глубина не внушительная — в Анахане не так много воды, чтобы заполнить купальню целиком, да и сама по себе она шириной почти во всю комнату. Это мог бы быть его шанс сбежать, только вот по воде не пробежишься, и оказавшийся на поверхности Ким, пускай встаёт на ноги, замирает посреди бассейна. Сонхун успокаивал его со словами «я знаю, на что шел», чтобы тот не переживал о появляющихся невзгодах, поэтому теперь Ким чувствует, что он должен говорить про себя так же — знал, на что шел, а потому должен смело столкнуться с любыми последствиями. Лицом к лицу, потому что это того стоит. Пусть и чуть паникуя, Ким протирает глаза, а затем столбенеет, наблюдая за тем, как спокойно спустившийся к нему Рики, не боясь намочить свои одежды, следует в его направлении. Подле ног расходятся волны, оставляя гадать, с какой силой и напором он движется, лишь чтобы промахнуться, когда Сону резко отшатывается, не позволяя с первого раза схватить себя за намокший шиворот. Вода журчит, расходясь по сторонам. Нишимура сутулится, но всё ещё кажется темной скалой — накрывающей с головой тенью, которая способна тебя поглотить, утащив под воду. — Попросил его своим телом, да? — но Рики догоняет голосом, рявкая так, что у пленника мёрзнут кости — на этот раз совсем не из-за остывший воды. Намокшая длинная одежда дуется и сильно тормозит движения, поэтому Сону понимает, что делать резких рывков прочь отсюда нет смысла. — Что? — поэтому, сам того не осознавая, он боязливо молвит трясущимся голосом, пока тщетно пытается пятиться, но Нишимура делает столько же шагов, сколько и он — снова крадётся, как дикое пустынное животное, напомнив себе, что спешить некуда. Хочет поговорить? Что ж, они поговорят, только вот, как бы долго ни тянулся диалог, всё всё равно закончится одним и тем же. — Отвечай! — вновь повышает голос наёмник, потому что не позволит Киму пытаться играть с ним во всякие отвлекающие игры — каким бы простым ни был, головореза больше не обведут вокруг пальца. И если сам Ана Шу упорно молчит, многозначительно стреляя глазами, то из Ким Сону Рики вытрясет всю правду, чего бы ему это ни стоило. — Я… Я ни о чём не просил. О, Рики-то в курсе, потому что следивший на протяжении нескольких дней за командующим и маленькой шлюхой Хансыль говорил, что видел пленника вхожим в спальню Ана и не покидающим её до самого утра. Поэтому пусть Сону не отнекивается, зачем-то пытаясь сохранить своё давно утерянное достоинство. Достаточно не быть идиотом, чтобы догадаться: они точно спали вместе прежде, а после утверждения войны в связи с первым советом их отношения явно дали трещину. Рики уверен, что они могли ссориться из-за этого, но по предположениям Нишимуры, после какой-нибудь «ночи примирения», когда они встретились спустя пару дней, командующий резко изменил своё решение. И оповестил об этом только Сону — так их отношения и пришли в норму снова. Ради него — того самого хрупкого тельца, которое прямо сейчас стоит напротив Нишимуры, и которое так и тянутся руки придушить. Всё было из-за него. Рики видит, как Ким силится быть смелым, мол, дрожит от холода, а не от страха, но по перекатывающемуся по горлу в попытке сглотнуть застрявший ком, Адамову яблоку, наёмник зрит в корень — Сону страшно. Очень страшно. Бедный. Сломать бы ему чертову трахею, чтобы закончить все эти мучения, потому что до точки кипения головореза доводит даже вид того, как это мерзкое создание дышит: своим существованием он поломал всю идиллию в Анахане, планы Нишимуры и сотен тысяч других солдат, политиков и советников, простых людей, самого, в конце концов, Ана и его отношения с другими людьми. Пока ещё Рики сохраняет самообладание только от мысли о том, что все равно рано или поздно закончит с бездыханным телом мальчишки в руках — прикончит его. Это лишь вопрос времени. Заманить и прибить — меньшее, что Сону заслужил в свою сторону. О последствиях происходящего Рики, конечно же, не думает, потому что рассчитывает на то, что мальчишки не останется в живых для того, чтобы пожаловаться Сонхуну, а по его останкам трудно будет сказать о том, кто убийца. — Ты же ёнинец, — продолжает брюнет, потому что ему просто жизненно необходимо услышать от кого-то подтверждение даже самого очевидного, коли сам Ана отрицает, — знаешь, что твоя страна не выстоит, а потому готов на всё, чтобы отвести от неё беду? Как отважно с твоей стороны. — Я правда не понимаю, о чём вы… — Правда? Хмм… Может ты действительно не виновен, но, почему-то, до твоего появления наш полководец был уверен в необходимости захвата стороны Эсэ, а с тех пор, как ты здесь, его вера пошатнулась. С чего же это, интересно? Я вот не верю в совпадения. В их случае таковых многовато. — Это… — Сону, почувствовав настороженность и то, как медленно ситуация накаляется, оставляя из холодного лишь остывшую после короля воду, начинает на этот раз безостановочно пятиться назад, пусть и понимает, что такими темпами вот-вот дойдёт до упора, но и Рики следует за ним, сокращая появляющееся расстояние вновь и вновь, поэтому в какой-то момент приходится остановиться, прижав собственные ладони к заколотившемуся сердцу. —…Как я могу… Я всего лишь пленник… Рики знает, что он прав, а так же знает, что Сону будет изо всех сил защищать своего мужчину — выгораживать Ана, вот только поздно отрицать. Всё переменилось слишком резко как для отсутствующих причин, а обещанное наступление получило отмену до неопределённого срока… Словно прежде никаких разговоров с Нишимурой о том, почему им нужна эта война, не было. Это Сону виноват. Сону, Сону Сону, и если его не будет… На самом деле, если бы Ники дали делать, как он хочет и решать самому, он бы уже сравнял всё с землёй, и ему бы было бы уже не до Сону. Командующий сам виноват в том, как всё складывается. И, Боги, если этот мальчишка перед ним — единственное препятствие, то Рики готов от него избавиться, не просто перешагнув. — Ты, наверное, имеешь в виду, что не сильно страдал, пока отдавался врагу? Понравилось, как он трахал тебя? — усмехается наёмник, резко прекратив подбирать слова, пока, не прерывая угрожающего зрительного контакта, наклоняется так, чтобы сравнять уровень, на котором находятся их глаза, и спросить это заискивающее: — Так любо расставлять ноги перед влиятельными людьми? Передо мной тоже можешь попробовать, — и от этих слов что-то внутри вздрагивает от ужаса, а Сону снова с головой погружается в те времена, когда был беспомощен и не способен ни на что влиять, — только вот отговорить от войны не получится. Пустая трата тела, не так ли? Рики домогается его, или же пытается напугать? Провести черту сложно, но одно ясно точно: он продолжает наступать вперёд, заставляя Сону вжимать голову в плечи. Отступать назад плохо получается быстро, когда они оба по пояс в воде. — Или тебя смутит то, что я не буду нежен? — Нишимура ядовито ухмыляется, чувствуя свою власть и питаясь чужим страхом. — Тогда-то понятно, почему ты прицепился именно к нашему командующему. Он-то, наверное, достаточно обходителен в постели из-за своего чертового мягкого характера. Но, по иронии судьбы, Ким боится не так за себя, как за бесстрашно приближающегося к нему Рики — неужели тот совсем не беспокоится о своей жизни? Ана должен был предупреждать его. Почему Сону волнуется за него больше, чем он сам за себя? Потому, что мальчик обещал Сонхуну — никаких смертей от кимова дара в этом дворце, иначе он потеряет доверие полководца, а именно этого не желает больше всего. Обещание нужно сдержать, но Рики продолжает лезть на рожон и делать всё, чтобы погибнуть. Ким из последних сил сохраняет спасительное расстояние, лишь бы не коснулись к его голой коже, но, судя по пылающему взгляду наёмника — к шее руки так и тянутся. И, в конце концов, приземляются на одежде — так и хватают за шиворот, чтобы, вжав пальцы, притянуть к себе ближе. — Наверное, из-за этого ты много обманывался, но скажу так — нежность в постели не показатель. Думаешь, раз мягок, то он любит тебя? Посмотри на себя, — в осуждении качает головой Нишимура, встряхивая Кима, — ты же просто маленькая шлюха. Ни на что негодное существо, способное только расставлять ноги. Таких как ты — уйма, и он явно перевидал всех за время, что шлялся по борделям. Из-за того, что ты парень, признаю, ему могло захотеться чего-то нового, но это не значит, что не надоест ближайшее время. Командующий наиграется и выкинет тебя, как остальных. У вечного дорёна есть причина оставаться дорёном, — и в эти слова можно было бы поверить, но у Сону достаточно поводов отрицать. «Не выкинет» и «Ана больше не дорён» — замирает на устах мальчика, и вторится неозвученным с каждой секундой, во время которой мальчишка ощущает то самое кольцо на пальце и его давление всё сильнее. Это служит огромной поддержкой, чтобы выстоять ураган. Что ж… Достаточно и того, что это будет известно только Киму, а Нишимура, даже не уняв своей упёртости, рано или поздно тоже будет праздновать названный в честь него праздник. Ну а пока Ким лишь молча поджимает губы, ибо Рики, сам того не зная, попадает по болевой точке — и как он догадался, какое именно слово нужно использовать, чтобы ужалить Сону? Почему именно «шлюха»?.. Неужели это закрепилось за ним навсегда? Неужели Сону больше не за что любить и хотеть? — Постой, — театрально меняется в выражении лицо наёмника, — или… Неужели ты считаешь, что шлюху можно любить? —он начинает громко хохотать, готовый начать расправу над Сону с моральной стороны: вынуть из его тела душу раньше, чем органы. — Таким, как ты, место в борделе. Что-то после этих слов меняется внутри Кима, и, Боги, лучше бы Ники такого не говорил. Теперь лекарь сам себя не узнаёт: буквально чувствует, как между ним и схватившим его головорезом падает огромная каменная стена, которая раз и навсегда прекращает возносить О Шу как нечто высокого ранга, о чём страшно лишний раз упомянуть. С тех пор, как произнёс это, Рики в его глаза не больше, чем очередное быдло из дома утеха, а таких, чего уж греха таить, мальчишка повидал достаточно. Они склонны трепать языком, но не привыкли отвечать за сказанное. Продолжая думать о том, что его дар смерти не работает только на Ане… Сону натягивает рукав своих промокших насквозь одежд до упора, чтобы не оставлять ни участка открытой кожи (удивительно, как он всё ещё умудряется и успевает об этом думать, не желая творить глупостей, но и оставлять всё, как есть, позволяя себя унижать — тоже), и, больше не имея сил взвешивать все за и против, со всей силы замахивается. Силы в нем мало, но хотя бы то, что есть, имеет смысл. И пока по заданной инерции, оставленной от звонкого шлепка ладонью, лицо Нишимуры с горящей щекой во главе поворачивается куда-то в сторону, заставляя того разжать руки с шиворота, Ким может только перекручивать в своей голове сказанные им слова, но никак не думать о том, что он получит в ответ на эту дерзость. «Шлюху нельзя любить» Нет, Ким в это не поверит. Скорее проницательные люди вроде Нишимуры запросто улавливают чужие слабости, и в таких случаях главное не поддаваться и держаться до последнего. Поэтому всё, что делает Сону после того, как отвешивает наёмнику звонкого леща — это медленно кивает, наблюдая за тем, как Рики хватается за покрасневшую область: — Можно, — произнося уверенное, — он же меня любит. Кто он? Разумеется, что Сонхун. Сону верит в то, что его можно любить, только из-за полководца. А Нишимура — первый человек, который по-настоящему настолько его разозлил одними словами, вот и приходится говорить напрямую, забыв о рисках; тон Кима сильно меняется. Признаться, этим «шлюху нельзя любить» — Рики Сону зацепил. Зацепил так, что Ким сам захотел прописать ему по лицу хотя бы звонкую пощёчину, и ничего его больше не остановило. Пусть так Ким сделал только хуже, а за его спиной остаётся достаточно расстояние до конца бассейна, в течении которого он может пятиться и пятиться, в моральном плане бежать больше некуда. Рики и так, судя по его разъяренному взгляду, знает о них достаточно. Сону сделает только хуже своим отрицанием, а потому лучше принять всё смело — тем более, вряд ли этот человек выше Ана по званию. — Да что ты говоришь, — пока держится за ушибленную щеку, скалится наёмник, буквально показывая зубы, которыми готов вгрызаться до конца. — Так сильно уверен? Удивительно, что он не реагирует сразу ответным ударом, пускай и удивляется подобному поведению Сону: тот, несмотря ни на что, даже оказавшись наедине с проблемой не пытается строить из себя даму в беде, которая ждёт спасения своего принца, а напротив — стремится сделать всё, чтобы за себя заступиться. Сону тоже умеет возмущаться, у него тоже есть свои пределы, границы, которые будет отстаивать. С учетом того, что подавить мальчишку и любое его сопротивление проще простого, а он сам знает о своем положении… Его самоценность и умение за себя постоять заслуживают уважения, но в Нишимуре для Кима не осталось ни капли. Он может снести его голову одним взмахом меча, но всё-таки послушать, что тот имеет в виду, можно было бы: кот тоже долго гоняется за мышью перед тем, как её сожрать. Поэтому Рики тоже решает потянуть с помощью игры. — Допустим, любит, — внезапно выдавая что-то такое. — Представим, что так. «Когда взаимно — это чувствуется», — вот, что хочет сказать Сону, и Ники не сможет отрицать. Проблема не в этом, а в том, почему Ким позволил всему зайти столь далеко, раз понимал, что это разрушит обе страны? —…А ты, коли такой умный, хотя бы задумывался, на что он пошёл ради тебя? Говоришь про какую-то любовь, сам будучи эгоистом — а заслуживаешь ли ты ее вообще? — выпучивает глаза Рики, словно гипнотизирует. Про себя самого он, наверное, лучшего мнения — точно уверен, что способен быть преданнее и честнее, чем Сону. — Тогда задумайся: насколько хуже ты сделал себе самому? Твой возлюбленный продолжает идти по дороге самоуничтожения только потому, что ты, бессовестная гадина, закрываешь глаза на реальность, и… — Неужели вы никогда, — пытается перейти на личности, как и Нишимура, Сону, непонятно откуда находя смелость для того, чтобы ему противостоять, — не были на этом месте, раз не можете этого понять? Сону тоже кусается: отважно смотрит родившемуся с мечом в зубах мужчине в глаза так, словно бессмертен, а не смертелен; а это, всё-таки, немного разные вещи. Нишимуре вряд ли нравится то, что кто-то вроде паренька переходит с ним на личности. С какого перепугу он вообще туда лезет? — Даже если был, и что с того? — отмахивается брюнет. — Как ты можешь просить меня подставить свою страну в угоду кому-то? — Героизм бывает разный… — зачем-то начинает что-то доказывать ему Сону. — Вы можете быть героем для кого-то одного, не обязательно для тысяч людей, — они продолжают говорить на высоких тонах. — Ты говоришь, что я должен бросить что-то для кого-то? — Но почему нет? — Настоящие герои одиноки, — отрицательно качает головой Нишимура, сам не понимая, на кой чёрт продолжает этот бессмысленный диалог — было проще задушить мальчишку голыми руками, или, чего лучше, утопить того в этом самом резервуаре, раз тот во время послабления обнаглел настолько, что ударил наёмника, но Рики не то чтобы простил, а скорее дал время на подышать. — Одиночество — это сила. Одиночество — это превосходство. Если у тебя нет связей, тебе не нужно никого защищать. Необходимость кого-то защищать — слабость. Если ты так любишь нашего командующего, то подумай сам, кого ты из него делаешь. Просто представь, если бы король отказался защищать свою страну и сдал её врагу просто потому, что где-то там, среди нападающих, есть его дама сердца? Этого короля бы продолжили уважать? Наш Ана Шу тоже, — продолжает давить Нишимура. — Он уважаемый человек, но из-за тебя становится слабее, рискуя потерять всё. Кем он останется в истории, начав, как великий, а закончив, как глупец, сдавшийся сердцу? Он идёт ко дну из-за тебя. К тебе, потому что только там твоё место. Говорить односложными предложениями — уверенность это или же что-то противоположное? Но словно доказывая ему что-то, Рики достигает какого-то покоя. Потому как сам полон глубоких душевных переживаний, о которых некому послушать — командующий Пак точно не желает давать Ники сердечные советы. — Следовательно, если тебе некого защищать и ты ни с кем не связан, у тебя нет слабостей. Тот, кто соблюдает оба этих условия, сильнейший, — он хмыкает, на секунду отведя взгляд, и если бы не существование Чонвона… — Другими словами, я сильнейший. Рики бы даже не лукавил. — Неправда, — но Сону берётся спорить, не желая разделять точку зрения своего будущего палача. Он не боится, напоминая себе, что в любой момент сила сама всё решит за него. — Сильны те, кому есть, кого защищать. Потому что они как никто другой чувствуют смысл бороться до конца. Я служил народу в роли военного лекаря и знаю, о чём говорю, потому что собственными глазами видел, как воины, от чьих тел оставались одни куски, продолжали двигаться, борясь с жуткой болью, и класть свои жизни в угоду родной земле, потому что они думали о своих любимых, которым было суждено продолжать на ней жить… Если бы не это, речь шла бы не о силе, а о том, что ничего не имеет смысла! — Рики слушает, поразительно долго не перебивая, а Сону совсем далеко заносит: готов рубашку на себе рвать, хватать за живое, рассказывая о том, что помнит в красках. — А когда они умирали, последние их слова были заведены не о том, как бы им хотелось, чтобы душа была отпета в Раю… Многие из них просили меня, чтобы я нашел их семью, жен и детей, и передал, что они любят их. И всегда будут… И эти люди казались мне гораздо сильнее ваших именитых героев. Потому что… — Сону ненадолго тормозит, чувствуя, как от захлестнувших его эмоций дрожит голос, но он не позволяет ему сорваться, добивая: — Ел, как герой, пил, как герой, спал, как герой — да и сражался тоже. А человеком так и не стал. Кто же он тогда, в итоге, такой? Сону и сам от себя не ожидает, но практически срывает голос. Только сейчас, пока говорит, он понимает, почему так сильно уважает Ана. Полководец Пак из тех людей, для любви к которым не нужно искать причин, но с каждым новым днем они сами находятся, в очередной раз подтверждая, что Сонхун — особенный. Потому что, будучи великим человеком, который должен принимать судьбоносные решения, не лишен сердца. Способности сдаваться перед чем-то ради его порывов: теперь он тоже сражается не вопреки, а за. И, как понимает Сону, именно эта раскрывшаяся человечность Пака и злит Нишимуру — он просто молодой глупец, больной максимализмом, который хочет сохранить свой эталон прежним. Но идеал… Он другой изначально. Нишимура ненадолго затыкается, будто задумывается, ошарашенный новыми смыслами, но. Длится это недолго — он лишь слегка переключается, но от того не становится мягче, пускай таким слышится резко понизившийся тон голоса: — Если ты любишь его — уйди отсюда молча, — предлагает Рики, прося последний раз, — или я тебе помогу, — потому что просто не может сместить свою прежнюю точку зрения. Для него победа, как факт, важнее счастья выигравших людей, потому как Рики родился разрушать, настраивать новый порядок, а не хранить и лелеять старое. И таким, как он, никогда не понять Кима, который просто хочет покоя. Разумеется, что он будет ненавидеть любую его попытку сделать из командира, в котором Нишимура видел вдохновение, простого мещанина из Тэгаи. Ах, если бы наёмник узнал такие подробности об их планах — точно прекратил бы тратить время на разговоры, и не оставил от Сону даже мокрого следа. — Я… — мальчик опускает глаза. — Не смогу… Теперь уже нет. Из-за того, что люблю — как раз-таки останусь, а не уйду. — Что значит не… — но знание подробностей — это тоже лишь вопрос времени. Не успевает Рики договорить, как его взгляд падает на маленькое блестящее колечко на безымянном пальце левой руки. О нет, такие совсем не похожи на кольца супругов в Анахане, однако что, если… Рики в миг вспоминает — словно его озаряет вспышка — как точно такое же восседало на пальце полководца во время чаепития. Чёрт подери этих придурков — они даже не пытались скрывать. Во всём, тем не менее, удаётся винить только пленника. Терпение Рики заканчивается, и он буквально заставляет Сону заткнуться рыком, с которым тянет обе руки к его шее — и отныне мальчишка пятится от чувства удушья, когда загоревшие на поле боя пальцы смыкаются на его светлой коже. Ким не плачет, но от паники хватается своими ладошками за чужие кисти, тщетно пытаясь от себя оттолкнуть, но сила, как ни странно, перевешивает в пользу анаханца, и несчастный мальчишка чувствует, как до звука хруста в его глотке остаётся всего ничего — нажатие лишь крепчает, а воздуха поступает всё меньше. Лекарь успевает начать паниковать, понимая, что беспомощен против силы такого воина, и вдоха всё никак не наступает. Однако Нишимура не успевает довершить начатое и покончить с Сону, потому что прежде, чем тот успевает выпустить последнее издыхание, наёмник сам начинает кашлять — кровью. Сила смерти только делала вид, что спит.