ventosae molae

Каменные стены и полное отсутствие какого-либо декора. Только редкие тумбочки, пыль с которых, скорее всего, не протирали уже давно. Первое время Вон не может прекратить крутить головой, пока всё осматривает — дом анаханского наёмника очень отличается от того, что слуга видел в ёнинских покоях Чонсона. Здесь всё бежево-белых оттенков и, в основном, из камня, а в помещении гораздо прохладнее, чем на улице; строя здания так, анаханцы наверняка спасаются от жары. С первого же визита, в который пришёл без Рики, зато с его ключами от маленького заборчика, матиец заметил, что здесь нет ни одной кровати, а вместо стульев подкладки под пятую точку, на которых всё равно придётся сидеть на полу. Спать, кстати, тоже придётся там же, но грех жаловаться — это явно часть анаханских традиций, а за прошедшие дни Ян с Паком спали в местах и похуже. Тот, заходя сразу за Воном, выглядит не менее сбитым с толку. Если опустить все расовые уточнения, то по дому сразу видно, что в нём живёт дорён, и то — почти не появляется. Ни женщинами, ни другими видами сожителей здесь и не пахнет, да и вряд ли Рики, сам редко здесь бывая, когда-либо приводил кого-то; Чонвон оказался первым, но всё равно умудрился притащить с собой багаж в лице эсэйского командира. В гости, как говорится, нельзя с пустыми руками, а у Вона с собой не было ничего, кроме Чонсона. Нишимура сделал всё так, как у него попросил старший, когда честно объяснил, что ему нужно — Рики не попадался на глаза и не приводил двоих за руку, а лишь дал карту с точной разметкой места, в котором они могут провести ночлег. Дом в городе, но, как оказывается, стоит недалеко от дворцовых стен, так что поиски с картой не заняли много времени — беглецы добрались сюда сразу же, как покинули дворец. — Но если это твой дом и мы будем здесь, то где будешь ты? — Об этом можешь не волноваться. Мне найдётся местечко и в военном корпусе. Высокопоставленные воины часто ночуют во дворце, фактически тот не покидая, чтобы была возможность сутками присутствовать на близлежащем, главном полигоне, но каждый из них всё равно имеет «официальный» дом, в котором может проводить отпускные и праздники. Благосостояние в их эпохе, всё-таки, измеряется имуществом и владениями, накопленными за жизнь, а у военных шишек этого всегда достаточно и в молодом возрасте. Здесь явно не хватает уюта, но, если пожить пару дней и поухаживать, то одноэтажное строение облагородится — Вон, как хранитель храма в прошлом, отлично научен тому, как приводить в порядок даже самые общипанные подвалы; иногда достаточно подмести и зажечь огонь. Однако, судя по чистоте плитки под босыми ногами, Вон может представить, как Ники проходился по всему периметру с тряпкой, которую, должно быть, ему пришлось использовать впервые в жизни. Для Чонвона ему было не жалко ненадолго переквалифицироваться из воина в енота-мойдодыра. Наёмник успел расчистить всё заранее, подготовив комнаты так, будто ждёт гостей. Даже оставил немного еды и вина на кухонной столешнице, проявив чудеса гостеприимности. «Если на одного человека, то еды и воды хватит на пару дней. А вдвоём… Сами думайте, как делить». Помочь Чонвону Рики всегда горазд, а вот для командующего Ёнина делал то же самое со скрипом в зубах. Вон надеется, что наёмник не сточит их во сне до того времени, как всё закончится. Благо, Нишимура выполнил часть уговора и не показывался Паку на глаза, не пытался выяснять с ним отношения — поэтому в неведении остался и сам Чонсон. Вон сказал ему, что в Анахане у него есть знакомый земляк, попавший в рабство на Асэ, а затем «каким-то образом получивший вольную»: мол, он здесь уже давно не на птичьих правах, при золотых монетах и статусе, а потому выручит Яна по старой дружбе. И, утомлённый долгой дорогой со слежкой во дворце врага, Пак не стал вдаваться в подробности или сомневаться в кое-чьей шаткой легенде — быстро поверил, сдавшись перед удобствами. Чонсону мало что хотелось сильнее, чем отоспаться, а до этого Вон не делал ничего, за что его можно было бы начать подозревать в обмане. Накануне ему, к сожалению, так и не удалось найти чертежи, ради которых, не будет преуменьшением — рисковал жизнью. Точнее, чертежи-то он всё-таки нашёл, но так и не понял, какую именно тактику анаханский командир собирается использовать: всё показалось слишком разным на вид, и непредсказуемость сбивала, не позволяя стащить всё вместе — как посчитал Пак, пропажа в таком масштабе была бы заметна. Поэтому он взял с собой только один, первый попавшийся под руки лист, который должен довести до Ёнина, где его попытаются перевести знатоки. У Сона, едва ли сбежавшего от теней охранников, хоть и есть надежда на то, что действия врага получится предугадать — складывается впечатление, что асэйцы, всё собиравшиеся отобрать у Ёнина всё, что только можно, до сих пор так и не решились на войну официально. Чертежей с тактикой куча, но, поскольку ни одного утверждённого печатью — значит, нет и договора короля с армейскими старшинами. » — Вы нашли то, что искали? — Чертежей было много, но я так и не понял, какой нужен. Тактика на каждом разительно отличается, как будто её составляли разные люди, а командующий не утвердил ни одной. — Серьёзно? Что тогда делать? — Мне кажется, что если дело и дойдёт до войны, она получится совсем не той, которую мы ожидаем. Предполагаю, что власти не могут договориться друг с другом, а потому и армейские стратеги сидят сложа руки, постоянно меняя план. — Их командующий ссорится с королём? — Да кто их знает… — Значит ли это, что войны не будет? — Сомневаюсь. Нам в любом случае придётся всё время быть наготове» Этот разговор состоялся сразу после того, как Пак вернулся из военного корпуса, еле унёсший оттуда ноги: Вон ждал его на одном из мест, в котором начался их маршрут — там и встретил по возвращении после встречи с Сону. Жаль, конечно, что Сон так и не нашёл того, в чём сам нуждался, как полководец, но для Вона главное, что своего он добился — если бы не Рики, крова и крыши над головой у них сейчас бы не было. А условия, в которые они попали теперь — лучше, чем просто выносимые. Наконец добравшись до выделенной Ники территории, ни о чем не знающий, но благодарящий землю за шанс поесть и спокойно отдохнуть в четырех стенах, Чонсон точит кухонный нож, решившись прихватить его с собой в будущую дорогу домой. Проведут здесь день-другой в ожидании, когда, по словам Чонвона «знакомый» подготовит всё необходимое и поможет с незаметным выездом за пределы ворот; это тоже пообещал именно Рики, о чём командующему знать не следует. Пусть продолжает думать о мистическом Воновом «земляке», не зная, что у мальчишки их не осталось. Нишимура, пусть и выдохнул с толикой разочарования при мысли, что не сможет провести с Воном время в собственном доме (опять чёртов полководец перекрывает ему кислород своим присутствием), собирается задержаться во дворце дольше, чем на пару ночей — у него там полно дел, если приглядывание за Ким Сону без возможности того прикончить можно назвать серьёзным времяпрепровождением. Рики не собирается угрожать мальчишке или что-то вроде того, потому что Чонвону попросту не хватит сил столько раз исцелять наёмника: не стоит лезть в пчелиный улей с уже покусанным носом, а назойливый Ники успел на собственном опыте выучить, что Сону очень больно кусается. Но и совсем отпускать вожжи Нишимура не сможет. Возвышаться над Кимом всем своим духом, как тень из его кошмаров — Рики сумеет. Переключать внимание с пленника удаётся только на Вона, чтобы тому помочь. У мальчишки за время дороги в Анаху, как оказалось, накопилось с три короба проблем. « — Ты в курсе, что вас ищет полгорода? — Что ж, это… — пытается объяснить Рики Чонвон, и лишний раз убеждается в том, что правильно поступил, когда решил правдиво рассказать ему обо всём: тот бы всё равно рано или поздно, прогуливаясь за стенами дворца, обнаружил бы те листовки, где точно видно лица двоих, пусть и плохо прорисованные (Пак Сона нарисовали особенно… Не качественно), и злился бы гораздо сильнее не на подробности лжи, а на сам факт, что Вон что-то утаивает. — Трудно было не заметить. — И как вы собираетесь прятаться? — Думаю, было бы неплохо использовать… Как это у вас называют? Рики, скептически рассматривающий бегающие туда-сюда глаза младшего, дабы не удлинять его раздумья подсказывает слово на анаханском: — Танджи. Длинная ткань, прикрывающая всё начиная от лица и заканчивая пятками — обычно её используют женщины, защищающие кожу от палящего солнца, солдаты, служащие на границе, да и в принципе все, стоит только к стране подступить очередной песчаной буре. Изначально танджи считалась традиционной одеждой кочевников, потому как те буквально не вылезали из пустыни и сосуществовали с жестокой засухой ежедневно — песчинка к песчинке. Похожая одежда, которую иногда надевали анаханцы, немного отличалась в пошиве, но название они сохранили прежнее, даже когда кочевники исчезли с лица земли. Чонвон думает, что, для какой бы причины ни использовал шанс надеть на себя подобное — ношение таких одежд не посчитают странным. И шанс, что кто-то узнает их с Чонсоном на улице — понизится. — Да, точно. У тебя, случайно, нет лишней парочки? Судя по лицу Нишимуры — нет. — То, что есть, будет не по размеру. Куплю тебе подходящее на рынке. А до тех пор постарайтесь не выходить наружу». Для того, чтобы сливаться с толпой на протяжении времени, предстоящем просидеть в Анахане — требуется затрачивать многовато усилий. И Чонвону приходится использовать все свои мыслительные ресурсы, чтобы не забыть ни одно из данных Нишимурой предостережений: что и как никогда не сделает коренной анаханец, и что им двоим надо учитывать, чтобы, даже слившись с толпой, не выдать в своих повадках иностранные. Потому что, если Вона поймают не самого, а вместе с Чонсоном, узнав в последнем эсэйского командира — тут уж Рики помочь никак не сумеет; одного матийца наёмник бы ещё мог как-то вытащить, но не двоих. Пак тем временем выбрасывает очередную выжимку каких-то несъедобных ягод с сухого куста, тех, что как раз в цвет анаханских волос. Младший, точно так же с тёмно-фиолетовым пигментом на голове, дёргается, чувствуя тычок в скулу кончиком пальца, и, вырванный из транса запоздало догадывается, что вместе с волосами Пак решил ещё и покрасить его лицо. Вон по-кошачьи шипит, но не сбегает. — Почему тыкаете без предупреждения? — А о таком должны предупреждать? Ну да, на что он вообще надеялся? Сон наверняка лезет за добавочным поддразниванием, но в итоге получает от Вона ответный бросок собранной со скомканных влажных волос краской. В какой-то момент они, понявшие, что в этом пустынном доме за ними никто не подглядывает, и что можно просто отдаться минутной праздности — устраивают настоящий бардак. Вон, конечно же, проигрывает, оставаясь сидеть с тёмными разводами на лице странной формы, а Сон — с фиолетовыми губами, которыми их оставил. Похохотав с чужой реакции и едва ли увернувшись от отместки, Пак идёт смывать краску второй раз; на седые волосы такой иссиня чёрный оттенок берётся с пятнами. Закончивший со сменой смывшегося ранее оттенка, Сон наклоняет голову над тазом и промывает всё уже ранее использованной водой; в этой стране её приходится экономить по делу и без. Жидкость, разогретая на дневном солнце, расслабляет, даже когда касается только волос, а не всего тела, и Пак, не боясь разлить лишнего, откидывает голову назад, наслаждаясь тем, как струйки стекают вниз по венистой шее. Дождавшийся своей очереди Вон проделывает с волосами всё те же махинации, что и старший — в надежде возобновить цвет и на время, что они задержатся в Анахе, не вызывать подозрений. Чонвон справляется с мокрыми волосами не так ловко, как это получается у привыкшего соблазнять женщин (и не только) Чонсона, поэтому командующему приходится ему помогать; и этому он скорее рад. — Сиди и не рыпайся, а? Наказав сидеть смирно, Пак хватает ранее не использованное полотенце и парадоксально заботливо, мягко протирает мокрые волосы слуги. Мальчишка, поборов изначальное удивление, всё-таки позволяет уделить себе побольше внимания, чем положено получать рабу от хозяина — прикрывает глаза, впервые за долгое время расслабляя тело подле старшего; на светлой ткани остаются разводы. Так проходит какое-то время. Ближе к ночи холод куда сильнее ощущается в этих каменных стенах (совсем не держат накопленное за долгий знойный день тепло), и двоим приходится разводить огонь, как будто они до сих пор находятся в том дупле дерева. Сон находит в подсобке какие-то подсохшие овощи (роскошь для этой страны), наверняка притащенные наёмником в один из праздников, но так ни разу и не использованные. Исследует чужой дом, как свой собственный, к удивлению Чонвона ведя себя, как примерная хозяюшка, а не жестокий убийца сотен и тысяч. На поле боя он совершенно другой, Ян знает. Однако сейчас к нему спиной стоит человек, поудобнее подвернувший и без того порванную одежду — над найденной в одном из шкафов надломленной кастрюлей (её, кажется, не использовали со времён, когда реки был едины, а госари не сорван), и готовит подобие… Ужина? Вон пребывает в напряжённых раздумьях, в позе лотоса сидя на низкой тканевой подкладке, но всё ещё на полу. Анализирует на ходу меняющийся план, а в перерывах наблюдает за действиями старшего. В пещере Сон тоже готовил жуков, а здесь, раз появилась возможность — начал что-то поприличнее. — И что это будет? — осторожно интересуется у него матиец, не знающий, как уместить в своей голове всё, что видит, как происходящее в реальности: а для раба вообще нормально меняться с кем-то такого статуса местами? Нет, то есть, не то чтобы Вон ощущает себя неестественно — для него-то как раз очень привычно то, что ему делают подношения и поклоняются, как жрецу, но уж не думал он, что хоть когда-нибудь в жизни, после падения острова, застанет такое ещё раз. Что-то будут делать для него. — Суп, — односложно отвечает командующий, глубоко погружённый в процесс готовки. — Овощи в слишком плохом состоянии для того, чтобы есть их в свежем виде или жарить. Думаю, оставшуюся воду можно потратить на это. От супов тело лучше отдыхает и быстрее восстанавливается. — Может, это должен делать я, а не вы?.. — Переживаешь из-за статуса? — усмехается Сон, даже к нему не повернувшись, потому как полностью погружен в процесс готовки. — Не волнуйся. Когда вернусь в Ёнин, создам отдельную культуру поклонения кошкам. Во всяком случае я уже стал её первым последователем. — Вы говорите об этом, как о религии… — А почему бы и нет? Что-то глубоко внутри, заставляющее помнить самого себя, как божество, откликается — Вону хочется ещё… Побольше этого комфортного чувства. И когда Пак устанет причислять Вона к пушистым? Причин считать его похожим на тех, кто полнит улицы Ёнина, конечно, достаточно, но всё-таки Пак сравнивает кошек с Воном как-то излишне… Искренне? Если бы командующий был матийцем, он бы точно стал самым частым посетителем вонова храма. — Кто научил вас готовить? — учуяв подозрительно аппетитный аромат, с удивлением молвит парень, соглашаясь на условия Сона — он не прочь посидеть и понаблюдать, сам не участвуя; уже давно не выпадало такой возможности. Чонсон пожимает плечами, выглядя так, как будто это никогда не было секретом: — Бабушка, — и, наклонив голову, чтобы дорезать содержимое супа под правильным углом, уточняет: — пока ещё была жива. Мне было лет семь, когда она впервые привела меня к котелку за руку. Странно это понимать, но, пока выглядит столь деловым, когда вместо меча держит подобие сотейника и край кастрюли — Чонсон парадоксально сильно напоминает Вону о чём-то… Материнском. О чистой заботе, которую можно дать только безвозмездно, и, если прежде старшему всё время что-то надо было от своего слуги — сейчас кажется, что он всё получил, а потому готов отдавать сам, заботясь. Говорят, что сами требуют те, кому много не хватает, но в какой-то момент Паку хватило одного Чонвона… Хотя тот даже не пытался заполнить собой пространство. Нельзя тешиться семейным уютом, тогда как мертва вся твоя семья — особенно, когда этот уют для тебя создаёт покончивший с ней враг; но у Вона, пусть он и в курсе о грехах Чонсона, нет никаких гарантий того, что именно Сон обезглавил его родственниц. Есть только уверенность в том, что пытался убить его… Вон пытается отмахнуться от чувства и мысли о том, что «а за себя можно было бы и простить», как от назойливой мухи — нет, за такое не прощают. Нужно быть устойчивее и не менять своих решений, даже когда тебя закатывают в шелка. — Почему? Разве мальчиков учат готовить? — Ну, — Сон на секунду прерывает нарезку, застыв с ножом в руке, — она считала, что настоящий мужчина должен уметь всё. А девочек у нас и так не было — ей было больше не на ком самовыражаться. Чонвон едва ли сдерживает смех, понимая, что в то время, как девушек растят примерными жёнами для своих будущих партий — из Сона растили примерного мужа. Очень жаль, что в итоге ему попалась жена, которая так и не смогла этого оценить… Зато Вон, ненадолго потерявшись во времени и пространстве — съест всё до последней капли. Наконец, однажды разбитая и заметно починенная на гранях пиала, залитая золотом на месте трещинок — наполняется разваристым отваром. Сон протягивает Вону первую чашу, чтобы тот пил, поднося ко рту, а не наклоняясь, напрягая шею. Подумать только — Рики использует такую странную посуду: вроде и роскошь, а вроде и была когда-то сломана. Парень не спешит разнюхивать или наслаждаться сочащимся из пиалы дымом, а напротив — поскорее отхлебывает побольше, заглатывая жидкость вместе с овощами и кусочками засушенного, но помягчевшего в отваре мяса, чтобы наесться. Да, Сон действительно готовит, как настоящая бабушка — та его, наверное, так и учила. Теперь понятно, почему он так находчиво жарил жуков в древесном дупле: с самого начала хотел продемонстрировать Вону свои навыки, похвалиться, но подходящего времени для этого всё никак не было. Не стал бы же командующий сталкивать со своих мест поваров и готовить в ёнинском дворце — это бы подпортило ему устрашающий имидж, который был так сильно нужен Хисыну для запугивания неугодных. Ох, теперь сходится так много вещей… Вон начинает понимать, откуда столько слухов и наговоров — по-другому Паку было просто нельзя. Но сама мысль о том, что его образ больше навеянный, а он сам в него вжился… Печалит. Если бы не уничтоженный остров, Чонвон бы, глядя на него с кастрюлей, ни за что не поверил, что он плохой человек, способный на жестокость — но правда есть правда, и она не колет глаза. А выкалывает. — Вы ведь слышали о Матэ? — вдруг вопрошает Чонвон, проглотив очередную каплю и буднично поднимая голову на сидящего рядом Сона; тот отставляет суп, допив только наполовину, но явно не из-за испорченного аппетита. Интересно, жалеет ли он хоть о чём-то? Интересно, сколько бы вещей поменялось, будь там и тогда не он, а другой человек? Чонвон пытается не выражать переживаний во взгляде и подбирать слова осторожно, чтобы не подать виду о том, что матиец: мол, знает об острове как-то неадекватно много, учитывая, что никто кроме тех, кто был на нём лично, не в курсе о национальных и природных особенностях. Обычный обыватель знает только о том, что вокруг острова водные просторы, поэтому и мальчишка обязан сделать вид, что о собственном доме ему известно столько же. — Разумеется, — кивает сидящий на том же полу за низким раскладным столиком полководец, не скрывая истины, — я на нём воевал. Хотя было бы странно отрицать. А зачем? Показать себя с более выгодной стороны, тогда как с человеком напротив Чонсону хочется быть честным? Он хотел бы, чтобы Чонвон оставался тем единственным человеком, который, зная обо всём — принимает его целиком. Это лучше, чем постоянно делать из себя кого-то, кем ты не являешься — лишь бы удержать чужое сердце. Разве не более ценно, когда твоё любят в первозданном виде? — Я слышал… По слухам, — лукавит Ян, — вы были хороши. О, ещё как хорош — положил столько жизней. — Признаться… До того, как я туда попал, — мычит Чонсон, откидываясь назад и ложась на спину от чувства, что наелся впервые за столько дней скитаний. Подкладывает под голову правую руку, и освещение украшает левую сторону его лица, мягко сглаживая все острые линии, в особенности на скулах. В эти моменты Ян едва ли его узнаёт — даже тембр голоса становится по-особенному тихим. Потому ли это, что Чонсон вдали от столицы и в данный момент так же далеко от роли командующего? Говорит о случившемся на острове, как наблюдатель, а не самый активный участник. — Мне казалось, что это лишь детская сказка. — Что именно? — Существование острова, — поджимает губы старший, глядя в потолок, на месте трещинок (на этот раз не залитых золотом, как это было на чаше) представляя, как всё выглядело на Матэ до начала войны; пускай бои начались и закончились рекордно быстро — промелькнули как вспышка, а всё равно ничего за собой не оставили. — Почему? — подползает поближе к нему Чонвон, впервые отчего-то забывая о том, что именно привело его к настоящему, что заставило навсегда покинуть дом: впервые представляет, искренне веря в параллель реальности, в которой Матэ был и исчез, но Чонсона на Матэ не было. Вону хотелось бы его оправдать, и он бы оправдал, если бы смог. Но сейчас, в их реальности, мальчик спрашивает со всем интересом, готовый слушать, как некто со стороны, не принимавший участия во всём адском замесе. Перед Чонсоном он играет роль кого-то извне… И сам же в неё верит. Как бы всё сложилось между ними тогда? — Когда я был маленьким, — естественно приподнимает брови старший, поняв, что заново говорит о женщине, сыгравшей не последнюю роль в его жизни: — Бабушка рассказывала мне о госари, и о том, как искала его в молодости, — когда Пак вспоминает о родственнице, на его лице мелькают нотки маленькой радости по поводу того, что ему посчастливилось быть внуком Ли Джемин. — Как и любая женщина того периода, она мечтала встретить красивого мужа и прожить с ним долго и счастливо. Похоже, в глубине души командующий пошёл в бабушку. А что бы сам Сон загадал, если бы нашёл госари? Неужели и он вместо амбициозных «дай триумф моей стране», «дай мне вечную славу», «дай мне…», в конце-то концов, «…вечную жизнь», как потребовал предыдущий оратор, пожелал бы чего-то незначительного? Можно было бы запросить много чего, но смешнее всего будет, если предположение Вона о том, что старший попросит только его взаимности, окажется верным. Этого слишком мало, чтобы обращаться к чему-то столь волшебному, как госари — самому Чонвону после всего пережитого никогда не хватит одного человека и никогда не захочется спокойной жизни, пускай сейчас, в моменте, когда проживает что-то на её подобие этого, чувствует себя по-странному… Счастливо. — Оу… Она хотела попросить у госари о муже? — чуть удивлённо уточняет он. — Ага. Чонсон соглашается, и то, каким немногословным он становится — сигнал об углублении темы; Вон заходит на запретную территорию, на которую никогда бы не пустил к себе. Но, несмотря на решение во чтоб это ни стало хранить своё происхождение в тайне (если Сон узнает о том, что Вон матиец, то ему можно пенять на себя) — парень думает, что мог бы рассказать ему обо всём, через что пришлось пройти. Ах, если бы они были незнакомцами — и, что самое важное… В других ролях, а не тех, что сейчас. Если бы поменялись только роли, этого бы было достаточно… — Она могла бы попросить о богатствах, о здоровье, о счастье, о славе, о почестях, о будущем, о магии, но попросила о единственной любви. И о крепкой семье. Хотела, чтобы у неё было много детей, — и тон становится совсем тихим, — а родился только отец с его братом. И семья не продержалась долго. Как не продержались и все последующие — отец не жил с матерью так долго, как того хотел. Но это не странно — бабушка, как и многие тысячи ей подобных, так и не нашла госари. Она говорила, что перепробовала всё и обошла каждую тропу в самых опасных, да и обычных тоже, лесах, но там ничего не было. Наверное, её нога не ступала только на тот самый «сказочный», как она любила говорить, остров. И знаешь что? — Что?.. — Она жалела об этом до конца жизни, виня себя в том, что семья не стала достаточно большой и крепкой — себя. — Ничего… — вздыхает Вон, понимая, что он, даже если лично не держал в руках цветка, перенял от кого-то божественную силу, а это стоит слишком дорого, если брать по меркам всех тех, у кого не получилось — парень-то никогда прежде не старался, чтобы что-то сорвать, а теперь готов… Теперь Вон, сам имея цель, понимает, зачем так сильно гнались все остальные люди. — Главное, что она сама была счастливой и без госари, и всё остальное уже не её ответственность… А что насчёт матери? С ней вы проводили столько же времени? — Пока мог, — кивает Сон. — Нас разлучила не ссора, к сожалению, а судьба. Матери Сона тоже давно нет в живых, но, несмотря на отсутствие близкой родни, — трудно сказать, что у них с Паком есть много общего. — Мне жаль родителей, — может, разве что, это? Чонвон не знает, как его успокоить; решает, что такой ответ был бы неплох: — Но они воспитали хорошего человека, — отчасти он даже не лукавит. — Поэтому, думаю, — опускает парень голову, ковыряясь в своих ногтях, — их существование отразится в любом вашем хорошем поступке. По отношению к кому-то, при определённых обстоятельствах — Сон и правда хороший человек. По крайней мере, сын из него точно отличный. — Знаешь, — усмехается старший так, словно наконец может отпустить все свои сожаления; не потому, что боль прошла, а потому, что устал думать только о ней. — Наверное, бабушка Джемин была бы рада тому, что её внук нашёл госари, — усмехается старший, — пускай и в другом человеке. Он переводит взгляд на мальчишку, и, при встрече зрачков, их накрывает недолгая тишина. Вон, недолго поводив маршруты по острому чонсонову лицу, которое видится как никогда мягким в своих чертах, и, видя, как тот скользит взглядом по нему в ответ, Чонвон набирается смелости. На выдохе выдаёт самое мало ожидаемое: — Может быть… Нам нужно исполнить мечту вашей родственницы и отправиться на Матэ? — В смысле? — В прямом, — отворачивает от него голову Ян. Мальчишка клонит к тому, что ему нужно в согласии с планом, но в то же время заходит на опасно близкую к потерям территорию; чувствует, что, если не удержит должного контроля, скажет что-то, что заставит Сона засомневаться в его национальности. Поэтому и старается говорить об острове, как о месте, в котором не был, как и сотни других людей с материка, которые считали его легендой. — Если, как и думала ваша бабушка, госари не было ни на одной из прилежащих земель… Что, если он рос на той, до которой мы не дошли? Как не дошла она. Наверное, дети должны доделывать за своими прародителями то, чего не смогли они. — Ты правда так думаешь? — Поскольку мы живы, у нас определённо больше возможностей исполнять свои мечты, чем у них, — согласно кивает собственным словам матиец. Вон не страдал от своего дара, никогда не искал госари, а его народ не стремился к власти, так что и срывать его было незачем. Люди не боялись войны, ведь не были обучены борьбе (максимум, на который были способны жители Матэ — кулачный бой, и то, такое случалось только между детьми с кипящей кровью), не представляли себе, что она когда-то начнётся, а мальчишка, поскольку мог исцелять, уже сам обладал и мог дать своим соратникам всё, в чём они нуждались — здоровье и жизнь. У них всегда было достаточно еды и кругом сплошная вода. Большего желать было нельзя, вот никто из островитян никогда и не был одержим цветком так, как им были одержимы голодающие и умирающие от войн на материке. — Анахан, судя по слухам, тоже вёл войну на острове? — Чонвон спрашивает так, как будто не знает. — Верно, — кивает Чонсон, после чего добавляет: — И в целом Анахан много на кого нападает. А Вон, опустив взгляд в пол, делает странное предположение: — На другие страны он бросается, получается, тоже в поисках цветка бессмертия? — Что? Я никогда не слышал, чтобы они о нём говорили… Мне казалось, что анаханцы против какой-либо магии. — Может, так говорят власти, чтобы простой народ не рисковал жизнью, а сами в тихую ищут цветок, отправляя в дальние края лучших из лучших воинов. Откуда нам знать? Что, если они ищут его где угодно, кроме своих земель, потому что на них ничего не растёт? В пустыне без воды и нормального грунта госари вряд ли раскроется. — На что ты намекаешь? — Анахан так держался за Матию, первыми туда приехав, потому что асэйцы что-то знали? Может, они пытались не напасть на Ёнин с острова, как вы думали, командующий, — говорит Вон об известной по молве причине, по которой Эсэ первыми бросились на разложившиеся лагеря асэйцев на Матэ, — а найти на острове цветок? И это была не стратегическая точка, а место поиска. Чонсон никогда не думал о том, что на Матэ асэйцы могли приехать не за продовольствием, а за госари, прикрываясь другими потребностями. Искали втихую? — Мне казалось, они против магии… — На словах можно говорить всё, что угодно, но все мы — люди. — Я не могу подтвердить то, о чём ты, но и… Отрицать тоже. Забавно наблюдать за столь озадаченным лицом полководца — слова Вона сдвинули что-то внутри него с места. Есть кое-что, к чему мальчишка клонит, и, если старший поверит в его слова, то всё продолжит идти даже лучше, чем Ян думал, что будет. Конечно же, на самом деле на острове не цветёт никакого цветка. Точнее, откуда мальчишке, находясь черти знает где от дома, вообще это знать? Сорвать госари и решить всё за один раз — предел мечтаний, но, судя по настроению, которое было у библиотекаря, старик сам не уверен, собирается ли цвести растение. Поэтому, поскольку ждать и искать его до самой смерти глупо, для начала нужно полагаться на себя и свою смекалку. А у него она работает на «ура». Вон хочет кое-что сделать, прикрываясь цветком — и этот разговор, который Пак принимает искренне, близко к сердцу, не больше, чем очередная манипуляция. Раз Ники согласился на масштабное нападение, то ему нужно помочь — Чонвон, запутав озвученными «предчувствиями» и «предположениями», всего лишь пошлёт командующего Сона на Матэ, чтобы тот не мешал, пока кочевник будет налаживать свой порядок на его земле. Рики разберётся с Ёнином в его отсутствие, а Ян убедится в том, что обманутый Чонсон все увидит по возвращении. Потом, может, Вон прибегнет к услугам Ким Сону, чтобы прикончить обоих командующих в завершении. Чонвон знает, что ставки слишком высоки, однако теперь вся надежда на Нишимуру Рики — его талант, разум и сердечную преданность матийцу. Другое дело, что позднее, когда всё закончится — Нишимура точно попросит того, чтобы Чонвон, если и станет носить корону, оставил его своим единственным мужчиной. Мальчишка, несколько секунд паривший в облаках, вздрагивает, когда понимает, что прослушал половину из того, о чём Пак рассуждал вслух. Кажется, это было что-то неважное о том, как его удивляет «строение анаханских кухонь», одну из которых он увидел впервые. Подставка для огня, в которую Вон подбрасывает листки папируса вслед за Чонсоном, чтобы тот не потухал быстро, тоже цепляет своей необыкновенной формой; если опустить всю ненависть к анаханскому народу, которую любой эсэец впитывает с молоком матери, то здорово, если бы в Ёнине тоже такие были. Пламя разгорается чуть сильнее, лучше освящая помещение, и, засмотревшийся на свет, Ян слышит в полушёпоте, где-то над ухом. — Чонвон-а, — говоря это, Сон звучит так буднично, — давай, когда мы вернёмся домой… Ты покинешь дворец со мной? С чего он так резко перешел к таким предложениям?.. — Покинуть дворец вместе с вами, чтобы… Что? — осторожно пытается уточнить у него юноша, вдруг почувствовав себя сбитым с толку. — Чтобы ты больше не был слугой и не находился среди рабов, — Сон предпочитает не тянуть, а ответить напрямую, чего от него хочет. — Понимаю, твои позиции кажутся престижными в настоящем, но разве быть свободным человеком — не лучше? Что он имеет в виду? Неужели Сон хочет вот так просто взять, и… Отпустить Чонвона, которого сам же выбрал из сотен на рынке рабов — на волю? Так легко? И он не боится, что Ян навсегда уйдёт, куда захочет? Или же он предлагает это потому, что уверен: мальчишка больше никуда от него не денется, даже если Пак снимает все кандалы, откроет все решётки, окна и двери? Останется на месте. — Вы хотите дать мне вольную? — пытается спросить парень в лоб, не понимая чужой мотивации. Нужно ли расценивать всё это как доверие? Или Пак так его проверяет? В трактатах всегда указывалось, что одна и та же любовь может проявляться по-разному, словно она, как и люди, имеет свои возраста: детская, кричащая, что «мы будем вместе только до тех пор, пока ты будешь таскать мне красивые палки из леса»; подростковая, на фоне вскипания крови обещающая, что «я буду с тобой до конца, и ты будь со мной тоже», но не ничего не смыслящая в реальности и не осознающая, что обещание сдержать едва ли возможно, и. Взрослая, говорящая о любви, которая «продлится, даже когда тебя не будет рядом». — Вы хотите сказать, что отпустите меня, да? Если Чонсон действительно любит Вона — то какой из них? Старший слабо улыбается, и, чуть посмеявшись, чем вводит Чонвона в полный ступор, отвечает ему: — Нет. Вольная не значит, что ты пойдёшь, куда хочешь. Ты уж прости, но тебя и никуда не отпущу. Вон аж выдыхает с облегчением — значит, полководец здоров. Жар можно не проверять. — Тогда о чём вы? Это не акт доброты и не готовность отпустить в свободное плавание, продолжая любить на расстоянии, а всего лишь желание сделать эти отношения более личными. Сон проявляет достаточно ревности и чувства собственничества —не хочет, чтобы на Вона засматривались во дворце, и чтобы его так же когда-либо обнаружил Ли Хисын, раскрыв паренька вместе с его даром как какое-то сокровище, которое будет использовать направо и налево, как это было с Сону. Не желает каждый день переживать о том, что кто-то узнает о таланте Вона и заберёт его у него. Хоть что-то себе хочется оставить личным, и совсем не из-за возможности ежедневно исцеляться. Случившуюся встретить его удачу — забрать бы только себе. В этом доме, на протяжении дней ожидания, они спят и едят — стелют огромную мягкую ткань на пол и спят возле расписанной странными иероглифами ширмы. Вон даже позволяет обнимать себя во сне, сам интуитивно прижимаясь к обнажённому телу старшего: только на эти пару суток матиец позволит себе думать, что в этих объятиях безопасно и уютно. А подобное глобальное потепление чувствуется; что-то подсказывает, что в прошлом бы у Чонсона не получилось зайти настолько далеко в лабиринте чужого сердца. И, наверное, именно поэтому так легко перенести творящееся в настоящем и на будущее, представляя, что оно продлится чуть ли не на целую вечность, а Сон делает все эти простые, но бывшие недоступные вещи с Воном. Всё то же самое, но в собственном доме — в Ёнине. Потому что хочет назвать его не «своим», а «нашим». — Хочу, чтобы ты был моей семьёй.

***

Рики пока ещё не знает, но интуитивно его стремление выжить Ким Сону из дворца — это желание защитить полководца Анахана. Всё это время он был не против Сонхуна, а против людей, которые настраивали старшего воевать с правой рукой и перекрывать ему кислород. Но Ники считает, что сильнее и выше всего этого, а потому, даже коли столкнётся с воплощением смерти лбами ещё раз — уж как-то её победит. Только теперь он понимает, что действовать придётся обходными путями, а ожидание окажется верным ответом: ждать придется до тех пор, пока Ким Сону не оступится. А это рано или поздно случится, потому что его уверенность уже пошатнулась — мальчишка вряд ли ожидал, что увидит ожившего наемника в стенах дворца, шагающим по коридорам как ни в чем ни бывало. Рики успел бросить на него косой взгляд, но ничего не сказал, потому как направлялся на полигон. За ту короткую секунду, которую он был мертв после рук Ким Сону, казалось бы, ничего не изменилось. О случившемся в купальне точно никто не знает, а поводом для обсуждений стало что-то другое. — Предстоит ещё один сбор военного совета, — шепчет один из бородатых мужчин второму, — который был перенесён прежде. Второй перед подписанием документа… — Тот, который перенёс Ана Шу? — Да, — воин кивает, поправляя держало лука, а сам старается не смотреть на Нишимуру, чтобы не подавать виду, что говорит о нем. — Но поговаривают, что на нём не будет присутствовать О Шу. Такая молва, когда она разносится повсеместно — это самое унизительное. Слухи, наверное, расползлись в тот же день, но не те, что нужны были. Здорово наверное было бы, присмотрись местные воины вместо кочевника к сомнительному пленнику — тогда бы Ким точно столкнулся с притеснением, даже если бы с верхушки не поступало официальных приказов; тогда бы он сдвинул Рики с первого места в соревновании «самой спорной личности анаханского дворца». Однако никто, включая Ана, который сегодня на полигоне не присутствует — не знает, что недавно головорез пережил смерть. Хотя Рики уже не в первой — не привыкать. «Опять» постепенно превращается в «снова», и, если бы не Чонвон, сейчас бы он не стоял, прирастая к стреле рукой. — Что? — глаза мужчины округляются от неверия: прежде всякое случалось, но чтобы принимали столь мощные меры, как отстранение высокопоставленного лица — впервые. — Почему? — Это решение принял командующий… Казалось, что прежде Рики, будучи любимчиком Ана Шу (пускай на себе наёмник никогда не чувствовал всех прелестей его фаворитизма) частенько выходил из воды сухим. С малых лет он был учеником Пака, поэтому в дальнейшем ему прощалось множество бесконтрольных действий. А после того случая со стрелой командующему, видимо, надоело — пришлось провести черту. — Серьёзно, это не слухи? Рики их минует — специально цепляя плечом проходит посередине, словно символически разрывает разговор. Всё равно через пару минут сбитые с толку воины снова сойдутся, чтобы возобновить разнос сплетен; это уже что-то вроде заразной болезни, передающейся по воздуху — кто громче и подробнее перемоет кости наемнику. Нишимура следует по тёмным коридорам и не может избавиться от мысли: самое обидное во всём этом то, что, своим якобы «лечебным» поведением Пак, пока пытается воспитывать свою правую руку — якобы не специально опускает его статус и ценность в глазах других армейцев. Неужели Сонхун так сильно боится того, что верная ему армия в конце концов выберет Нишимуру, стоит только что-то сделать не так? Сомнения понятны, но чтоб до такой степени… Ах, зная, что Рики способен вести за собой людей — конечно боится; вот и пытается сделать его непригодным, обвинив в несдержанности. Ана, может, чувствует, сколько людей от него отвернутся, когда узнают правду о принятых им решениях — как и о том, из-за кого они были приняты. А пока никто не знает правды, заметно падает в глазах других людей репутация одного только Ники. И если раньше это ещё можно было как-то игнорировать, то теперь… — Господин О Шу, — слышится где-то за спиной, и Рики, оборачиваясь, видит одного из ответственных за оружейных склад мужчин. Нишимура мог бы сходу спросить, что стряслось, но смотрит на него молча. Лишь затем, чтобы услышать непреклонное: — Мне жаль, но от нашего командующего поступил приказ о том, чтобы забрать ваше оружие. — Кто сказал? Ана? Что я должен сдать меч? Если и представить, что старший действительно отдал этот приказ, то почему не сказал этого Нишимуре в лицо? Побоялся реакции? — И стрелы — тоже. — До какого срока? — Неизвестно… Всё это время Нишимура думал, что защищает Сонхуна, но теперь… Он вообще не понимает, что делал на протяжении всех этих лет.

***

«Сдавай оружие» — и всё на том. У Рики сводило скулы от не выраженного гнева, но ему не оставалось ничего, кроме как на глазах у всего замершего полигона выгрузить перед ответственным за оружейный склад все свои мечи, луки со стрелами и мелкие кинжалы, а затем уйти ни с чем. Чувство полной опустошённости и непринятости другими напомнило ему о временах, когда впервые сюда попал, покинувший гладиаторский ринг с пустыми руками, но на удивление целым телом — притеснений по расовому признаку было достаточно, пускай мальчуган сильно не отличался внешне, а с возрастом стал даже выше своих соратников; выдавало отсутствие двойного века и припухлость подушечек под глазами, и всё, но людям было достаточно одного знания о его происхождении. Для воина его уровня это настоящая унижение, и как Ана, будучи таким же солдатом и прекрасно понимая, каково оказаться на этом месте — мог на такое пойти? Отличные методы для воспитания, только вот Рики уже не ребенок, а его уважение к полководцу падает день за днем, перешибая минуса. И самое худшее в этом то, что кочевник допустил толику сомнения не только в командующем, но и в самом себе. Просто в какой-то момент наёмник, привыкший считать себя лучшим и признанным, задумался: а было ли вообще за все эти годы время, когда он был не один? Был ли он на вершине только потому, что стоял на ней рядом с Аном, а без него его успех ничего не стоит? Лишь рассеивающееся облако… Страх того, что часть армии, стоящая на собственной стороне, выдумана, и никто не верен Ники так, как тот об этом думал — выбивают землю из-под ног. Что мешало всем людям с того поля подать голос, что мешало сказать хоть что-то? Нишимура сам не знает, как, но старается держаться достойно, напоминая себе: даже в момент, когда все взгляды на поле были направлены на него, отдающего самое дорогое, что у него есть (все эти острые и режущие предметы) — за его спиной стояло достаточно людей, которые были на нишимуровой стороне, но ничего не могли поделать. Люди не знают, что происходит, потому что им никто ничего не сказал, но если бы головорезу только дали право голоса — возможность объяснить все от и до, почему-то мужчина уверен, что большая часть пошли бы за ним. Когда они поймут, в чем и как Сонхун не прав, им будет больше не за кем. Пускай события говорили об обратном, хотелось верить, что так сработали манипуляции командующего Пака — Рики чувствовал, либо же хотел верить, что не все здесь против него. Да и вообще глупость так полагать, тогда как Нишимура провёл с этой армией все годы своего отрочества и подросткового возраста, не единожды доказав свою ценность, как помощника командира, на поле; да и как самостоятельной единицы — тоже. Но никто не попытался поднять бунт, когда у Рики отбирали самое дорогое — меч. Неужели каждое решение Ана всегда имело настолько большое значение, что все прочие голоса даже не пытались услышать? И Рики восхищались, его уважали ровно до тех пор, пока в их с Сонхуном отношениях не было ни одной прорехи? Впервые Нишимуру возмущает факт того, что Пака, по сути обыкновенного человека, возносят до уровня чуть ли не самого Бога. Даже если это не касается других людей, какого черта он должен решать судьбу кочевника? Нишимура, зная, что где-то снаружи ходят часовые, натягивает традиционную амигасу, одолженную Хансылем, на голову, опуская ту до самого носа: в Анахане такую носят только оруженосцы, поэтому, если его и увидят издалека, то сочтут за того, кому открыт доступ в эту местность. Справиться с замком тоже не составляет особого труда — так Рики, проходя мимо факелов, попадает в тёмный подвал. Нет страха сделать ещё хуже, опасений или переживания за своё будущее — есть только реакция на то, что уже случилось, и этого наёмнику достаточно. Ночью, когда вокруг темнота без окон, а на оружейном складе никого нет, Рики, надев не привычный для себя головной убор — пробирается в помещение, куда уже отнесли его оружие. Может, и пришлось сдать всё под видом согласия, с чужими решениями согласен в полной мере он никогда не был. Ники не намерен мириться с этой несправедливостью и позволять кому-то столь просто лишать его воинских атрибутов: он не планирует возвращать себе всё оружие, которого его лишили, но запастись хотя бы парочкой остриёв для собственной безопасности — необходимость. Рики уж не знает, на что Ана рассчитывал, когда оставлял его полностью безоружным, пусть и на территории Анахана — посчитал, что кулаков ему хватит, чтобы постоять за себя в случае чего? Либо же решил, что Нишимура не будет делать глупостей, если будет знать, что ему нечем защищаться? Во всяком случае, любое из его оснований покажется обидным. Подсвечивая снятым со стойки факелом, Рики копается в раскладных ножах, пытаясь выбрать самый длинный, который может принять незаметную форму — нужно что-то, что можно носить с собой, не подавая виду о том, что вооружен. От лука и стрел на некоторое время придётся отказаться, потому как полководец Пак отныне будет реагировать на них, как на опасность, а для уверенности в завтрашнем дне Рики хватит и ножа. Когда рука наконец дотягивается до подходящего лезвия, выуживая желанное да стремясь скрыть всё в глубине своего рукава, со стороны дверного проёма, оставшегося у Рики за спиной, резко разносится голос. — Это же твоё, — молвит мужчина средних лет, звуча так, словно всё это время стоял где-то в засаде, а теперь вышел на свет, — так чего мелочиться? Забирай всё своё. Или же тебе снова не дают? Нет необходимости ни поворачиваться, ни обращать к нему свой взгляд — о, по одному голосу Рики и так прекрасно знает, кто это. Он совершенно не изменился, даже с годами, а удостаивать такого человека своим вниманием совсем не хочется. Нишимура косится, когда слышит, как тот хмыкает в ответ на столь прохладное «приветствие», если его вообще можно таким назвать. — Ты же помнишь, кто я? — А как такого забудешь, — угрожающе хриплым, напряженный голосом воин отвечает не длиннее, чем его спрашивают. Наблюдавший за Рики все те годы, что наёмник служил Ана Шу, мужчина придерживается того же мнения. В этом они, как и во многом другом, похожи — обоих невозможно забыть. При звучании этого тембра, который когда-то оглашал участников на ринге, перед глазами Рики проносятся воспоминания со времен гладиаторских игр, на котором был вынужден сражаться сам — в детстве. А затем все эти кадры переносят его в момент, когда другие выжившие кочевники уговорили Нишимуру пойти вслед за ними, сотрудничать с кое-кем. Видится и тот день, когда все они погибли, а Рики выжил, казалось бы, только потому, что занял сторону Сонхуна.

«—…Как вы трое оказались во дворце, если я вас здесь прежде ни разу не видел?

— Как тебе сказать, — чуть напрягается Рёхэй, видимо, пытаясь собраться с мыслями перед тем, как поделиться важной информацией, — у нас во дворце есть свой человек и он нам помог. Мы на него… Работаем. Согласились друг с другом на том, что придём сюда за тобой — при условии, что всё тебе объясним и позовем с собой. К нему.

— О чём ты? Какой человек? Что объяснить?

— Ему нужна наша помощь, а нам — твоя. Мы должны наконец воссоединиться, именно поэтому я сделал всё, чтобы позволить нашей встрече состояться, — кивает Рёхэй, и парни поддакивают по бокам, — а не смотреть на тебя издалека. Мы все долго ждали этого момента.

— Да.

— Верно, — кивают Таки с Юмой, пока на них по очереди переходят глаза Нишимуры. — Мы уже давно работаем во дворце с подачи того человека и хотим, чтобы ты присоединился к нам».

Рики всё ещё помнит ясное, улыбчивое в предвкушении лицо Рёхэя, который был уверен в том, что после всех перенесенных их народом страданий потерпеть осталось совсем немного, а впереди их всех вчетвером ждёт солнечное, счастливое будущее. «— Этот мужчина, который собрал нас и позволил сотрудничество, Экоф, сказал, что поможет нам подняться по службе, когда мы поможем ему убрать одну важную шишку, которая мешает». Нишимура крепко закусывает обе щеки со внутренней стороны, чувствуя, как горечь бьёт в нос, а что-то в грудине неприятно колется. Столько лет никто не ворошил в нём воспоминания о тех днях и потере, которую пришлось пережить, пускай наёмник был единственным, кому повезло выжить и занять своё место в Анахане… Выживший после того, как его план протрещался по швам, затаившийся и не предпринимавший новых попыток, Экоф ждал слишком долго, прежде чем выйти в свет снова. Показаться на глаза именно Рики, потому что оставшийся из четверых кочевников мальчишка был единственным, что ему нужно.

Желая помочь Таки, держащему подушку, Рёхэй залезает на постель, оголяет лезвие из своих ножен, чтобы, замахнувшись, ударить командующего, загнанного в ловушку, точно в сердце, пока они двое крепко держат сопротивляющегося брюнета, пытаясь того задушить. Юма стоит на стрёме у окна, пока Ники замирает у двери.

Меч встречает не кожные покровы над сердцем, а точно такое же лезвие. Сталь напарывается на сталь.

— Твой взгляд стал ещё более животным, — зачем-то комментирует организатор, довольно ухмыляясь, словно растил дикого зверя в условиях человеческого ребёнка, но человека из него так и не получилось, — но это к лучшему. — Зачем пришли?

Кинжал всаживается одному из кочевников прямо в спину, заставляя того откашлять кровь.

— Предложить тебе забрать всё своё оружие обратно, а что же ещё?

Очнувшийся Ана выталкивает одного из державший его кочевников прямо в окно, и тот, пробивая стекло своим телом — летит с огромной высоты… Прямо вниз. В реальность Нишимуру возвращает лишь звук стекла — того, как оно крошится о землю, разбиваясь при падении с высоты вместе с чужим телом — телом выпавшего кочевника.

И из всех стоять ровно да нетронуто остаётся только Рики, ещё не зная, что ему придётся дожить до настоящих дней.

Чтобы пережить всё это снова, но в одиночку. Ники отлично всё помнит, но, если бы он правильно принимал к сведению все те прожитие лично события, зная, как Экоф умеет запутывать, склоняя на свою сторону и преследуя исключительно свои интересы — он бы ни за что не продолжал с ним этот разговор. Этот мужчина никогда не приходит без причины. — Вы смеётесь над приказом командующего и совсем не боитесь его гнева? — Приказ обезоружить человека, для которого мечи роднее собственных рук — не тот приказ, который можно назвать умным. Экоф был настроен против Сонхуна с незапамятных времён — неизвестно, почему, но что-то он увидел в мальчишке с самого начала, когда Пак был ещё ребёнком; наверное, считал его единственной достойной конкуренцией в борьбе за престол. Сонхун был слишком живучим, так и ещё и с везением — любимчик судьбы. Организатор так и не добрался до него, пускай не единожды пытался: он вырезал всех его родственников, сам не закончив в петле, ибо ни разу не попался — потому что ничего из перечисленного не делал своими руками. На собственные цели он всегда ставил другие жизни, и, бессовестно рискуя, терял всё — но не своё, а чужое. Он использовал десятки наемников, нуждающихся подростков и бедных рабов из дворца, а до сих пор спокойно засыпает и просыпается в своей постели — его, в отличие от всех остальных, с меньшим числом грехов, не мучают кошмары и бессонница. Такие, как Экоф, сладко существуют лишь за счёт отсутствия жалости и какой-либо человечности: ему наверняка никогда не было совестно, и единственное, о чём он жалеет - о том, что не получил желаемое с первого раза. Дух организатора гладиаторских игр во всей своей красе — ставки всегда высоки, но максимум, что он способен проиграть… Чужая жизнь и здоровье. По молодости Экоф даже делал ставки, которые всегда окупались: часть золота шла на одного игрока, а вторая часть — на другого, поэтому, кто бы ни одержал победу, он всегда оставался при денежном призе. Ох, этот отвратительный, скользкий слизняк. Рики аж оголяет находившийся поблизости меч, в отражении которого виден огонь и его собственные зрачки, не допускающие дрожи или взмахов ресниц. — Уходите. — Полегче, — хмыкает мужчина, — опусти меч. Я, в отличие от тебя, безоружен всегда. Если есть люди, похожие на одну из ипостасей дьявола, Экоф определённо был обыкновенным человеком, никак не связанным с преисподней. Он всего лишь воплощал собой все земные грехи. Выступающий не маленьким злодеем Чонвон всегда действовал хитро и исподтишка, тогда как организатор просто умел ждать, и, подгадывая подходящее время, выдвигал предложения только тем, кто в них нуждался. «Предложи человеку то, что он хочет — и наблюдай за тем, как тот не сможет отказаться», — словно действовал по этой схеме неосознанно. И он считает, что в сделке в настоящем нуждается сам Рики? Самое страшное заключается в том, что мужчина опять… Не не прав — он знал к кому и зачем приходит. — Отвечайте, в чём настоящая причина вашего визита в оружейную. Мужчина вздыхает, забавляясь нетерпеливости Нишимуры и тому, как он, почуяв опасность, готов в любой миг напасть. — Я давно за тобой наблюдаю. — Я в курсе, мы же живем на территории одного дворца. Экоф так долго пробыл в этих стенах, пережив кучу людей и даже нескольких правителей, только потому, что отлично знал, когда нужно залечь на дно, а когда — выйти из тени, и сейчас определенно настало время для второго. Рики продолжает с ним вялый диалог, хотя на собственном опыте прекрасно понимает, с кем имеет дело. — Как и ты, я заметил странное поведение нашего командующего. Он сам не свой, не так ли? — ухмыляется организатор. — А такое время, как правило, самое подходящее для… Рики с недоверием косится на него, до такой степени оставляя на нём дыры одним взглядом, что Экоф, ни то желая закашляться, ни то засмеяться, даже запиняется, но свою речь в итоге всё равно продолжает: — Я, знаешь ли, мог бы закрыть глаза на минувшее и дать тебе второй шанс, — на этот раз говоря ближе к делу. — Давно хотел это предложить, но ты выглядел занятым, а теперь… Растерян. Смотри, до чего тебя довели, — пытается он звучать якобы жалобно: — Я хотел бы засыпать тебя красивыми речами, но и без моих дифирамб ты всё отлично сам понимаешь. Знаешь, почему я так думаю? Потому что мы с тобой, дорогой кочевник, желаем одного и того же. Спустя столько лет наши цели снова стали созвучны… Почему он так его называет? Рики уже давно не воспринимают, как часть павшего кочевого народа, но этот человек, однажды запомнив его, мальчика с гладиаторского рига — так и продолжит держаться за прошлое до конца жизни? Только вот чьей? Его или Рики? — Что вы хотите сказать? — только сейчас, поняв, что не сможет стоять на прицеле вечно, Рики медленно опускает лезвие, но не прячет его насовсем. И, увидевший смягчение: — Сотрудничай со мной, как и много лет назад, О Шу, — мужчина улыбается ему более откровенно, — потому что, спустя столько лет, наши интересы снова сошлись в одной точке. Жизнь ставит перед самым сложным выбором из всех. Они снова возвращаются к тому, с чего когда-то начали, и Рики, веривший, что больше никогда не окажется на этом месте, вдруг ощущает себя потерявшим какую-то важную часть, которая могла бы навсегда отделить его грязи — возвысить над дьяволом в людском обличии; так бы сказал Джэюн. Шим умел убеждать, ставя на истинный путь, но сейчас его здесь нет, чтобы дать дельного совета — теперь-то становится понятно, почему Ана был так сильно привязан к священнику: слова о том, что он был полезен, не преувеличены, но Рики теперь поздно сокрушаться. А Экоф даёт наёмнику второй шанс «стать его человеком, предав полководца Анахана», которым парень когда-то не воспользовался, и… — Просто вспомни, что ты — кочевник. Ребёнок пустыни, рождённый с кинжалом в зубах, — специально играет мужчина на слабостях наёмника, — а тебе заворачивает рога, отбирая всякое первозданное оружие, какой-то анаханский горожанин с мечом… — Вы… Про командующего? — О, про него. Или ты думал, что я когда-нибудь брошу свои попытки? Не-е-ет же, — специально тянет Экоф, — скрывать не буду, я прекратил их только на время. Притаился и снова вышел из тени, но, уверяю тебя — ты такой же. Потух, чтобы позже ярче светить. Тебе тоже придётся покинуть тень, которой было твоё удобное пространство. Подумай же, Рики, — обращается он к нему по имени. — Верни ту непредсказуемость свободы, которую у тебя забрали в обмен на служение одному. Ана Шу никогда не заслуживал место, на котором оказался. Это единственная причина, по которой я желаю его сдвинуть — чтобы всё встало на свои места. Ники, после недолго молчания с опущенной головой, выдаёт: — И кто тогда придёт на его место? — Кто-то, кто его заслуживает. Дай-ка подумать, — демонстративно мычит Экоф. — Может быть, ты? Много лет назад он предлагал другое — то, чего больше всего желали потерявшие свой путь кочевники, а здесь ставки растут, меняясь, и отныне по размеру предлагаемые амбиции подходят уже самому Рики. Так легко и одновременно сложно отказаться… Прежняя роль, но новый ли Нишимура?.. — Стань моим человеком, выполни то, что я прошу, и в выигрыше останемся мы оба. Хуже чем есть, дорогой О Шу, уже всё равно не будет. Со дна только одна дорога — вверх. А из-за Ана Шу и его медлительности мы его уже достигли. «Так поможем же друг другу вынырнуть» Он прав в том, насколько все плохо, как и в том, что потенциал Нишимуры не раскрыт — ему не дают по заслугам, да и заслуг гораздо больше, чем можно было подумать. Ужасно понимать, что Экоф буквально вторит словам Чонвона: в этой точки все сходится с тем, что Ники уже слышал, а когда два никак не связанных человека говорят одинаковые вещи… Разве это не время задуматься об их правдивости? Может, Экоф, преследуя свои интересы, апеллирует правдой? Из-за Ана Шу всё не так. Организатор словно солнечное затмение: не частое явление, которое всё равно имеет какой-то свой маршрут и главную тенденцию — возвращаться. И вот, перед Рики, уже переживший нечто похожее, снова становится старый вопрос, стараясь ситуация, но так же и обманчивое мнение о том, что тогда он был ребёнком и потому всё обернулось крахом для его друзей. А сейчас он взрослый, ставший лучшей версией себя, и в тех же обстоятельствах, коли они повторятся, будет действовать иначе — сможет справиться со всем. Вера в прошедшее время и покрепчавшие в его течение собственные силы ставит Рики перед серьёзным искушением. Желанием всё переписать. Рики соврёт, если скажет, что никогда не хотел переиграть случившееся — на эти годы, проведённые с Аном плечом к плечу, он просто об этом забыл. — Подумай об этом, — кивает ему мужчина. — Разве твои друзья заслужили умереть ни за что? — Они не… — Но они уже умерли, — перебивает его мужчина, не давая закончить. — И только от тебя зависит, случились ли эти смерти впустую. Я же верю, что ничего не происходит просто так, и ты зашёл столь далеко, потому что заслуживаешь большего. Не только оружие, которое по праву твоё, — Экоф вдруг указывает на отобранное у Нишимуры обмундирование, — а гораздо больше. — Но командующий спас мою жизнь… — О да, все начинается на хорошей ноте. Он спас тебя лишь раз, а затем только отбирал: сначала лишил тебя национальной идентичности с природными амбициями, показав, где твое место, лишил твоих близких людей. Теперь лишает тебя меча, а что дальше? Звание? Жизнь? Откуда тебе знать, как скоро ставка поднимется до пределы, пока он будет гнаться за другими людьми? Неужели Экоф знает о Ким Сону?… Знает, потому что его друг, тот самый, которому приглянулся белобрысый пленник на одной из гладиаторских игр — долгое время наблюдал за Кимом издалека, желая с ним сблизиться. Что в день первого знакомства, что в день бала, когда Сону прятался от него по кустам, сбежав к Сонхуну; зря те двое думали, что издалека их не видел. Так, случайно, полный лысый мужчина и прознал о том, с кем водится мальчишка — к этому привлек и Экофа, жалуясь тому на интрижку между молодыми врагами. За покоями Кима наблюдали и пока он спал на своей кровати, и пока делал то же самое на чужой — все, кто нужно, всё знали, но ждали подходящего момента, потому что… Все дороги, как было обещано, привели к командующего, а с таким запросом организатор знал, что идти с предложением напрямую можно к задетому Нишимуре. — Вы говорите так, потому что преследуете свои интересы. — Я говорю так, потому что наши интересы совпадают. Предлагал ли я тебе что-либо в противном случае? Экоф первее всех остальных приметил странное поведение Ана Шу, поэтому понимает: сейчас самое время перенаправить власть на более вменяемого на фоне медлительного полководца Нишимуру, а затем снова попытаться захватить дворец, пока влияние Ана ослабнет, а его приближённые обозлятся на его безосновательные решения — в том числе любовь к ёнинцу. Так Рики и понимает, что известное им примерно одинаково, и, к собственному ужасу — никто не поймет его лучше, чем Экоф; все другие солдаты обмануты. Их зрение и разум затуманены придуманной легендой про то, что Нишимура сошел с ума после возвращения с Эсэ. И с этим нужно срочно что-то делать. — Решайся, Рики. Другого шанса выкарабкаться у тебя не будет. Скоро все кресла, занятые старшинами в этой стране — обновятся, а ты будешь единственным, кто удержится на вершине, но только если откажешься от старого. — Но как я могу? — Как угодно. Это всего лишь люди. А ты у себя один. — Что я должен сделать? — Столкнуть его с поста командующего любой ценой. Потому что тогда мы сможем начать войну и спасти нашу страну. Только представь, скольких мы спасем от голода, когда уберем одну единственную помеху и заполучим провиант Эсэ себе… Без Ана они сразу смогут начать войну… Рики должен сделать это ради себя, да и ради Чонвона тоже — он обещал. А для этого, скорее всего придется для начала избавиться от Ким Сону — потому что он, как бы парадоксально это ни звучало, на данный момент единственный, кто может сложить как оловянных солдатиков каждого, кто пойдет против Ана, и тем самым его защитить. Перед глазами почему-то до сих пор слушающего всё это Рики всплывают все те годы, что Сонхун, пускай не заменил ему отца — стал тем самым старшим братом, о котором Нишимура, имея в семье только сестёр, всегда страстно мечтал. Подойти к нему Экоф в любой другой период жизни, когда Ана оставался холоден, но между ними с Ники не было никаких пленников из Ёнина — и Рики бы перерезал организатору горло «по старой дружбе» за малейший его писк в свою сторону, но. Экоф, следивший за ним на протяжении всех этих лет, будто знал, что обязательно наступит момент, отлично подходящий для фееричного возвращения — вот и подгадал его так, чтобы это случилось сейчас, когда Рики слабее и неувереннее всего. Не в самом себе, а в Сонхуне. Теперь, когда не способен схватиться за командующего… Что О Шу ответит на предложение худшего из врагов?