ventosae molae

Руки Сону продолжают трястись ещё какое-то время после того, как некогда запертая Нишимурой дверь телепается, вися на петле — всё от той силы, с которой он её распахивал, покидая помещение. Ким остаётся наедине с собой, и сам он в порядке, хотя этот успех, скорее всего, переменный — вместе со смертью Нишимуры Сону догонит и собственная; анаханские варвары уж как-нибудь придумают способ по-изощрённее, чтобы подвесить пленника вниз головой, как последнюю жалкую ведьму. Пойдут на всё, что угодно, дабы отомстить за столь важного в стране человека; Киму просто сложить два плюс два, учитывая, сколько раз он видел Рики идущим сразу подле Ана, и с каким уважением и страхом к нему относились люди во дворце. Ох, за него точно будут жестоко мстить. Навязчивые капли воды продолжают стучать не только по плитке, но и по рассудку — сдаётся, что так стучит по полу и кровь, которую прямо сейчас не так далеко проливает покинувший купальню наёмник, но делать это ему ещё недолго осталось. Пульсация, надиктованная страхом, бросает в тремор всё тело и лишь усиливается, когда мальчишка, опустив голову, рассматривает разводы чернеющей крови, не спешащей рассеиваться в воде — её излишне хорошо видно. Вместе с куда-то ринувшимся наёмником, (который держал ладонь у рта, боясь откашлять все внутренности), из помещения исчезает и кимова уверенность в собственной правоте. С самого начала он по-честному пытался отгородить головореза, приближённого к Сонхуну человека, от опасности: всячески предупреждал его, намекал держаться на расстоянии, поэтому вина на Киме лежит не целиком. Защищался, а не нападал. Но если всё-таки основная её часть — его?.. Сомнения закрадываются быстро, отравляя собой всё. И Сону, понимающий, что сила смерти вырвалась как ни в чём ни бывало, и совсем скоро труп Рики, (пусть он держится на ногах и кашляет долго по сравнению с прежними кимовыми жертвами) — найдут где-то во дворце, начинает представлять пугающие сцены в самых ярких красках. Как его публично притесняют, а Сонхун навсегда от него отказывается, потому что Соль нарушил обещание. Использовав свою силу на Нишимуре. Тогда остальные присутствующие, не имея такого иммунитета, как у полководца, начнут бояться за собственную жизнь — за то, что станут следующими. А у страха глаза велики. На своём-то опыте Сону отлично знает, на какие действия он способен толкать по природе смелых людей. Киму стоило стерпеть от Нишимуры всё, сдерживая силу до конца. Он не должен был отпускать вожжи — он был обязан кричать и сопротивляться, даже если бы привлек к себе многовато ненужного внимания; лишь бы не подпустить Рики к своей коже, но всё произошло настолько быстро, что не придумал, как лучше избежать навязчивого наёмника. Ещё сегодня утром Ким понятия не имел, как закончится его день, был уверен в том, что держится хорошо, пока на расстоянии от Ана, и что теперь? Неужели это конец для его новой спокойной жизни в Анахане? Неужели это конец его не успевших расцвести мечт о счастливом браке? Сону не хочет, чтобы их срезали вот так, с корнем. А какая поднимется буча, когда кто-либо из дворцовых работников наткнётся на тело Нишимуры где-то посреди коридора? Уже сейчас кочевник оставляет за собой длинный кровавый след, который неясно где оборвётся — и, как и обычно, люди начнут гадать, не понимая, от чего он умер, раз на теле нет никаких травм, ножевых ранений или прочих увечий, сигнализирующих о прошедшей борьбе. Начнут ссылаться на магию. А, учитывая, что на стороне Асэ ни у кого к ней не имеется интереса, и, в отличие от Ёнина, у короля нет даже личных шаманов — стрелки переведут на Сону; он здесь крайний, потому как полон неизвестности. Все дороги приведут сначала к нему, а затем и к командующему, который, зная, на что соглашался, когда позволял ему свободно расхаживать по дворцу — облажался. Сонхун точно пострадает из-за этого, и насколько сильно даже предугадывать страшно. Именно на этой волне паники, для начала пленник, совершенно не зная, что ему делать — решает добраться до своих покоев. Алиби это точно не создаст, но то, что от места преступления придётся держаться как можно дальше — это факт. Ким кое-как вылезает из воды, и, почти поскальзываясь, бежит, куда глаза глядят: игнорируя увиденные им пятна быстро засыхающей на светлой плитке нишимуровой крови, сворачивает в противоположную от его следов сторону. Вода, стекающая с кимовых одежд, засохнет точно так же быстро, как кровь Рики, только вот в отличие от неё, разводов не останется. К счастью для Сону, вокруг никого нет — значит, за исключением Нишимуры, свидетелей не найдётся. Стоит ли рассматривать это как везение? Ким, во всяком случае, умудряется добежать до своей комнаты никем не схваченным — пока ещё его, скорее всего, не ищут. Сону уж не знает, куда попытался пролезть едва ли двигающий ногами брюнет, куда и к кому он пытался добежать, но вряд ли он успеет сделать это живым. Всё же, что успевает его убийца — резко хлопнуть за собой дверью, ведущей в собственные покои, и закрыть её на все замки, которые только видел; не хватало ещё забаррикадироваться с помощью шкафов. Проблемой было уже то, что он разделил постель с командующим Анахана, о чём ему дал понять Рики — скорее всего, это не секрет уже для достаточного количества дворцовых служащих; утаить подобное сложно от особенно проницательных. Это сильно ставит личность Сону под вопрос для всего Ёнина, обрезая дороги назад, пусть возвращаться к прошлому Ким не собирается — это ещё и обостряет конфликт, который юноша пытается свести на нет. А тот факт, что он убил человека с анаханской стороны, официально будучи пленником, а не гражданином… Очередной повод для того, чтобы и без того шаткая конструкция, напоминающая карточный домик, окончательно обрушилась — Сону рискует стать той самой последней каплей в море, после которой оно выйдет из берегов, хотя именно он был тем, кто был против войны. Почти плачущий от чувства безысходности, ныне Ким крепко прижимается к захлопнутой поверхности спиной, словно держит её всей своей силой, боясь — тело Нишимуры нашли сразу же, а за пленником, скорее всего, уже идут палачи, они вот-вот постучатся в эту самую дверь. Он почувствует этот стук своей спиной, и, когда всё станет явным за пределами дворца, а оно станет, Сону не сумеет помочь, выгородив, даже командующий. Он и сам его не простит. Боги, что же Ким наделал? Самое обидное, что в этих обстоятельствах Ким бесполезен, как лекарь, и любая его человеческая помощь на фоне разрушений, принесённых даром смерти — всё равно, что тонкая повязка на месте отрубленной головы. Если бы Сону только владел силой, способной исцелять людей, если бы на это хватало только одной его воли, а всё можно было бы отменить, то… Мальчик пытается успокоить сбившиеся дыхание, и, прося самого себя не драматизировать, заранее прорисовывая в подробностях свою будущую казнь — пытается расслабить себя всеми возможными силами. Хотя сейчас Сону, скорее, даже преуменьшает, а именитый пессимизм в связи со случившимся походит скорее на реализм. Но на холодную голову думается легче, правда же? Парень, прилагая усилия, не уговаривает, а практически насильно заставляет себя отодраться от двери, убеждая: выстраивание баррикад всё равно ему не поможет. Удаётся пройти в центр комнаты и кое-как усесться — Ким находит место на краешке кровати. Надо всё обдумать, проанализировать. Подавить панику — первая задача. Что он может ещё сделать? Нужно ли говорить командующему о случившемся раньше, чем он узнает об этом от других? Надо ли лгать и отрицать до конца? Нет, тогда это будет дорога в один конец… Гибель от дара смерти ни с чем не спутаешь. Нужно молить Ана о помощи и прощении? И тогда он поможет? Нет, после такого Сонхун не сможет защитить даже себя самого… В отчаянии Сону не может придумать ничего дельного, но продолжить размышлять ему и не светит, потому что не успевает он схватиться за голову в истерике, как чувствует на своей щиколотке странное тепло. После чего замирает. Пленник хочет закричать со всей силы, однако кто-то будто передавливает ему горло, и, в ужасе осознающий, что это не галлюцинация, и он точно сейчас не спит — Сону кое-как отбивается, переворачиваясь уже на середине ложа. Резко задрав некогда опущенную голову с растрепавшимися волосами, он с ужасом смотрит на вышитый узорами в анаханском стиле, пустующий ковёр, ожидая, пока на его фоне оно, то самое схватившее его за щиколотку существо, покажет себя. Свет в комнате остаётся приглушённым, но привыкшие к темноте зрачки ловко наблюдают за каждым изменением — Сону не пьян и не обкурен, а потому окончательно сбить его с толку не получится. Тишина длится дольше, чем психика Кима способна выдержать, и, будто чувствуя, что перегибает палку, обладатель голоса наконец подаёт более отчётливый звук, зачем-то награждая слух пленника этим многозначительным: — Бу. Сону не знает, что должен на это ответить — он продолжает изо всех сил сжимать края одеяла, впиваясь в то едва отросшими ногтями и сидя на низком старте так, чтобы самому было удобно в любой момент кинуться. На этот раз он уверен, что, что бы ни появилось перед его взором, должен будет защищаться в открытую. Только вот одного трупа Ники в этом дворце уже достаточно, а Сону не хочет сделать ещё хуже, поэтому, для начала, он просто напряжённо ждёт. Тот факт, что ни на чьё присутствие в своих покоях мальчишка не рассчитывал, признаться, сильно сбивает с толку. И будто понявшее, что дразнилки не приведут ни к какому дельному диалогу, голос продолжает появляться, подобно рассыпающемуся по округе дыму: — Испугался? — звучит навязчиво, хриплое из-под полы, а затем оно, почти не режуще уши, плавно переходит к всё более человеческому голосу, нарастая в звучании так, словно становится всё ближе к напуганному пленнику — пугающая амплитуда для таких перемен. — Не бойся, я — друг. Растрёпанный и испачканный после лежания в неудобной позе на пыльном полу, словно его знатно потрепали, как половую тряпку. Где он научился изображать голос демона настолько правдоподобно? Завидевший почти поседевшего Кима, парень изо всех сил хохочет после этих слов, и в этом голосе слышится огромная часть ребячества и связанного с ним безобидного дурачества; только вот именно из уст этого юноши невинным это ничуть не слышится. В состоянии полной потерянности, Сону глядит на него в упор, обнимая подушку, пока тот, чуть нелепо путаясь в собственных ногах, пытается окончательно покинуть укрытие, в котором сидел в ожидание лекаря не так давно. — Не беспокойся, — зачем-то говорит юноша, отряхивая обе ладони, — я не ждал тебя слишком долго, поэтому ничего лишнего не затекло. Но вот искал — ещё как. Сону с одной стороны выдохнул бы с облегчением, поняв, что вылезший из-под его кровати всего лишь человек, но с другой — пугается ещё сильнее, поняв, кем именно он является. Лучше бы это был призрак или кто похуже, но только не этот юноша. Что-то же по-любому привело и без того жутковатого Чонвона сюда, прятаться под кровать к Ким Сону в то время, как он должен служить рабом в Ёнине. Или что-то изменилось за прошедшее время? Что он вообще здесь делает? Зачем говорит Киму, что искал его? Казалось бы, раз Сону сам никак не проявлял интереса к последнему предложению Вона о сотрудничестве, то и пытаться бежать за уходящим уже ушедшим — глупость. Сону-то, сейчас сидя перед ним, только догадывается о том, что частью его бед во дворце мог быть именно этот раб; ведь Чонвон был тем, кто натравил на паренька Хана. Но предчувствие не обманывает. Ещё тогда Ким хотел всё рассказать о нём, его даре и сомнительных планах на Ёнин Хисыну, а сейчас… Поздно заводить дружбу. Сейчас ему даже не к кому бежать, потому как прежде, чем Ким достигнет покоев Ана, Вон снова испарится, подобно утренней дымке. Судя по каждому его внезапному появлению и исчезновению, он это умеет. Вопросов о том, как и зачем здесь оказался, накапливается многовато, но ни один из них мальчишка не готов задавать, почему-то к настоящему моменту придя к выводу, что Вон такой же жуткий, как все те преследующие Сону мотыльки, предвестники смерти или же тех, кого она уже достигла — призраков. Что, если бабочки всё это время были людьми, которые погибали от войн тысячи лет назад, и всё время слетаются вокруг этих двоих, наблюдая за тем, к какому решению они приведут Вселенную на этот раз? Чем больше бабочек — тем выше вероятность массового геноцида. Но, в отличие от Сону, именно геноцид — то, чего желает Чонвон. Эмпатия и мягкосердечность для него явно чужды, так что тот факт, что в своих руках мальчишка не имеет достаточно власти в виде дара смерти — подарок для мира и его населения, ведь в противном случае Вон бы разрушил всё сам и без сторонней помощи. А Сону может, но он… Не такой. Иногда лекарь сомневается в том, что Вон вообще человек. Ни Нишимура, ни Сонхун, ни анаханский король, ни Ли Хисын, ни кто-либо ещё из заведомо пугающих личностей. Милый по всем меркам Чонвон с кривыми ямочками на впалых щеках — именно тот, кого надо бояться. Но никто, кроме Сону, чёрт подери, об этом не знает, и ему не поверит. Настоящий целитель и бесполезный лекарь, способный только вредить — кто из них худшее зло? Если не можешь избавиться от ситуации, исправив её — выйди вон. Странное правило как для того, как им придётся руководствоваться, но выбора больше нет. Ким, чувствуя, что должен избавиться от компании мутного раба как можно скорее, подрывается с кровати и бежит в сторону балкона, крепко сжимая подушку из достаточно твёрдой ткани (пф, как будто это ему поможет — Вон только посмеётся) — сам не понимает, почему именно туда, но к двери бы уже не добрался. Мальчишка перед Сону хрупкий, маленький, безобидный. Да и выглядит так, будто никуда не спешит. Особенно, когда с уверенной медлительностью, по-кошачьи следует за Кимом по пятам, словно он уже получил то, за чем сюда пришёл. — Зачем ты преследуешь меня?! — рявкает Сону, тормозя на краю балкона и резко разворачиваясь к перилам спиной, а к Чонвону передом, побоявшись выпускать того из поля зрения. — Уходи! За спиной Сону и правда мучительно высоко, но на фоне Чонвона расстояние с балкона до земли кажется чем-то безобидным: что-то на животном уровне подсказывает держаться от него подальше. — То же самое могу сказать и тебе, — деланно расстроенным тоном тянет Чонвон, сам переступая порог наружу, пока из-за его спины наконец вылетают белёсые мотыльки. Ох, как же Вон злился, когда узнал, что Ким, когда был в ёнинском дворце на похожем светлом балконе, сначала отказался с ним сотрудничать, а затем ещё и успешно избежал своей участи быть убитым. Вот, сделав круг, они снова оказались здесь — в похожих условиях, где как минимум у одного из них нет выхода. Обычно выгодные сделки дважды не предлагают, но специально для этого юного лекаря Вон сделает исключение. Только, для начала, повыражает своё раздражение: — Или ты уже начал считать Анахан своим домом? Пора вспомнить, где твой настоящий, и возвращаться туда, — Чонвон водит глазами из стороны в сторону, оценивая состояние Сону и надеясь на то, что этот идиот не станет совершать никаких глупых поступков. — И зачем ты забрался на балкон? Думаешь, тебе это как-то поможет, или собрался прыгать? Здесь, знаешь ли, высоковато. Я вытащу тебя за волосы, если ты вдруг собрался на тот свет, поэтому даже не думай добавлять мне проблем — всё равно голова не будет болеть у одного меня. Пока Вон всё это говорит, в ушах Сону истошно пищит забивающийся на этот сгиб дворца ветер. Он выдувает до глубины костей, заставляя забыть о том, что они находятся в пустыне, но совсем скоро, на фоне темнейшей из звёздных ночей, Сону замечает: столь сильный холодок по телу проходится именно из-за голоса матийца. Чонвон слишком много говорит как для немого раба. Сону это уже осточертело. — Оставь меня в покое! — кричит лекарь, ещё пуще прежнего забиваясь в угол. И, Боги, если бы в его руках был нож, то прямо сейчас он не побоялся бы сделать сегодняшнюю ситуацию ещё хуже. Чонвон чувствует это, как и то, что Сону ничем не сможет ему навредить — и вовсе не из-за того, что в его руках нет ничего кроме подушки чудаковатой формы. А потому, как хорошо по нему видно: нуждается в помощи. А Вон — единственный человек, который может ему её оказать. Излишне самоуверенно? Зато оправданно. Сону сам привёл себя к тупику, в котором у него не осталось выбора, а Вон всего лишь протянет ему дружескую руку помощи. — Зачем ты пришёл сюда?! — За тобой, милый, — кивает Ян. Ким, видя, что тот продолжает приближаться, в конце концов выставляет руку вперёд, собирая на неё весь потенциал не расходованной энергии, и, чувствуя, как пальцы покалывает от вбивающейся под ногти гнилостной тине — готовится отдать на Чонвона всё, что у него есть. Однако в ответ на протянутую руку смерти, не остановившийся Чонвон делает победный шаг и вытягивает ладонь в ответ сам — отвечая жизнью. Сону вздрагивает от чувства того, как плотно и уверенно их ладони соприкасаются, а с его телом происходит нечто странное. Тёмная материя скапливается в конечностях с такой силой, что руки приобретают фиолетовый оттенок, начиная с кончиков пальцев. Однако смерть во всей своей красе пусть и стремится, но так и не переходит к крепче сжимающему кимову кожу матийцу, а пока тот улыбается с чувством подступающего «я же говорил, что так будет, зачем ты ослушался?» — Сону едва ли умудряется сдерживать себя под контролем. Словно есть какая-то невидимая стена, а что-то со стороны давит с такой силой, что, как и в случае Сону, на кончике его пальцев скапливается ослепительный свет. Всё то, что есть в Чонвоне — барьер, который силён достаточно, чтобы не позволить Киму оказать на его тело никакого влияния. Что ж, это работает в обе стороны: сила Вона тоже не избавит Сону от его проклятья — они друг для друга всего лишь уравнивающие величины. Тень жутко падает на самодовольное лицо матийца, и в ужасе Ким отдёргивает руку, продолжая наблюдать за тем, как мальчишка с хрустом разминает кисть, пока сила утихает, догоняя его с этим: — Я же говорил тебе, что мы с тобой одно и то же — показывал тоже, но ты до сих пор сомневаешься и пытаешься меня проверить? — парень специально показывет всем своим выражением (как минимум искривившимися уголками привязанных за ниточки тонких губ), что не доволен поведением Сону, а им двоим, хотят того или нет, всё равно придётся помириться — просто Вон сделает шаг первее; уже сделал. — Может быть прежде, чем прогонять меня, хотя бы узнаешь, зачем я сюда пришёл? Пришла очередь Сону. — Разве это имеет значение?.. — продолжает Ким вопрошать испуганным голосом. — А что может иметь значение ещё более сильнее, чем тот факт, что ты убил правую руку командира собственными руками? Он знает. Сону оступается, упираясь талией в перила, и если ещё раз сделает это посильнее да порезче — вот-вот перевалится и сорвётся вниз. Чонвон начинает говорить обо всем, как будто нет ничего, что ему неизвестно — стоял со свечей над душой у Ким Сону от начала и до самого конца, а потому знает его и все его поступки лучше, чем кто-либо другой: — Ты обвенчался с командующим Анахана, связав палец каким-то чужестранным кольцом, — Чонвон начинает с малого, — уговорил того перенести войну, но, почему-то, поверил в его согласие, тогда как это было ложью, — наблюдая за тем, как Сону окончательно проваливается в чёрные дыры реальности — с каждым новым словом всё глубже. Пролетавшая мимо бабочка как раз усаживается на макушку лекарю, но в миг скукоживается, прожигаясь до костей, и, наблюдая за её медленным увяданием, Вон лишь набирает обороты: — Ты планировал остаться в этом дворце и ужиться в нём как можно дольше, но, дай угадаю, что-то пошло не по плану, когда наёмник вмешался, после чего закончил трупом. Не этого тебе хотелось, но защищаться же как-то надо было. Теперь же ты не знаешь, куда девать его тело, а просто ожидаешь у моря погоды — пока за твоей паршивой головёшкой придёт охрана. Ну что, как тебе, Ким Сону? Я же прав? Ничего не упустил? Поправь меня, если сможешь. Пока Ким бледнеет на глазах, матиец только больше раззадоривается. Но Чонвон не гадалка и не лесной дух — он всего лишь человек, наделённой отличным уровнем наблюдательности и скрытности; умением сопоставлять известные факты. И он будет обманывать столько, сколько понадобится, пока не добьётся своего. У Сону же изо рта не выходит ничего, кроме заторможенного: — Кто… Ты? В глазах растерянного мальчишки всё это выглядит куда более обречённо — как конец света. Откуда, чёрт подери, раб ёнинского дворца знает всё от корки до корки, как будто от начала и до конца прочитал написанную о Ким Сону книгу, тогда как некому было о нём рассказать? — Откуда ты всё это знаешь? — Я, — делая бровки домиком для пущей драматичности и кладя руку на сердце для большей убедительности, Вон слабо улыбается, — вижу будущее. И всё это увидел ещё до того, как оно случилось. Бабочки, вновь появившиеся за его спиной стайкой, пролетают в липкую темноту ночи — скрываются где-то за спиной у Сону, но отражение проложенного их крыльями пути всё ещё сияет в его глазах странными, не исчезающими линиями. Будущее. Кто-то правда способен видеть время линейно? Наблюдать за прописанным до и после, как за маршрутом чужих крыльев? Вон говорит, что другой. Но, даже если он не играет против Сону — всегда отдаёт предпочтение интересующей себя стороне. И везде, где доберется сила Сону, сила Чонвона её перекроет. Потому что любое существо стремится продлить свою жизнь на «подольше», — к ней и благаговеет больше всего. Жизнь не всегда побеждает. Но и она — не та, кто проигрывает. — Я знаю, что и почему ты сделал с Нишимурой. Пытался защитить свой брак и своё место здесь, верно? Но в том, что опасаешься, как всё разрушится, когда его труп найдут — ты прав. Будущее говорит мне, что твою голову натянут на стальной прут. Но знаешь что, Сону-я? — внезапно переходит на подбадривающий тон Чонвон, наклоняясь к Киму поближе вместо того, чтобы начать подступать. — Я могу тебе помочь избежать этого. Говорю же, что я тебе в помощь. Сону, не решаясь оттолкнуть, продолжает непонимающе на него смотреть, в какой-то момент попросту начав воспринимать Вона, как призрака, но тот специально закатывает рукава, доходя до самого предплечья, чтобы напомнить о силе своих рук. В конце концов в голове Сону складываются те самые важные «два плюс два». — Ты можешь… — соображает мальчишка. — Исцелить его? Потому что это именно то, в чём Сону так сильно нуждался. Ни спрятать труп Нишимуры, ни помочь ему самостоятельно пленник не в силах, но всего лишь одно касание Чонвона — и от проблемы, которая способна поставить на всём крест (и, скорее всего, уже поставила), не останется даже следа. С его помощью лекарь может решить всё безумно просто, но предчувствие не обманывает, говоря о том, что на подобную доброту Вон пойдёт: — Конечно же, не за «просто так». Сону решает даже не думать, нужно ли ему это, потому что отрицательного ответа появиться не может — он сразу же переходит к делу, стремясь получить помощь как можно скорее: — Что ты хочешь от меня? И таким образом фактически пытается вступить в сделку с дьяволом, чьими сладкими речами Вон научился убеждать людей. Однако как и столь пугающие силы, Чонвон действует по принципу «по-честному дать немного, чтобы позднее отнять ещё больше». — У меня есть к тебе всего лишь одна просьба. А точнее… К твоей силе. Понимаешь ли, мы оба имеет за пазухой то, в чём нуждаемся — ты в моей магии жизни, а я… — Какая просьба?.. Ближе к делу. — Есть один человек. Без него в Анахане начнётся анархия, система Асэ разрушится изнутри, и, выиграв время, пока враг ослабнет, Ёнин будет в безопасности. Разве ты… — ловко стреляет Вон глазами, задевая Сону за живое: — Не хочешь защитить свой дом? — Хочу, — не отрицает лекарь, — но нет смысла предпринимать лишние действия. Войны между Асэ и Эсэ не будет… — И давно ты веришь в детские сказки? — Мне… Обещали! Чонвон прицикивает, с осуждением качая головой, деловито переносит вес одной ноги на вторую: — Люди не могут обещать того, над чем не властны. Поэтому тебе может и не со зла, но лгут. — Этот человек никогда не обманет меня. — Неважно, кто давал тебе это обещание. Война — не то, что от начала и до конца может контролировать один человек. Всему решением служит эффект домино. А мы с тобой имеем достаточно сил, чтобы толкнуть первую фишку. Задать правильное направление будущему падению всех остальных. В нашем случае… Для этого нужно убить всего лишь одного участника истории. Будущее говорит мне, Сону-я. А ты, наверное, уже в курсе, что я хорошо его вижу. Сону прикусывает обе щеки изнутри. Всё усложняется, и он, пускай осторожничает в диалогах с Чонвоном, бесконечно держа руку на пульсе, уточняет: — Кого я должен убить?.. — Командующего Пака. Сону сам не понимает, почему, но сходу думает о совершенно другом: — Но Пак Сон не… — Нет, не его, — Чонвон легонько похохатывает, дёргая плечами. Какой же Сону наивный — даже как-то очаровательно: он до последнего избегает имени, которое не желает обнаружить в списке под названием «обязаны умереть», но кто будет жить, а кто нет — решать Вону, ведь в этой истории именно он главный пострадавший. — Убей для меня анаханца, потому что мне это будет сделать не с руки, — что ж, иронично то, насколько буквальный смысл «не с руки», тогда как руки Чонвона буквально исцеляют и, будучи достаточно слабыми, не навредят командиру; напротив, помогут. — А ты же можешь. Ана Шу. На смерти асэйского полководца сотрудничество двух сил, Кима и Яна, не закончится, потому что Сону нужен Вону в Ёнине, как ни посмотри — пусть лучше никто не будет мешать двум армиям разбираться друг с другом. Привязать к себе так вынужденно, чтобы смертельное оружие не болталось само по себе где ни попадя. Прознав, что Ким покончил с командиром, местный народ не позволит ему задержаться в Анахане живым, и мальчишке придётся податься в бега. Вон же, со своей стороны, может попросить Рики, чтобы тот сохранил лекарю жизнь — помог тому вернуться в Ёнин вместе с Чонвоном. И хочет Сону того или нет, он всё равно вернётся именно туда, где Вон. Сила жизни останется со своей смертью. А что касается позиции командующего Анахана — по состоянию во дворце и кое-чьим сведениям мальчишка понял, что тот не собирается затевать войну, а будет всеми силами стараться сохранить мир. Сонхун после того, как не смог сделать этого же на Матэ, Чонвону больше не друг, так ещё и препятствием теперь заделался. Добраться до него в одиночку будет сложнее всего, поэтому будет удобнее натравить на него того, кто ближе всех и кому это удобно сделать прямо лежа под боком. Всё выглядит так, словно Чонвон пришёл во дворец Анахана, чтобы сказать Ким Сону убить Пак Сонхуна. За то, что тот когда-то подвёл надежды, которые на него возлагал целый остров, Матэ. За всё то неоправданное, что на него возлагал Чонвон, ещё будучи жрецом… Но дело не только в личной обиде, а в том, что будучи живым Ана продолжает мешать дальнейшим шагам Чонвон: для последнего выжившего матийца выгодно, используя кимовы руки, убить Ана Шу, поскольку до войны, которая поставит на всём крест, осталось всего ничего — время избавиться от полководца подходит идеально. — Зачем он тебе? Он скоро покинет пост командующего! — однако Сону этого не объяснить, раз он с пеной у рта готов доказывать, что полководцу нет причин умирать. — Ох, если бы, — качает головой Вон. — Ничего он не покинет. Бывших воинов, как и пьяниц… — Почему именно он?! — практически хватает за плечи Вона лекарь. Напрямую Сону ни за что не согласится пойти на это, но если совсем немного перенаправить его внимание в нужное русло: — Тебе нужно убить его, а я потом воскрешу, если так хочешь. Я умею, помнишь? — так же, прямо на глазах у Сону, Вон запросто оживил растения. — Дело не в том, что я хочу отнять его жизнь, а в том, что он должен отсутствовать на время военных действий, чтобы как можно большее количество людей остались живы: я вижу, глядя в будущее, — специально напоминает он. — Пока Ана Шу будет мёртв, Ёнин выиграет войну, а затем, если уж тебе так сильно этого хочется, мы вернём твоего возлюбленного к жизни, и он доживет свои дни простым человеком. — Какие у меня гарантии?.. — Вера. — В кого?! Похоже, в Чонвона. — В кого хочешь, а лично у меня есть свои причины так говорить. — Что это могут быть за причины? — Потому что я знаю одну огромную тайну, — делает шаг назад Чонвон так, что Сону хочется подойти на один вперёд, чтобы послушать. — Это работает не в прямую, но работает. Если он умрёт хотя бы однажды, госари снова расцветёт, потому что сила высвободится, а у расцветшего папоротника мы сумеем попросить обо всём, о чём захотим, включая мир — прекращение войны. С ним мы связаны, как носители силы, и нам будет проще его найти. — О чём ты говоришь?.. — выпучивает начавшие слезиться глаза Сону, окончательно запутавшись, и сам не замечает, как к этому моменту приближается к Вону, пока его слушает, настолько близко, что буквально держит того за плечи. — Причём его смерть к силе? Как это связано? — Он носит в себе её огромную часть, милый, — Вон будто специально выдерживает недолгую паузу, чтобы, не используя кулаков, следующим заявлением ударить Сону как можно сильнее: — Твой любимый командующий, на самом деле, бессмертен. Сону чувствует, как внутри него рушится оборонная крепость. — Что?.. — он всё ещё пытается схватиться за ускользающие крупицы здравого смысла. — Что значит бессмертен? — Ты забыл ёнинский язык? То и значит. Он — первый и главный носитель той самой силы, которая поделена на нас двоих. Он — тот самый человек, который сорвал госари много столетий назад. Последний человек, потребовавший себе слишком много. — Ха… — Сону выпаливает с придыханием, теряясь между надеждой в то, что это не может быть правдой, и настоящим неверием. — Да откуда ты можешь это знать… В его голове тут же рисуются сотни картинок ещё со времён, когда он представлял себе это, будучи ребёнком: как мог выглядеть человек, однажды по случайности, по судьбе, либо же по невезучести обнаружил цветок где-то на болотах. Где его носило столько тысячелетий и как видоизменялась его не подвластная старению внешность… Неужели чёрные, как смоль, волосы Сонхуна никогда не смогут стать седыми, а Сону не доживёт с ним до старости, потому что Пак намного перегонит его? И все эти разы — что в момент прилёта стрел, что на поле боя, что из-за покушений — он не умирал не потому, что был любимцем неба, а лишь из-за того, что.. Не мог?.. — Удивительно скорее то, как ты до сих пор не понял, — хмыкает Вон. «Когда Пак умрёт хотя бы на время, потеряв бессмертие, госари снова зацветёт. Он попадёт в наши руки, и мы попросим победы Ёнина. А полководца я воскрешу сам, но позже. Он расстанется с вечной жизнью, и так ему останется простая человеческая, которую он проведёт с тобой, в роли твоего мужа» — вот, какую сделку матиец предложит потрясённому мальчишке. Очень даже выгодно, с какой стороны ни посмотри, пусть и рискованно — риск вполне оправдан, коли все делается ради светлого будущего. Однако Ким медлит и колышется: — Думаю, что не смогу… — Просто вспомни, кто кому обязан. — Я больше никому ничем не обязан, ведь отдал всё, что мог… — Сону не может объяснить, почему, но ни то из-за предчувствия, ни то просто из-за того, как устрашающе выглядит похожий по своей хрупкости мальчишка напротив, откровенно боится его присутствтия. Иронично, что, при всей своей мрачности — Вон именно представитель жизни, но, как видит Сону, ему бы отлично подошло противоположное. Он бы представлял скелет с косой намного лучше, чем то же самое всю жизнь едва получается у Кима. Интересно, что дары госари просто перепутали карты, обойдя подходящих себе представителей — фактически поменяв Сону с Чонвоном местами. — Ты знаешь, что в родной стране тебя скоро объявят предателем и изменщиком? — хмыкает тот, видя, что легко Ким не соглашается. — Ты этого хочешь? Он может сколько угодно обещать тебе, что перенесёт и отменит войну, но, на самом деле, этого не случится так, как ты на то рассчитываешь. — Ана обещал мне, что захватит Ёнин мягкой силой… — Ты себя вообще слышишь? — смеётся Чонвон. — Это, по твоему мнению, возможно? Война и мягкая сила в принципе не вяжутся в одном предложении, а тут ещё и захват. Кто придумал этот бред? Люди не могут не сопротивляться, когда нападают на их дом, — Чонвон говорит по собственной памяти, — а когда они сопротивляются, что, по твоему, с ними делают? — и глаза его загораются до сих пор не виданным Киму огнём — чередуются со слезливыми каналами, потому как Вон знает, о чём молвит. — Откуда тебе знать? — Потому что я там был. — На войне?.. — Ага, — слишком легко как для правды признаётся парень — всё, чтобы надавить на живое Сону достаточно сильно. — Мы с тобой части одной и той же высшей материи. Жизнь и смерть не разлучны, так а ты… Ты только подумай о том, как поступили по отношению к моему народу. — О каком народе ты говоришь? — По твоему я похож на ёнинца? — Нет, но… Чонвон скажет ему, как есть, потому что знает — он обладает тем, чем Сону мечтал обладать всю жизнь. И, поскольку Вон склонен сотрудничать, Ким станет зависим от него настолько, что никогда не выдаст. Если бы Сону был прежним — человеком, которому нечего терять — это бы не сработало, и от него можно было бы только избавиться. Но теперь Чонвон знает, что у него есть, за что зацепиться, а потому появляется и то, что можно ему предложить. Уверенный в своем плане Вон говорит, как есть: — Ты явно наслышан о местах, из которых я родом. Даже больше скажу — последнее время нет никого, кто не был бы в курсе о случившемся с одной маленькой страной. Колыхавшийся на ветру Сону, наверняка думавший, как ему лучшему отсюда сбежать — резко замирает, когда до него постепенно доходит. — Неужели ты из… Матии? — О, наконец-то, — демонстративно с облегченим выдыхает Вон, — ты угадал, поздравляю, — пока резко не замолкает, с леденящими кровь глазами произнося: — Они убили всех. — Боги… Сону не знает, что ещё ему на это ответить, ведь в своей личной трагедии он был тем самым героем, на кого были направлены стрелы — это не было войной. Это было ненавистью к тому, что Ким из себя представлял, и, чего уж греха таить, все те люди мертвы. Так каково Чонвону знать, что обидчики его любимых — живы и невредимы, а он сам… Но Чонвон не позволяет ему устроить заплыв рефлексии в одиночку: — И как последний выживший свидетель того, что происхдило на острове Матэ — уверяю тебя в том, — потому что быстро одёргивает, — что твой командующий обманывает тебя. Это — та самая горькая правда, которую остаётся разве что принять. Может, ты и не считал Ёнин своим домом всё это время, — давит Ян на нужные рычажки, а Сону покупается на это — ловится на крючок, как маленькая рыбка, внезапно перебивая: — Не правда, — его это предположение явно задевает, и Чонвон замечает это по сгустившимся негустым бровям, спрятанным за чёлкой; даже под ней можно заметить, как они становятся домиком. — Большую часть жизни у меня не было другого дома, кроме Ёнина… — и Сону сам произносит это так, как будто по-настоящему осознание снизошло на него только сейчас. Ему действительно стыдно перед Хисыном, но Сону… Сону правда любит Ана. Однако это очередное «но»… ловко открывает его глаза на одну очевидную мысль: как он мог так легко согласиться на уговоры командующего, как мог поверить в и правда настолько бессмысленные слова о том, что захват не будет жестоким? Тогда как он просто не может не быть… — Значит тебе не должно быть всё равно, если весь Эсэ сгорит. — Но… — А он сгорит, если этот мужчина останется в живых. Ничего не остановит анаханца — одна только смерть. Но ты, конечно, думай сам, как поступить. Просто знай, что за каждое своей действие придётся отвечать, а бездействие в твоём случае тоже считается выбором. Подумай, — повторяет Чонвон, надавливая сильнее, — сможешь ли ты до конца жизни засыпать бок о бок с человеком, который забрал у тебя всё, даже если это — прошлое. Если он уничтожил всё, что у тебя когда-либо было, и обманом, сладкими речами навсегда отнял возможность вернуться назад… И сам скорее задаёт этот вопрос себе, думая о Чонсоне. — Я обещаю, что верну его к жизни, когда всё закончится, — чувствуя, что перегибает палку, Чонвон стремится напомнить Сону о том главном, что способно его утешить: — Нам нужно переждать время, когда он нужен армии больше всего. Полежит мёртвым до лучших времён, а потом очнется. Сону замолкает, и Чонвон чувствует, что натолкнул его на правильные мысли. — Но как я это сделаю? Как я могу убить бессмертного, если он не способен умереть?.. Вон понимает, почему Ким так просто подвязался к полководцу — он единственный человек, на котором сила не работала только потому, что мальчишка искренне его полюбил. Матиец вспоминает о чем ему говорил библиотекарь: принцип для всех один — сила не работает на любимых.

«У каждого правила всегда есть своё исключение, а сила больше всего боится любви»

«Поэтому, если не хочешь лишиться своей силы, будь осторожен со своим сердцем»

Поэтому он и напоминает Сону о том, о чём впервые рассказал ещё на балконе ёнинского дворца: — Бессмертие полководца Анахана можешь нарушить только ты. — Каким образом? — Потому что он нарушил твою силу смерти, — вскидывает бровью Вон, не понимая, почему мальчишка напротив так медленно соображает. — Это должно работать в обе стороны. Твоя сила не действует на нём, потому что ты любишь его. Точно так же, если он искренне любит тебя в ответ, ты… Единственный человек, который может впустить его в мир мёртвых, не взирая на бессмертие. Он умрёт, а я его воскрешу, но позже. — А если что-то пойдёт не так? Всё-таки это убийство… — Ты убьёшь его бессмертие, а не его самого. После того, как я помогу, Пак заживёт обыкновенной жизнью, и он даже будет тебе благодарен. Бессмертие, знаешь ли, не подарок. Сону не понимает, почему Пак, если он правда бессмертный, ни разу не рассказал ему о своём собственном даре, но извечно только расспрашивал самого Кима о том, не срывал ли он госари. Всё это время Сонхун умело делал вид, что ничего не знает о цветке, да и вообще, что ему, как классическому жителю пустыни, на него наплевать? Это всё было игрой для поддержания неприступного образа? Сону не желает остаться предателем ни для одной из сторон, но, как и Чонвону — ему придётся выбрать одно из двух. Подставить под косу смерти целую страну, или же отдать одного Сонхуна, чтобы затем получить себе обратно, но совсем немного позже, когда всё закончится… Ха… Его смерть это не что-то неотвратимое, раз после его получится воскресить, но смертью она быть оттого не прекращает. Что за издевательство для Кима, который и так устал чувствовать себя во всём виноватым? Чонвон продолжает сверлить его взглядом под парадоксально мягкими лучами луны, пока вокруг снова летают бабочки, и Сону чувствует, что больше не сумеет сбежать от ответственности — в той или иной мере, раз неразрывно связан с Чонвоном (и уже поверил в то, что вездесущий мальчишка везде и всюду его найдёт — даже из-под земли достанет), ему придётся принять часть всевозможных ударов на себя. За него всё решила его сила, потому что монстр… Это не просто слова. — Я сделаю так, как ты просишь… — Ну что ты, — дружелюбно улыбается ему Чонвон, — так прошу не я, а Ёнин, которому ты обязан. Решай сам. И помни, что этот раз — первый и единственный, когда даром убивать ты способен именно спасти жизни. Первый и последний, а если сделать всё правильно — убытков не будет. — Но я не могу убить его руками, — поднимает глаза на Вона озадаченный Сону. — Они же… На нём не работают. Из всего Сону приходит только вариант, который уже когда-то обошёл Сонхуна стороной — но, похоже, как часть судьбы, вернулся, сделав круг. Когда он спит, он уязвимее всего, а Сону… Сону часто спит у него под боком — вот ему и ответ, который сам Ким не в состоянии озвучить. — Тут уж ты делаешь проблему на ровном месте. — Он воин, не забывай, и бросаться на него в открытую… — с сомнением молвит Сону, не в состоянии поверить, что правда это произносит, — заранее проигрышная позиция. — О, никто не просит тебя бросаться на него в открытую. Мы же с тобой не самоубийцы. Понявший его испуг Чонвон делает пару шагов ближе, чтобы, осторожно вставив меж дрожащих кимовых пальцев держало мелкого лезвия, прошептать тому: — Старые, известные ещё нашим предкам методы, — улыбается Вон, щекоча ухо мальчишки, — они никогда не устареют. Сону выглядит, как тот, кто согласился, приняв условия — парень перед ним звучат слишком убедительно для того, чтобы отказаться. Сам себе Ким, понимая, что тот, кажется, действительно видит будущее, обещает: сделает всё, как он велит, убьёт командующего, чтобы затем того воскресить, спасёт Ёнин от войны на время, что Пак будет спать временным, но очень крепким сном. А потом воскресит… В знак обещания, закрепляющего их договор, в подкрепление смелости Сону — Чонвон воскресит Рики. Остаётся другой вопрос: откуда немой раб всё это знает — о будущем и о том, что уже случилось, как и о бессмертии Сонхуна. О том, что именно он сорвал госари? Ниоткуда, потому что придумывал на ходу, опираясь только на известные себе факты. А такое большое количество информации о Сону он, разумеется, не мог взять из воздуха — кое-кто нашептал на ушко; зная, что Вон готов на любые манипуляции. Лишь бы обмануть Сону и убрать врага, который мешает. Ана Шу, судя по всему, сам не хочет войны. Но это уже его проблемы.

***

тот же дворец, до встречи Сону и Чонвона, полчаса назад:

Грудь сковывает изнутри, стягивает словно тысячью цепей. Рики словно оказывается заколоченным в гроб ещё дышащим — идти вперёд становится сложно, и головорез, пусть обзор перед глазами размывается в край, оставляя довольствоваться жалким тоннельным зрением, едва ли тащится, переставляя конечности. Из последних сил, без возможности выпрямиться, волочит за собой ноги (скованные на сей раз как никогда тяжелыми сапогами) в попытке преодолеть длинные тёмные коридоры дворца скорее, чем окончательно попрощается с жизнью, но удаётся лишь откашлять свои органы. Нишимура крепко зажимает рот, в миг переполняющийся кучей липкой жижи, ладонью, и выпучивает глаза от ощущения боли, которая переступает прежде известный ему порог. Падающая на светлые плитки кровь кажется куда более мутной, приближённой к чёрному, чем должна быть изначально. Точно уж, не прогадал — Сону источает гнилостную смерть, которая выкручивает тебя изнутри, а не дарит долгожданный покой. Любой бы другой человек на месте наёмника не продержался бы так долго, упав замертво после первого же контакта, но, по природе боец, Рики обладает самой высокой выносливостью из всех, что Киму только доводилось наблюдать. Сону, однако, совершенно один остаётся стоять в воде, где-то далеко в покинутой наёмником купальне. Поняв, что начало происходить что-то не то, Нишимура сбежал сразу же — стремился успеть к Ану: на своём состоянии наглядно продемонстрировать тому, к чему привела его неуместная мягкость к столь опасному врагу, как пленный лекарь. Всё, о чём может думать наёмник, это: «умереть подобной идиотской смертью для кого-то вроде меня — пустая трата военная потенциала», но. После их последней с Аном ссоры скончаться от силы смерти ёнинца, став живым доказательством неправоты полководца, было бы не так жаль. Вот такой вот Рики до колик упёртый. Пусть Ана пожалеет хотя бы об этом. Рики заворачивает за поворот недалеко от открытых балконов, но покои командующего, казалось бы, становятся только дальше, словно мираж. Силы постепенно покидают О Шу. Схватившийся за сердце и борящийся с самим собой в попытке не упасть, проиграв магии какого-то мальчишки, Нишимура тщетно силится идти дальше. Не выходит. Он нуждается хотя бы в одном вспомогательном глотке, а потому и сил сопротивляться или отбиваться, когда кто-то крепко хватает за предплечье, резко оттаскивая в угол — не остаётся. Но так лучше для самого Рики. Он почти проваливается в сети предсмертной агонии, чувствуя, как невозможно сделать вдох, но именно в то мгновение две маленькие ладони, испачканные не в нишимуровой, а куда более светлой и чистой крови — крепко обхватывают обе его щеки, с не особо внушительной (но превозмогающей ослабшего Рики) силой заставляя того обратить своё лицо к тёмному силуэту гораздо ниже ростом. И не успевает мужчина ни о чём догадаться, поддавшись требованию сгорбиться, когда его к себе притягивают, как чувствует… С какой силой сердце начинает биться вновь, почти что остановившись. Жизнь в него снова вдыхают губы, соприкасающиеся с собственными, испачканными во всё той же вязкой жиже. Кровь накладывается на кровь. Вот и собственная наконец начинает быстрее гоняться по венам, а что-то похожее на вспышку заставляет некогда сомкнувшиеся зрачки сузиться. Веки широко раскрываются, и Нишимура чувствует, как постепенно всё внутри него возвращается на свои места. В реальность его возвращает неприятное покалывание, появившееся на месте специально прокушенной другим человеком губы. И к моменту, когда Нишимура наконец-то приходит в себя, поняв, зачем всё это было — в лунном свете перед ним уже стоит Чонвон. — Быстрее, — кивает он младшему, — не будем стоять на проходе. Не нужно даже смотреть на изрезанное запястье, которое Вону пришлось поранить самому в попытках вызвать более мощный прилив силы, чтобы понять: — Ты снова спас меня… — не может промолчать Нишимура, не веря в то, что парень правда стоит перед ним. — Пойдём, ну… — Вон тянет его на себя за рукав, не даря ни минуты на то, чтобы обдумать произошедшее. Они выходят на территорию бокового открытого балкона, находящегося в слепой зоне, и стоит только Рики зашторить ткань и закрыть за собой двери, Чонвон не умудряется даже насладиться видом на горы, собранные из песков, потому что в то же мгновение, отвлекая от чужестранных пейзажей, одним рывком Рики притягивает его к себе. Свободная рука крепко оказывается сжата на талии, а вторая — обхватывает щёку, и, крепко к себе прижав, на этот раз наёмник целует его первым. Со всем скопившимся в себе огнем. Давно хотел это сделать, а Вон, по понятным причинам, его опередил. — Ты правда... — шепчет Рики прямо в губы, не способный разорвать поцелуя надолго, поэтому и приходится говорить, делая перерывы на очередной прыжок в глубокую страсть. —…Ты правда настоящий, Чонвон? — и ещё один, в уголок губы. — Это не сон? — ещё, в нижнюю, в скулу и щёку, но лишь затем, чтобы снова вернуться к губам. — Ты мне не снишься? Пытаясь набрать не достающий кислород, мальчишка, сам скользя по чужим губам, не отталкивает от себя — шепчет на том же расстоянии: — Настоящий. Рики, только вернувшийся к жизни, как будто впервые впустил воздух в лёгкие — находится словно в бреду. Особенно, когда столь откровенно, сбивающе с ног заявляет: — Я так тосковал по тебе… — и Вон слышит эту неподдельную искренность в голосе. От одной мысли, как крепко Нишимура сжимает в своих объятиях, прижимая как можно ближе к своему телу, будто боится снова навсегда потерять — не жизнь, а именно Вона, — мальчишку атакует переживание странной амплитуды. Тело реагирует на его поцелуи, и у матийца нет даже намёка на сопротивление. Пускай на фразу о тоске он никогда не ответ «я тоже», тело запомнило Нишимуру как часть себя — ещё давно и теперь, казалось бы, до самой гробовой доски будет реагировать на него встречной привязанностью. Не зря же говорят, что «первые» запоминаются на всю жизнь, хочешь ты того или нет — это происходит на каком-то другом уровне; их не сотрешь. И как бы Вон ни пытался охладиться, и как бы у него хорошо ни получалось, быть поцелованным Нишимурой везде, где только можно — для него естественно. Всё это время с тех пор, как увидел на балконе вместе с Ана Шу, мальчишка следовал по пятам за Ким Сону, надеясь остаться невидимым — так и понял, где находятся его покои. Уже было собирался пробраться внутрь, чтобы вывести того на разговор, от которого лекарь бы всё равно никуда не делся. Но Сону, внезапно для них обоих, внезапно стрелой вылетел из своей комнаты, только успев в неё вернуться — вот Вону, боящемуся упустить его сразу же, как нашёл, и пришлось последовать за ним по пятам. А, стоя подле закрытой двери у купальни, к которой его привело преследование, так уж вышло, стал свидетелем их с наёмником диалога. Нишимуре повезло, что он оказался рядом в нужное время. — Теперь ты можешь рассказать, что случилось, — пытаясь восстановить дыхание, Вон слегка отталкивает Нишимуру, уложив руку на грудь; иначе им так и не удастся поговорить — Рики буквально хочется слиться телами, и нужно хоть как-то вернуть его в реальность. Пусть и внутри самого Вона всё переворачивается, как будто его подвесили вверх тормашками и снова резко вернули на землю — прокатили на волне резкого летнего воздуха, полного свежести зелени. Словно он снова оказался на том каньоне, и наблюдает за тем, как кочевник ловит рыбу голыми руками… Но тогда трава была зеленее только потому, что в том лесу присутствовали босые пятки Чонвона. Не по другим причинам. — Лучше уж ты… Расскажи мне, как ты здесь оказался. Чонвон ненадолго замолкает, поджав губы — ещё недолго думает, прежде чем решиться: строить отдельную теорию для Нишимуры или уходить от ответа. Ни одного, ни второго он делать не собирается, вот и приходится выдать неожиданное для самого себя: — Я сделал это не сам. Мне помогли, — матиец ненадолго отводит взгляд, — пробрался сюда при помощи другого человека, вместе с которым покинул Ёнин. — При помощи… Кого? — Рики явно не желает оставлять это просто так, ибо пробраться в анаханский дворец — не такая уж и лёгкая задача, чтобы себе в помощники Вон нашёл кого попало. Рики никого не подозревает на эту неизвестную роль и не строит теорий, и именно поэтому, наверное, его не составляет труда ошарашить звучанием всего лишь одного: — Командующего Ёнина. Я пришёл вместе с ним. У Чонвона был простой выбор — чтобы получить помощь, ему нужно, чтобы хотя бы один из разъярённых влюблённых узнал большую часть правды; если будут знать оба, то мальчишку ожидают только большие проблемы, и ничего больше — его разорвет, потому что одного они точно не поделят. Придётся отдать перевесное пердпочтение кому-то одному, кто точно сможет помочь. Вону показалось, что Сон не из тех, кто легко прощает — так выбор пал на Нишимуру. Использовать в итоге придётся обоих, но для начала расскажет о главном ему. — Подожди, я не понимаю… Ты хочешь сказать, что, раз пришёл вместе с тобой, прямо сейчас он здесь — в этом дворце? Чонвон, неожиданно для самого себя, кивает, миленько пискнув: — Угу. И прежде, чем Нишимура начнёт закипать — первый становится на носочки, чтобы заткнуть его поцелуем. Это поможет перекрыть собой первую волну гнева и особо острой реакции, а дальше уж как-то пойдёт-поедет. Рики, несмотря на своё желание докопаться до правды, легко на это ведётся, потому как слишком долго мечтал об этом моменте — он до сих пор не может поверить в своё счастье, повторную встречу, которая свершилась, и не желает ограничивать себя в наслаждении Воном. А тот этим пользуется. Чонвон решил, что расскажет правду хотя бы одному из них, потому что, как бы ни хотел увильнуть от обоих — по-другому не получится. А с предательством смириться по расчётам матийца сможет только Рики, ибо Вон изначально вёл себя так, чтобы тот ни на что не рассчитывал: признался, что беглец с Матэ, что не немой, что полон злобы, не заговаривал зубы и ничего не обещал. Так что Нишимура переживет меньше потрясений, будучи влюблён не в придуманный идеальный образ беззащитного раба, а во все грехи и уродства вместе взятые — он полюбит не только Чонвона, но вместе с ним и весь его багаж: не только спасителя, но и изменщика, и мстителя, и ненавистника, и чудовище, не способное прощать. Ибо он посмотрит правде в лицо, и сожрет его с потрохами, потому что дикари ни выплевывают кости — рядом с кочевником Вону можно не притворяться. Стоя на своём до конца, будь то любовь или что-то другое, Рики окажется благосклонен, в отличие от Сона, который однажды уже переживал предательство со стороны жены, и надеется на чистые и искренние чувства. Пак будет гораздо злее из-за того, что снова угодил в то же болото по новой. — Послушай, он не может здесь находиться, — как и думал, разомкнувший поцелуй Рики, пусть реагирует мгновенно (на лбу вздуваются венки, а лицо полно непонимания), сильно смягчается, держа язык под контролем в присутствии Вона. Хотя мальчишка может почувствовать, как крепчает хватка чужих рук. — Почему? — Он мой убийца, — молвит головорез об очевидном, вспоминая, как во время очередной бойни командующий отрезал ему кисть и сбросил с обрыва. Именно из-за того седого выблядка Рики заживо, вместо рыбы, грыз медведь где-то посреди эсэйского каньона. Однако Чонвон заходит с неожиданной стороны: — Ну а я твой воскреситель, — напоминая о том, что подле того же каньона от этого самого медведя Нишимуру оттаскивал сам, рискуя жизнью. — Кто тебе указ, а? — а это и стоило делать акцент с самого начала. — Расставь приоритеты как нужно, Рики-я. Он прав — Рики не может с этим спорить, а потому и молчит в тщетных попытках осознать всё сказанное: если бы не Чонвон, его бы вообще здесь не было. С жестокими наёмниками и головорезами только так — сразу в лоб и по делу. — Лучше расскажи мне, что происходит с пленником по имени Ким Сону. Я пришёл сюда, имея в виду его присутствие. — С тем белобрысым? — С ним, — качает головой Чонвон, — я слышал только часть вашего диалога, а затем звуки вплеска воды был слишком громким для того, чтобы я мог хоть что-то разобрать. Расскажи мне, что случилось дальше, чтобы я мог что-нибудь с этим сделать. Вон легко делает всех своими должниками, поэтому о том, как всё сложится в ближайшем будущем, не беспокоится — по ходу диалога с Нишимурой у него возникает отличный план касательно шантажа, граничащего с поддержкой Ким Сону. Было бы здорово заставить силу смерти работать на себя, даже если лично Чонвону она не принадлежит — Киму бы подошла роль марионетки. — И как давно ты там стоял? — Почти с самого начала, — но в этом плане Вону нечего скрывать: лекарь фактически их общий враг. — Он же ведь мешает тебе в этом дворце? — Конечно мешает, — хмурит свои густые брови наёмник и, чтобы получше их рассмотреть, Вон участливо заправляет часть спавшей густой пряди тому за ухо. — Ты отрастил, но так и не научился собирать волосы. — Ждал, пока ты придёшь и сострижёшь. Чонвон же планирует обратно в Ёнин, но куда он без Сону? Чтобы всё встало на свои места два полюса одного и того же должны быть вместе. — А вот мне мешает отсутствие Сону на Эсэ, — хмурится Чонвон, копируя выражение лица Ники, как будто они оба страдают от общей проблемы, — он здорово оттягивал на себя внимание короля Ли, а теперь, когда его нет, мне приходится быть слишком осторожным. — Ваши силы… — прерывает его Нишимура, — они же, по факту, разные стороны одной и той же монеты — я прав? — Прав, — соглашается Чонвон, — поэтому мы должны как можно скорее воссоединиться. Он не может мне навредить, поэтому я хочу использовать его в своих интересах. — В каких? — Хочу, чтобы Анахан смог захватить Ёнин, — и, вздохнув, поднимает глаза на Рики, как удары молотком по голове отливая это «хочу» как нечто, что Нишимура должен ему дать. — А без твоего таланта у меня ничего не получится. Мне очень нужно, чтобы командующий Ёнина и его король сдались, а Ким Сону больше не сумел им помочь. В них так и читается «потому что тогда я смогу быть с тобой» — в это Рики быстро верит. — Хочешь сказать мне, что обманываешь эсэйского полководца?.. — Верно, — не отрицает Вон, по сути, говоря правду, — но разве главное не то, что я не обманываю тебя? Хочу быть честен, — поджимает губы матиец так, что на щеках появляются ямочки. — Только с тобой. Так редко можно увидеть, как он улыбается… И Вон правда честен с Нишимурой за исключением одного умалчивания — Анахан он тоже хочет разрушить, но всё по порядку. На этом этапе ему нужно направить всё внимание Рики на Ёнин. — Я понял, что ты имеешь в виду, но, как ты, наверное, успел заметить — белобрысый привязан к командующему Анахана. К нашему командиру. Причём не просто через постель, а… — Что? Не молчи, Рики. — Мне кажется, они женаты. — Такое может быть? — Чонвон почти что делает пару шагов назад, сбитый неожиданным заявлением. — Выходит, что так, — но Рики не позволяет ему отходить его далеко. — Я видел кольцо, и оно было не просто обручальным — мальчишка носил его, как супружеское. А такими темпами, как мне кажется, наш командир его от себя не отпустит. Я вздорил с ним по этому поводу, но… — Тебе не следует в край рассориваться с асэйским командующим. — Почему? — Проблем от этого будет больше, чем пользы, — качает головой Вон, — так что придержи коней. Я не хочу, чтобы он выкинул тебя из этого дворца раньше, чем ты сумеешь занять более уверенные позиции. — Он уже отсранил меня от военного совета… Чонвон замолкает, задумываясь. — Получается, Сону — единственное препятствие, мешающее начать войну? Рики коротко кивает в знак согласия. — Не вижу других. — Я помогу тебе с этим, — обещает Вон, — не спрашивай, как, а просто делай, что говорю. Нам не нужно убирать командира Анахана своими руками — достаточно избавиться от препятствия. Добраться сюда было очень непросто, и для начала мне нужно, чтобы ты помог мне с кое чем. С кровом и едой, потому что мы скитаемся уже очень долго… Он видит недовольный взгляд Нишимуры при одном этом звучании «мы». — Но поверь, я использовал его помощь, чтобы увидеть тебя — иначе бы не дошёл сюда живым, — Вон с печалью вздыхает, пытаясь хоть как-то сгладить чужую реакцию. — В каких вы отношениях? — но Рики хочет знать все от начала и до конца. — Я знаю, что это тебя не обрадует, но это временные меры, — плавно соскальзывает Чонвон с ответа. — Если бы его не было рядом в течении всего моего пути в Анахан, сейчас бы я не держал тебя за руку, — Вон намеренно сжимает её покрепче в подтверждение своим словам, — койоты бы грызли меня где-то в песках. Чонвон, конечно, преувеличивает, но реальность могла настигнуть его ещё более жуткая, если бы Пака не было рядом — в этом всё-таки придётся отдать дань уважения: Чонсон защищал его от всего сердца. По сравнению с тем, что было в диалоге с Сону, слова звучат куда мягче: — Ты спишь с ним? — кровь заметно приливает к кулакам, но они предназначены явно не для Чонвона; рядом с ним Нишимура держится, боясь упасть в грязь лицом. Заметно переживает и напрягает все свои извилины, стараясь вести себя не как дикарь, а человек, что для него, в силу природы и памяти предков, всё-таки, непривычно. И это совсем не то, чем Вона можно оскорбить, да и не то, чем Ники будет пытаться на него надавить, потому что мальчишка слишком спокоен в этом: — Сплю, — парень спокойно моргает, как ни в чем ни бывало продолжая глядеть на Нишимуру, потому что уверен в своей правоте: — Это делается ради нашего же блага. Только через постель я могу быть к нему настолько близко, чтобы манипулировать и запутывать, — Рики внимательно слушает, не перебивая, потому что Чонвон имеет на него слишком большое влияние, особенно, когда доибвает контрольным: — Моим первым мужчиной всё равно останешься ты. Даже если есть моё тело, у него никогда не будет того, что есть у тебя. И Рики медленно, но верно успокаивается. Если так подумать, Нишимура для Чонвона — первый мужчина в постельных делах, а Чонвон для него, в свою очередь — в делах сердечных. А это не то чтобы прям так несправедливо. И, всегда мечтавшему победить в вечной соревновательной гонке против командира Ёнина, Рики заметно тешится тому, что сумел отобрать то, что любит Пак Сон. Осознание, что с Соном Вон водится только из-за собственной выгоды, а с самим наёмником из-за чувств — сильно льстит наёмнику. Отныне он впереди Чонсона настолько, что тот никогда не догонит — это и является той точкой опоры, которая позволяет головорезу, узнавшему о присутствии полководца Ёнина, остыть, не успев расплавиться. Главный трофей у него — осталось только получить себе в руки. В отличие от Нишимуры, Чонсона бы Вон не смог уговорить так же. А Рики ставит буквально перед фактом, говоря, мол «так и так, по-другому, в силу обстоятельств, пока быть не может — но в наших силах их изменить». И, поскольку Ники хочет Чонвона только себе — он готов перетерпеть непростой период, когда мальчишка не принадлежит тому, чему должен. — Что мы будем делать с Ким Сону? Он явно здесь лишний. — Заставим командующего Пака от него отказаться. — Но как? Ана крепко держится за то, что считает своим, и ни за что… — Я сделаю так, чтобы Сону этому поспособствовал… Он сам должен оступиться, чтобы ваш командующий пересмотрел своё решение. Или чтобы другие вынудили его это сделать, не оставив выбора, — Вон возвращает некогда убранную ладонь к шее Нишимуры, мягко касаясь к коже так, словно просит обратить на себя внимания: он намного нежнее и участливее, чем был в их последнюю встречу, и накрывшая Рики тепловая волна нашептывает ему на ушко обманчивым «это потому, что он полюбил тебя ещё сильнее за время расставания». Для Нишимуры было невероятно важно, чтобы Чонвон вернулся в Анахан, и вот, он здесь — а что ещё надо? Теперь, чтобы остаться с ним навечно, Рики готов на всё. Так Вон и шепчет всё тем же мягким голосом из снов: — Сону не хочет возвращаться домой, Ники. Помоги ему. Помоги мне. — Ты уверен в надёжности плана? — Мм, — соглашается Вон. «Когда Пак умрёт хотя бы на время, потеряв бессмертие, госари снова зацветёт. Он попадёт в наши руки, и мы попросим победы Ёнина. А полководца я воскрешу сам, но позже. Он расстанется с вечной жизнью, и так ему останется простая человеческая, которую он проведёт с тобой, в роли твоего мужа» — вот, какую сделку матиец предложит потрясённому мальчишке. На самом деле понимая, что не собирается никого воскрешать — ему только надо убить всех зайцев одним выстрелом; пускай и стрелять придётся руками Сону, так удобнее всего. Да, подумаешь, пришлось соврать о чужом бессмертии — Чонвон и не о таком врал. Понятия не имеет, зацветёт ли госари вообще, но в том, что, используя потенциал Нишимуры, разрушит обе страны — он практически уверен. Для того, чтобы Сону поверил в ложь о воновном всезнании и ясновидении, осталось ещё немного поуточнять у Рики о том, как обстоят дела в анаханском дворце — Ким сильно удивится, когда узнает, сколько всего рабу известно о происходящем, так и поддастся его обманным методам. Вон прорисовывает в голове чёткий план того, как догнав испуганного лекаря, поставит тому ультиматум — даст то, в чём он нуждается, и что попросит взамен. Уже воскресивший Нишимуру, Чонвон притворится, что только собирается сделать это для Сону. А тот, напуганный переменами, согласится на всё, лишь бы не оказаться крайним и не упасть в глазах своего, ах как забавно, мужа. Вон уже представляет, как ловко и жестоко обманет каждого на этом материке — морское чудовище утащит за собой под воду всех: и влюблённых в себя воинов, и ни в чём неповинных жителей обоих дворцов. Только подождите ещё немного, дорогие матийские предки… И возмездие придёт торжествовать на этой бренной земле. Не оставит от них даже следа. — Тогда хорошо… Я могу помочь тебе с домом. И даже сумею стерпеть его присутствтие. Задумавшийся о своём так, что улетел в самые облака (особенно, когда представлял войну), Чонвон практически вскрикивает, когда чувствует, как крепко его к себе прижимают, стискивая в объятиях. На этот раз Нишимура, держа его, как свою собственность, шепчет на ухо: — У меня есть только одно условие. Когда будешь притворно обнимать его в очередную из ночей, представляй меня... На его месте. Теперь можно стараться только над тем, чтобы сохранить все в тайне от Чонсона. Следить за одним проще, чем за двумя. Чонвон, ныне утыкающийся носом в плечо кочевника, несколько раз чуть не попрощался с жизнью и успел тысячи раз поперепенять на себя, думая, что его план подошёл к концу, не успев толком прийти в действие — столкновение Сона и Рики могло в миг всё разрушить. Но удача всё-таки играет на стороне матийца: к тому моменту, когда Чонвон добирается в Анахан и они с наёмником скрепляют сдержанное обещание в виде повторной встречи поцелуем — мельница судьбы успевает перекрутить достаточно зерна. Чонвон переживал о том, что Рики окажется привязан к асэйскому полководцу сильнее и будет слушать и верить только ему, но наёмник уже успел рассориться с полководцем Анахана из-за Ким Сону, и, отвернувшись от Ана, больше не имеет сомнений. Они самоликвидировались. Сам Пак, вопреки тому, что привык поступать мудро, делает крупную глупость, отстранив Рики от советов и тем самым заставляя того поверить в слова Вона о собственной ненужности. Благодаря чему по его возвращению в свою жизнь Нишимура преисполняется — видит солнце в лице отвечающем взаимностью во всём мальчишки (пускай Вон не говорит ему даже слов любви, а Рики верит в то, во что хочет), когда, будучи вечным изгоем-кочевником местного дворца, находит своё вдохновение в верящем в него и его талант Чонвоне. Таком же потерянном, лишённом своего народа последнем выжившем. Никто и никогда не поймёт душу Нишимуры лучше, чем Вон, потому что пережил то же самое. А потому Рики может пообещать, что отныне все его подвиги будут посвящены ему. — Я обязательно захвачу Ёнин… Стану твоим героем. Неважно, чего это будет мне стоить — с командующим Паком или без него. И, когда Двуречье снова станет едино, подчиню себе ещё и Анахан. И тогда не будет ни короля Ёнина, ни Ким Сону, и, самое главное — никакого командующего, способного встать между Рики и его матийцем. Чонвону больше не придётся ни прятаться, ни притворяться, ни бороться, ни страдать — а лишь наслаждаться тем, кто готов подарить ему всю свою любовь, посвятив каждую из завоеванных стран до единой. Нишимура привык мыслить масштабами, а потому он готов бросить к ногам мальчишки не меньше, чем весь мир. Покой ему ни к чему — Нишимура, в своих лучших традициях, разрушит Вселенную, дабы назвать её осколки слогами из его имени. Забавно, какие бывают двойные стандарты: просящего телом Ким Сону Нишимура окрестил шлюхой, но никогда не скажет того о своем Чонвоне, который по собственной воле способен на вещи куда более худшие, чем обслуживание мужчин в борделе. Вон, с невинным блеском глядя снизу вверх, в самые глаза наёмника своими сверкающими, укладывает ладонь на его щёку, и, проводя ею по коже, словно настаивает на том, чтобы Рики закончил предложение, добивается высказанного шёпотом: — И я сделаю тебя королём, — произносит Рики, представляя, как надевает на голову Чонвона корону, — всех существующих вокруг нас земель, — самому-то ему нужен не трон, а триумф. Править странами-агрессорами? О, об этом Чонвон ещё не думал — даже не мечтал. Но разве не здорово то, что мечта исполняется, ещё толком не успев появиться?

***

современность.

— Жесть ноги болят. Накопленный прежде воздух выходит наружу вместе с мучительным выдохом, когда айдол держится за оба колена, и, сгорбившись, жалуется на жизнь. Дорога сюда лежала через какую-то заросшую гору, пусть при постройке новых троп и пришлось пару раз проехаться капалками. Мальчишка отчасти специально преувеличивает уровень своей несчастности, надеясь надавить на жалость тем, у кого её так-то изначально нет.

«Добро пожаловать в Андонский музей»

Блестит пол и не скрипят двери, хотя Вон уже привык к ужасам савдеповской общаги для археологов. Здесь всё так чисто и сияющие, что Чонвон верит в то, что они с панамкой первые посетители — так оно, на самом деле, и есть. Они с Кимом официально первые сюда зашедшие, специально приглашённые гости, а всех остальных начнут впускать только спустя пару часов, когда рекламу с лицом Чонвона в главной роли пустят по главным тв-каналам, вивёрсу и ютубу — фанаты точно набегут, ведь адрес музея скрывать не станут; но к тому времени и Вона здесь уже не окажется. Подразнили рыбкой, и, так сказать — сразу на крючок. — Не отставай только, — Сону-то на его фоне выглядит тем ещё живчиком, которого ничуть не смутила дорога под углом в сорок пять градусов. Но дело не только в рекламной кампании для нового музея. Накануне вечером Чонвону пришло сообщение от ответственных, которые наказали ему паковать манатки и временно сваливать куда-то в другое место, хотя он уже было думал, что заперт в этом андонском поле, как в тюрьме без стен. Однако уехал он оттуда не то чтобы далеко — стафф компании и надзиратель внезапно решили на время сбагрить его в соседний маленький город. Как раз здесь, именно в Андоне, а не в селе под ним, расположено здание, в которое свезли все самые важные, значительные для истории Кореи находки. Чонвону никто не сообщил подробностей, но посещение музея будто бы было сделано для интернет заголовков — сюда его отправили, чтобы отвлечь от каких-то там секретных событий, сделав пару фото напротив экспонатов, при раскопках которых он присутствовал. Показать, мол, проникся. Нормальный такой отчёт перед фанатами, которые верят в то, что Ян исправится. Панамка куда-то отходит, а Вон, по привычке отстав, выуживает телефон (проносить его с собой, кстати, было запрещено), чтобы на скорую руку напечатать:

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: чё с ником ники

всвоей_эмо_фазе: лучше бы за себя так волновался

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: а я волнуюсь

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: потому и пишу

всвоей_эмо_фазе: из-за тебя, хён, мне пришлось выздорваливать быстрее, чем я планировал Чонвон вскидывает бровью, продолжая агрессивно печатать, пока никто на него не смотрит; так и норовит сломать большой палец. Фото с панамкой они должны сделать сами, якобы в виде доказательств его присутствия, мол, кто-то шёл рядом и чисто случайно захватил айдола камерой. Поэтому Чонвону нужно хотя бы делать вид, что он активно ищет, на фоне чего именно хочет сделать якобы случайное фото исподтишка — панамка ждет предложений, а он, дуреха, снова отвлекается на застрявшего и на сей раз отдувающегося за двоих Нишимуру. Тогда как на деле их компания сняла для этих медиа-игр, направленных на спасение имиджа, целый музей.

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: правда? не знал, что болезни планируют

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: мой дедуган на месте?

«Дедуган» — это он про надзирателя. всвоей_эмо_фазе: поэтому по mbti нужно быть p — в остальном нет смысла всвоей_эмо_фазе: я уже сам начинаю догадываться, что, что бы ни планировал, всё равно всё пойдёт по…

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: если менеджер прочитает переписку и увидит, что ты в своей эмофазе…

Телефон продолжает орать от входящих сообщений, когда Чонвон отвлекается на панамку. — Ну что, ты подумал, напротив чего на надо сделать фото? — Нет, пока думаю. всвоей_эмо_фазе: отстань, хён. Сначала Вон злобно цыкает, озадачившись тем, как неподобающе мелкое трепло общается со старшими. И только потом, запоздало прочитав краем глаза… всвоей_эмо_фазе: здесь сейчас куча журналистов, не дай бог кто-то зафотает мой экран и увидит, что я тебе тут строчу Рики на другом конце карты, в поле, воровато оглядывается, прежде чем снова нажать на сообщение — пока что, к своему счастью, стоя подле фургончика с аппаратурой, он угождает в слепую зону и оказывается невидимым для голодных журналистов. Он не в курсе, почему они все здесь собрались, но такое ощущение, что главное внимание должно было были направлено именно на вовремя ливанувшего Чонвона: Ники-то не отправили в музей вслед за ним, будто специально оставили отвлекать. Опустив кепку почти до самого подбородка и натянув рукава толстовки (которую носит даже в плюс сорок), Рики снова продолжает печатать. Если бы не обстоятельства, записал бы голосовое, но теперь даже у фургона есть уши. всвоей_эмо_фазе: кто-то слил информацию, о которой неизвестно даже мне, но СМИ явно заинтересованы не в твоей искренности к копанию всвоей_эмо_фазе: и сам менджер юки сейчас приехал в наше село, бросив наших упырков в общаге самих всвоей_эмо_фазе: у меня и без твоих упрёков стресса достаточно всвоей_эмо_фазе: или ты думал я просто сижу на жопе?

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: что??!!??!!??!!?! 71

Блин, промахнулся мимо капс-лока.

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: МЕНЕДЖЕР ЮКИ ЧТО ЗДЕСЬ ЗАБЫЛ

Вот так-то лучше. всвоей_эмо_фазе: может быть, он хочет разобраться в происходящем?.. всвоей_эмо_фазе: даже после твоего отъезда надзиратель выглядит так, будто не в духе всвоей_эмо_фазе: он сейчас как раз разговаривает вместе с юки-нимом всвоей_эмо_фазе: о чём правда не знаю, у них такие противозачаточные фиги скорчены, что и на пушечный выстрел к ним не подойдёшь всвоей_эмо_фазе: о, а сейчас ушли курить всвоей_эмо_фазе: тоже хочу…

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: иди следить за ними! вдруг они про меня!

Рики, конечно, всегда знал, что у Чонвона синдром главной героини, но на этот раз он появляется явно не беспочвенно. всвоей_эмо_фазе: а у тебя есть сомнения? всвоей_эмо_фазе: конечно же про тебя, балван всвоей_эмо_фазе: все челы с камерами, от которых я сейчас прячусь, ищут именно тебя

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: да на что я им так нужен?!

Чонвон настолько озадачен неожиданным появлением менеджера, который ещё и зачем-то кентуется с его надзирателем, что даже игнорирует острый язык Нишимуры, спеша послать его лесное ухо к двум деловым мужикам в поле.

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: иди подслушивай! если они тебя заметят, скинешь всё на мигрень

всвоей_эмо_фазе: мне страшно к ним обоим лишний раз подойти Почему-то сейчас на месте раскопок собралось просто нечеловеческое количество журналистов, а Вону-то толком не объяснили, почему, а главное — за что. Вроде ничего такого странного он не делал, и компания вроде бы даже верит в его оправдания, но, почему-то, всё равно не спешит выходить на связь и делиться причинами неожиданной волны интереса. Чонвон пытался гуглить и, как видит, интернет тоже пока что молчит. Наверное, кто-то из работников археологического лагеря продал информацию журналистам в три дорого. Придется возвращаться к прежним попыткам и использовать как оружие Рики.

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: а ты рискни один на один хотя бы потом поговорить с Паком, потому что на мои сообщения он не отвечает и когда звоню трубку не берёт

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: значит ли это, что я надоел прорабу, и мне светит свобода?

всвоей_эмо_фазе: ну как тебе сказать всвоей_эмо_фазе: я бы думал менее оптимистично Ага, спасибо большое, господин эмо. Рики, кстати, снова вернулся в эмо фазу в честь того, что у него прошла выдуманная лихорадка?

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: не понимаю, что такого случилось, я же ничего не делал

всвоей_эмо_фазе: может в этом и проблема?

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: кто бы говорил!

— Что там тебе пишут? — Ничего, — Вон спешит спрятать телефон обратно в карман, тяжело выдохнув. Перед Сону ему больше нечего скрывать, ведь с недавних пор начал воспринимать археолога за «своего», только вот сам Вон больше не желает обсуждать весь этот сыр-бор. Чонвон не понимает, отправили ли его на открытие нового музея в разгар очередного скандала, чтобы он прикрыл старый, или же так пытались спасти от появления очередного? Они с панамкой проходят мимо большинства экспонатов, которые отправили из андонской лаборатории — Чонвон помнит, что видел собственными глазами, как многие из них выкапывали, а кольцо даже держал в руках. Будет ли он этим пучиться? Что ж… Да, будет. И что вы ему за это сделаете? Зато так необычно приходить в музей, уже заранее зная, что ты там увидишь — всё знакомое и ранее изученное. Впервые Ян ощущает себя на удивление умным! Злосчастная «плачущая венера», конечно, находится в другом месте, но, как виновницу всех своих несчастий, Вон и так особо не горел желанием её видеть. Недолго поскитавшегося меж рядами, мальчишку встречают знакомые образы: меч с зелёной фенечкой, кольцо с подписью «милая душа» за толстым стеклом поодаль, цепочка заточенного в катакомбах скелета и верёвки, которыми он был связан (ученые побоялись помещать его самого, чтобы не пугать народ), пара самых первых обнаруженных скелетов с висящей над куполом фотографией, передающей их внешность, — все они собраны здесь. Вон отчаянно всматривается в глубину воссозданных компьютерной графикой зрачков, стремясь заглянуть сквозь века, а затем снова переводит глаза на скелетов. Знали ли эти люди много тысяч лет назад: сам факт, что от них останутся хотя бы кости — уже чудо? Может их и выкинули в мусорный бак, избавившись, как от непотребья, но, в отличие от других коллег по веку, эти любовники продержались нетронутыми временем дольше. А от тех, других, не осталось и следа — ни намека об их существовании. Узнают ли археологи хоть когда-нибудь, почему? — Интересно, как любили люди из древности, — зацепляется айдол за одну из всплывших в голове мыслей, чтобы немного отвлечься от того адища, что варится в переписке с эмо-боем. — На что они были готовы пойти ради своих любимых? — Как видишь, умереть вместе точно были готовы, — отвечает ему откуда-то спереди Сону. Почему-то сюда не доехала лишь последняя пара скелетов — точных причин пока ещё не сообщили, но они остались в перевозной лаборатории, в том самом фургоне. На вопросы об отсрочках учёные отвечали чем-то из серии «нам нужно побольше времени»; компания зачем-то наказала Чонвону держать рот на замке (хотя он даже не в курсе, о чём нельзя говорить); а прораб сам выглядел каким-то нелюбимым и ещё более шокированным каждый новый раз, когда его видел — уходил курить и такими темпами за один присест заканчивал по пачке. Казалось, что он был на что-то обижен, потому что за все время после того сканирования у них с прорабом так и не завязалось нормального диалога. Чонвону совестно и даже интересно, связаны ли эти скелеты с тем фактом, что его преследуют журналисты: виноват ли он в том, что сбежал тогда в момент сканирования? Это было расценено, как неуважительное поведение, или в чём проблема, если даже надзиратель прекратил его подкалывать и кинул в полный игнор? Мужчина жаловался, что ему из-за Вона скоро не будет хватать зарплаты — слишком много тратилось на сигареты, что было последствием стресса, который, конечно же, вызвать было больше некому кроме Чонвона. Это тоже причина? Как-то многовато недомолвок. Все вокруг Чонвона последнее время какие-то подозрительные. Чего только стоит тот странный разговор с панамкой, который скорее напоминал собой подобие прихода во время лихорадки? Вон до сих пор в шоке с того, что Ким ему наговорил в той заброшенной мельнице (да, они оба дружно сделали вид, что этого не было: в ту ночь Вон довёл розововолосого до своей кровати и был таков), и понятия не имеет, как на это реагировать, и ещё, что главное — стоит ли в это верить? Во всяком случае, после того диалога в ночном поле, их отношения как-то… Оттаяли? С тех пор, как Чонвон его выслушал, Сону словно возложил на него всю ответственность за свои чувства — наверное, так люди и делают, когда доверяют самые дорогие секреты? Он очень просил никому об этом не говорить, поэтому Чонвон, не прекращая удивляться, старается об этом лишний раз не вспоминать — на случай, если кто-то подслушает его мысли. — Ты бы смог полюбить человека, с которым в каждой своей новой жизни тебе придётся расстаться? — вдруг задает этот вопрос Ким, в которой раз заставая Вона врасплох. — Да, — но он спешит ответить, — потому что это будет значить только одно. Сколько бы ни расставались, мы будем встречаться снова, — когда Чонвон говорит это, парень медленно к нему поворачивается, выглядывая из-под своей прятки в виде головного убора; панамка у панамки как у улитки её ракушка. — А разве это не удобно? — Тогда… — задумывается Сону. — Если бы это были не легенды и не религиозные верования, а утверждённая реальность, если бы люди по-настоящему перерождались, как бы ты хотел, чтобы было… В каждом воплощении встречать всё новых людей, или же тех, которых знал раньше? Вон умолкает, задумываясь дольше положенного. — Только если они были правда мне дороги? Думаю, что если прошлые жизни существуют, то в каждой из них точно было по человеку, которого хочется носить с собой сквозь века. Хотя бы в кармашке?.. Но, как мне кажется, — улыбается собственным словам Чонвон, — может это и звучит романтизировано, но мне бы хотелось считать, что самые близкие всегда будут где-то рядом, что бы я ни делал. Потому что мы просто будем… Идти комплектом? Как суши-сэт или постельное белье. Навечно, прям как те скелеты, которые лежат под стеклом… На это Сону ничего не отвечает. — Давай, быстрее выбирай, на фоне чего тебя сфотографировать, и пойдем, — его настроение резко куда-то улетучивается, словно Ким увидел что-то, испортившее ему настроение; это был не Вон. Он продолжает идти вперёд, молча о чём-то рассуждая, а Чонвон, сам того не замечая, сбивается с пути как потерянный птенец. В какой-то момент он просто зацепляется за что-то странное взглядом. Из деревни раскопок стафф отправлял айдола сюда затем, чтобы отвлечь его и других людей от странностей, которые происходят со скелетами и именами — вокруг как-то много странных совпадений, которые поселяют у общественности смешанные, пусть и больше шутливые догадки о «прошлых жизнях» айдола. Это, может, и звучит, как бред. Только вот серьёзных разговоров об этом многовато. Сам Ян тоже никогда не перестанет думать о том, что его беспочвенно сильно тянет узнать все тайны времени, в котором он просто не мог жить. А сейчас, отставая от уплетшегося куда-то в другом направлении панамки, замирает точно перед картиной, едва ли вчитываясь в мелкий почерк, уверенно заявляющий, что на многовековом полотне изображено лицо тогдашнего правителя. Оно у него такое важное-важное, а подпись под портретом: «Ян Чонвон»

«Король Одноречия»