non omnes quaestiones valent responsa petendi : не на все вопросы стоит искать ответы
21 ноября 2024 г., 22:34
современность.
— Вы верите в вечность? — Вечность? Зрачки переводятся на сигарету, из которой валится не стряхнутый вовремя пепел, и в том, как медленно он устремляется к земле, напоминая собой ни то снег, ни то что-то другое, мужчина видит нечто философское. С таким тембром в голосе и говорит: — Думаю, для меня есть парочка вечных вещей, — и вряд ли этот приподнятый следом правый уголок губы можно назвать полноценной улыбкой. — Они уж точно проживут дольше, чем я. После последних событий — несомненно. Археолог будто бы нарочно говорит загадками, но вряд ли он знает больше, чем кто либо другой из присутствующих. Юки не уверен, о чём он конкретно, когда упоминает какую-то там свою личную вечность, но примерную суть улавливает. Задача же приехавшего — спасти свою и чужую карьеру, действуя в интересах сугубо бизнесовых, а репутация твоего айдола прямо пропорциональна доходу. Однако прораб почему-то печётся за чужое здравие ещё сильнее того, кто реально за это ответственен: — Хотелось бы, чтобы после всего случившегося карьера Чонвона относилась к тем самым вечным вещам. Менеджер аж давится дымом, мешая смех с кашлем в ответ на эту фразу мужчины. Не в такие уж и плохие руки отдали Яна на попечение. — Да ладно, — и справившись с першением в горле, отвечает: — В случившемся нет ничьей вины. А если и есть, то ни один из провинившихся об этом не вспомнит. Юки по привычке осматривается, проверяя, никого ли нет поблизости, чтобы подслушать их разговор — стал излишне дёрганным с тех самых пор, как начался исторический скандал Чонвона. Хотя и до этого бедному менеджеру, признаться, порой прилетало даже в голову; если брать случаи из толкучки в аэропортах, когда он оказывался пострадавшим похлеще айдолов, которых пытался закрыть своим телом. Однако страдания менеджера закончатся ещё не скоро. Подумать только, для одного спокойного диалога с чонвоновым надзирателем специально пришлось отходить в поле, чтобы точно увидеть и услышать, если кто-то начнёт подбираться с фотоаппаратом или звукозаписывающими приборами. При дневном освещении всё видно отлично, учитывая, что небо как сплошное полотно, а всё, что выше травы (имеются в виду человеческие головы) — бросается в глаза. На пожухшей, к счастью, хорошо видны выбивающиеся оттенки, а каждый шорох на открытом поле утрирован в эхо; лишнего звука они с «братом» по несчастью точно не пропустят. Слабо верится в то, что на территории Богом забытого города с недавних пор приходится не работать, а прятаться, представлять на месте столпотворения журналистов, которые пока ещё не пересекают черту, кучку голодных зомби. От правды не далеко, ибо в этих людях совершенно нету эмпатии — они голодны до сенсаций, а тут сенсация чересчур не просто для развлекательной индустрии, а для всего мира… На время удалось отойти от камерамэнов подальше, подкрепив своё бегство тем, что менеджер и ответственный за раскопки хотят поговорить наедине. А теперь просто стоят, курят и тянут время в надежде, что дядькам с фотоаппаратами надоест их пасти. За какие такие грехи надзиратель это заслужил? А менеджер группы Чонвона? Они же совсем не плохие люди, чтобы теперь так мучиться, а при последних обстоятельствах вину не скинешь даже на айдола. На кого тогда ещё жаловаться? После восстановления внешности найденных скелетов случилось кое что из ряда вон выходящее, после чего компания буквально за шкирку выдернула женатого Юки (который видит голых поющих парней чаще собственной жены) из теплой кровати и погнала в Андон в его единственный выходной; слишком уж внезапно всё произошло. А тот только успел выдохнуть с облегчением, когда после ссылки Рики и Вона общежитие стало значительно… Тише. Затишье перед бурей, ага. Счастье менеджера, проживающего со своими отпрысками, продлилось недолго: руководство строго наказало напрямую выйти на связь с археологом Пак Чонсоном, который был в эпицентре новоявленной проблемы, связанной с айдолом (кто-то удивлён? пожалуй только менеджеры, которые не ожидали, что и без того бедовый парень привлечёт к себе кого-то ещё) — причём без сторонних посредников, чтобы некому было слить запись их разговора. Понятное дело, что при таком условии один телефонный разговор или же перекидка сообщениями не подошли бы. Вот и пришлось ехать аж сюда из Сеула, бросив остальных упырков одних в общежитии. И то, кто-то слил журналюгам факт о приезде менеджера, сволочи бессовестные; еле из машины вышел и едва ли успел отправить Чонвона в другое место — так, на время. В том, чтобы оставшиеся мемберы не натворили делов в отсутствии Юки, оставалось молить Небеса. Юки и археолог проявляют находчивость, продержавшись уже парочку часов без всяких интервью. А журналисты всё ждут, пока они ослабят свои защиты — стоят перед началом кукурузной посадки и будто по-хищному высматривают добычу в лице двух поседевших мужчин. Никто не пройдёт мимо ни одних, ни вторых, пока все начеку. Однако херово местный люд старается, потому что всё-таки находится кое-кто понаходчивее, у кого мужикам с фотиками тоже следовало бы поучиться. У Рики вот ни фотика, ни микрофона — только порванные штанины (нечего покупать не по размеру, раз те всегда волочатся по полу как обычные тряпки) с растёртыми коленками и… Мечта. Узнать, какого, твою Бога за душу ради мать, здесь происхо-…Его мечты не сильно отличаются от мечт журналистов, что ж; только вот интересы он соблюдает чонвоновы. Пускай ему было наказано сидеть в своей комнате и отмалчиваться, чтобы случайно не сесть на микрофон (Рики бы тоже допрашивали, если бы поймали), паренёк преодолел всех и всея незамеченным: ещё и окна в археологической общаге, которые выходили на поле, помогли простроить маршрут своих ползков заранее. Нишимура, конечно, был рад застать приезд менеджера Юки, но не то чтобы искренне — по-доброму не посмотрит, если тот вернётся в Сеул без них с Чонвоном. Только вот не скажешь, что у него есть хоть какие-то оптимистичные планы, раз он ничего не сказал младшим и даже не обмолвился об их пребывании здесь — ни ответа ни привета. Раз так рискует, покинув укромное место без вспышек камер и допросов, Рики должен узнать правду и рассказать о ней Чонвону, поскольку тот не имеет возможности ни у кого спросить, сосланный в очередной музей, как в сибирскую ссылку! Но ничего. Рано или поздно они все снова окажутся в одном общежитии, и неважно, в столице или в Андоне — Нишимуре просто хочется, чтобы момент истины наступил как можно скорее, а то с такой скоростью появления сенсаций боится до него не дожить. Раз обещал Чонвону… Макнэ группы всё порешает, ему можно доверять. Что на сцене, что в тренировочном зале, что на поле Рики будет полезен. Не зря же в группе его прозвали диким ребёнком из леса, которого растили волки! Ест руками, моется в душе с открытой дверью, будто представляет себя купающимся в горном источнике (где Ники — там и природа, а не наоборот), спокойно ходит по общаге без одежды, сверкая всем, чем только можно (и нельзя тоже), ненавидит стричь ногти и волосы (последнее особенно болезненно с его-то профессией), но у хищника есть не только минусы, но и плюсы, потому что Нишимура отлично умеет маскироваться, сливаясь с окружающей средой! В его случае — с выжженным на солнце осенним полем. Одни грязно-зелёные джинсы от Chrome Hearts ценой с чью-нибудь почку, и вот, он уже часть местной флоры и фауны; опустим, что в Андоне нынче засушливо, а «нынче» — это последние тысяч так шесть лет. По этому полю, к сожалению, только ползти, ведь мальчишка гораздо выше травы… Чонвон после такой жертвы в виде нишимуровых коленей и гардероба по гроб жизни ему будет обязан; оплата деньгами не принимается, а вот ходить вместе жрать в Ичиран за счёт старшего чаще, чем раз в год — самое то. «От надзирателя этого следовало ожидать, но вот менеджер Юки упал в моих глазах», — писал бедный хён в сообщениях, пока натянуто улыбался и глупо махал на открытии андонского музея, как взятый в плен пингвин. — «Расскажи мне, что там происходит, потому что эти тупые старпёры съели свои кадыки… Панамка тоже молчит» — про розововолосое чудо в шапке он отзывался куда мягче, но Ники решил опустить этот момент, чтобы не ревновать по пустякам. На тренировках японец обычно жалуется на колени, но именно сейчас в них совсем не стреляет, либо же адреналин мешает почувствовать — притаившийся парень ползёт к цели, то есть стоящим рядом менеджеру и археологу, как дикий кабан, сливаясь с высокой травой: держит голову так низко к земле, что, будь его воля, как та самая животинка мог бы наесться земляных червей; только вот в его диетическое расписание такое, к счастью, не входит. Наконец-то на достигнутом расстоянии ему становится хоть что-то слышно, а чужой сигаретный дым как никогда кстати рассеивает аромат его достаточно сильных духов, который не вымывается после одного душа. Или, всё-таки не… — Что-то дурианом запахло, — хмурит брови менеджер, а стоящий рядом с ним прораб скукоживается. Может, Рики во что-то вступил по пути? — Я ничего не делал, — зачем-то оправдывается перед менеджером Чонсон. — Наверное, где-то кукуруза протухла, — вздыхает Юки, потерев нос, — здесь же точно не растут тропические фрукты. Нишимура клацает челюстью пока что беззвучно, но да, сигаретный запах не то чтобы сильно сочетается с духами. Но дуриан, серьёзно? А почему уже не скунсом назвали? Как они могут так говорить?! Они вообще знают, сколько стоила эта линейка? Пусть за собой следят, бомжары! Точнее, не так. Пусть лучше говорят по теме, а не комментируют чужие ароматы, потому что ещё немного, и паренек сам себя спалит. А если Нишимура потерпит и разберёт хоть пару слов — после побега сразу же сможет агрессивно настрочить Чонвону об услышанном! Голосовые в диалогах запрещены, ни то мало ли. —…нельзя, чтобы кто-то узнал о случившемся, — говорит Юки, трагично глядя вдаль, а Нишимура в метре от мужчин всё пытается схватиться за суть их диалога; потому что по первах, признаться, всё сказанное ими звучит, как полный несвязный бред. — Мы дополнительно заплатим вам за молчание. И не верьте сасэнам, которые предлагают сумму больше. Лучше сразу свяжитесь с нашим агентством. — Это я понимаю, — говорит прораб поникшим голосом, — но… Что мне делать с Чонвоном? Как себя с ним вести? О, это, конечно, главное, что должно интересовать этого изверга, как великого и неравнодушного работодателя. Рики закатывает глаза, но продолжает***
древность.
«Эта малолетка издевается надо мной?» — Вон молча, растерянно сдувает со лба чёлку, рассматривая себя в отражении навесного зеркала, мимо которого они с Соном проходят; где-то поблизости центральная площадь Анахи, а вышли они впервые без определённой цели — просто осмотреться, раз времени до посадки в телегу, которая увезёт их в сторону Эсэ, ещё много. Очередной день из вечного анаханского лета, но здесь на рынках, в отличие от Ёнина, над головой не развеваются цветные тряпки — зато падает тень от достаточно высоких зданий из светлого камня. Они как раз заходят в совсем узкий закоулок, в который едва ли вмещаются телеги с вышивкой, и на этот раз тень покрывает каменную улочку целиком, спасая от жары. Краем глаза оба замечают, какие яркие здесь продающиеся на каждом углу ковры. Все жители, в основном носящие чёрное, сильно выделяются на фоне своих зданий; и, как видит Вон, вряд ли города здесь легко воспламеняются. У мальчишки, как и всегда, в голове сплошной бардак, а вот у полководца, судя по тому, как он смотрит Вону вслед — неотрывно — проходя за ним по узким улочкам Анахи… Только Чонвон. В глазах полководца даже анаханская одежда ему к лицу, но проблема не в цвете и национальности ткани, а в том, насколько сильно она утягивает бока, особенно, зачем-то, подчёркивая талию. Хочется ходить за ним так, чтобы убедиться, что никто другой не смотрит. Вряд ли фасон изначально задумывался мужским, пускай с первого взгляда было трудно завидеть что-то необычное в ткани — и, чего уж прибедняться… С закрытым лицом Вона можно спутать с тем, с чем не следует. Один юноша, сохраняя внешнюю невозмутимость, про себя чертыхается, сжимая ладони в кулаки — подозревает, почему одежда сидит так только на нём, но не на полководце. Рики же сделал это специально, верно? Он обещал купить две танджи, прикрывающие тело и лицо, и своё обещание сдержал: чтобы не пересечься с Чонсоном, подложил их через окно, не заходя в помещение, а Вон уже забрал их сам, сказав Паку, что нашёл в шкафу. Вот только одна из них оказалась женской. Почему тогда не две, интересно? Ни то Нишимура сделал это специально, ни то просто решил не уточнять, что на рост Чонвона по анаханским меркам танджи продаётся только женская. Неужели нельзя было дать на вырост? Не то чтобы Ян верил, что ещё сможет вытянуться, но по крайней мере ремень бы на талии болтался менее позорно. Нет времени встретиться с наёмником один на один и передать пару ласковых по этому поводу, но Чонвон справляется мысленно. «А что такого? Танджи и танджи себе, чего ныть-то, милый? Чёрный цвет он и в воде чёрный, а тебе всё к лицу» — наёмник точно ответил бы так. За исключением того, что Рики решил сделать из паренька женщину, в этом нет ничего криминального, да и Чонвон устроил бы обоих не сводящих с него глаз мужчин — в любой ипостаси. Но это лишний раз подтверждает, что под панцирем строгого воина — всего лишь ребёнок, которому в пору дразниться. А людям, всё-таки, следовало бы жить по своему возрасту, а не слоняться по миру потеряшками, как это делают Вон и Нишимура. — Ты уверен, что нам можно свободно разгуливать в таком виде? — резко вырывает из пучины мыслей мальчишку Чонсон, и тот смотрит на него через левое плечо; идут вдоль стены, чтобы не врезаться в направляющихся в другую сторону местных. Командующий не выше среднестатистического анаханца, но он крупнее Чонвона, а потому со стороны они выглядят, как сопровождение и сопровождаемый. — Так к нам точно никто не пристанет, — кивает Вон, пока полководец затягивает завязки где-то на его спине. Они бродят по городу, изучая его улочки без страха оказаться на них пойманными — раньше на себе ощущались какие никакие взгляды, но на этот раз Вон и Сон совершенно прозрачны для простых анаханских глаз, пускай никто не давал им плащей невидимок. В городе какой-то фестиваль, судя по тому, что все кругом чем-то заняты, а на улицах скапливается куда больше людей, чем обычно. Здесь достаточно атмосферно и в дни, лишённые праздников, но жёлтых и белых пустынных эстетик Вон, выросший на тёмном морском песке, не поймёт никогда. Однотонность цветов, но какая-то радость по поводу бытия, отражающаяся от стен, а на небе ни облачка. Торговцы, как и всегда щедрые на дорогие ткани, но не на еду и напитки, подзывают к себе проходящих мимо, а двое самозванцев, попав в толпу единожды, чувствуют в себе достаточно сил, чтобы больше не искать из неё выхода. Хотя бы раз в жизни можно и просто прогуляться, без всяких планов с заговором, верно? Это всё равно, что, попав в бурное течение реки, так ещё и в незнакомой местности, перевернуться на спину, расслабиться и, раскинув руки, отдаться потоку. Оба не знают, куда их унесет. Толпа отдыхающих и наслаждающихся праздником людей, сама не имеющая четкого маршрута, ведёт их куда-то вперёд, на главные улицы, которых раньше пытались избегать. — Вон, — Сон хватает его за руку, почувствовав, что мальчишка сам нащупывает его кисть в опасении от увеличивающегося количества людей, — попробуем выбиться из течения? — Зачем? Думаю, можно последовать за ними. На этот раз нас ничего не выдаст, а ещё… — он замолкает, и Чонсон впервые видит, каким забавным может выглядеть его слуга, когда столь открыто проявляет к чему-то интерес. Такого не бывало прежде, но Вон, впервые перед ним расслабившись, становится на носочки и задирает голову в попытке высмотреть что-то за головами высоких варваров, а затем и запоздало уточнить: — Я слышу какую-то музыку, но не вижу… — Хочешь посмотреть, что там? — Мм, — мальчишка кивает, и Пак выбрасывает идею о том, что им нужно исчезнуть в очередном переулке, прочь. Он крепче сжимает некогда схваченную ладонь и, переняв чужое желание, помогает Вону пробраться сквозь толпу, направляясь к самому эпицентру звуков — и да, та самая живая музыка всё крепчает по мере приближения. Отныне Вон шагает за ведущим куда-то вперёд полководцем, сам не понимая, как его глаза начинают гореть. Он слышал музыку и в Ёнине, но, почему-то, не ощущал её так, как сейчас. Его одолевают знакомые ритмы, которые он давно не слыхал. Сгущённый поток людей, радующихся очередному солнечному дню, приводят их к центральной площади, и чем ближе двое к ней оказываются, тем громче звучит непривычная для их ушей, чужестранная мелодия. Живые выступления, прикрывающие свои лица, танцующие традиционные танцы анаханские артисты из городов-глубинок, играющие на обшитыми золотом и прочими побрякушками барабанах музыканты, поющие в такт звукам хоры. Артисты, пускай так же защищаются от песка, заметно выделяются — носящие похожие, но куда более открытые чёрные одеяния, создают ещё больше звуков от дёргающихся на их плечах и бёдрах украшениях; среди них молодые обоих полов. Вон, чуть волнующийся о поддержании образа анаханца, поправляет иногда соскальзывающую маску на лице, вовремя понимая, что вокруг него достаточно выглядящих точь в точь людей — эта мысль немного успокаивает. — Похоже, в плясках участвуют не только профессиональные музыканты или скитающиеся по свету уличные артисты, — Пак бросает странный взгляд на стоящего рядом слугу, — а сами жители города. Ах, танцы… А ведь они тоже были частью повседневности матийца, пока он был на своей земле. Жрецы должны уметь всё, включая пение и пластичные движения — это один из способов задобрять стихии. Сколько себя помнит, он так обожал чувство, когда босые пятки переставлялись по чистой храмовой плитке, и он двигался в такт мелодии; чаще всего это были звуки бамбуковых веточек, которые пропускали воздух, но иногда для него играли и прихожане, мечтавшие посмотреть на ритуальный танец, посвящённый пяти стихиям. Вон отказался от последней из них, но теперь не сможет повторить танец ни для одной. Что ж, не стоит ворошить прошлое — раз уж по судьбе написано отпустить, то нет смысла снова и снова возвращаться к тому, от чего ты как никогда далёк, и с каждой минутой становишься лишь дальше. Вон выдыхает, собираясь с силами, чтобы оторваться от зрелища того, как танцуют другие, и просто уйти. Однако Сон замечает, насколько неотрывно мальчишка смотрит на происходящее. Сложно описать всё то, что отражается в его глазах: и толика зависти, и какая-то мысль о том, что тоже так умеет и мог бы продемонстрировать. Всё-таки, о его прошлом известно что-то и одновременно — совершенно ничего, но командующий готов разгадывать по крупицам. Прямо сейчас, казалось бы, он узнаёт о чём-то новом, что Чонвон любит. Паку не знакомо чувство жажды что-то сделать, потому что он привык делать всё то, на что появляется импульс. И, может, в этот раз это качество не так уж и плохо — особенно, когда старший чувствует, что сможет поделиться им с младшим. Вон почти что вскрикивает, когда чувствует, как его тянут на себя снова, но на этот раз не в толпу, с целью покинуть центральную площадь — а прямо в эпицентр плясок. — Что… Что вы делаете? Сон делает шаг во всю эту пургу первым, и, развернувшись к удивлённому Вону, отпускает руку лишь затем, чтобы протянуть свою раскрытую вновь — дать право выбора. И впервые не заставить, не забрать с собой силой — а пригласить. — Пойдём. — Вы серьёзно сейчас?.. — Серьёзнее не бывает, Чонвон-а, — и пусть парень не видит улыбки полководца сквозь маску, готов поклясться, что знает, как прямо сейчас поднимаются его уголки губ, подчеркивая и без того острые черты лица. А чем чёрт не шутит? Раз сегодня праздник, пускай и не его, а Вон не может поторопить запланированное на будущее — почему бы просто не наслаждаться настоящим? Сейчас, на каком-то странном фестивале, перевода в названии которого он совершенно не понимает — время имеет право замереть, а мальчишка ненадолго отложить все свои треморные обиды. Ещё придёт час для осуществления задуманного, ну а пока… Ноги делают шаг за шагом самостоятельно, стоит только руке взяться за руку. Вон сам не замечает, как непонятный покой, порождённый хаотичным набором движений, накрывает всё вокруг — пока пляшут люди в толпе, он танцует вместе с ними, почему-то боясь отстать. В какой-то момент мальчишка даже прекращает различать, где его собственный смех, а где смех командующего. Но они с Чонсоном танцуют вместе, как самые обычные люди, и их глаза без устали сталкиваются, лишь затем, чтобы разойтись — и столкнуться вновь. Они столь просто выходят на площадь и веселятся с совершенно незнакомыми людьми, а Вон, ещё в годы своего служения в храме всю жизнь проживший в одиночку — не привык к тому, что можно танцевать с кем-то, а не самому. Это что-то, рождённое из давно известного старого, превращается в новое и прежде неизведанное. Нутро захватывает приятное чувство восторга, и Ян не может заметить, как его вечно припухшие глаза сужаются от искренности улыбки. Вон не думал, что ещё когда-нибудь в своей жизни будет танцевать, так ещё и с кем? Где? С командующим Ёнина в анаханской столице… Ну что за сумасшествие. Один из ведущих развлечения даёт команду, после которой музыканты резко меняют мелодию, и Вона куда-то уносит — на волне, пока остальные люди перекидываются партнёрами, он упускает ладони Чонсона из собственных. Чонвона буквально выхватывают из рук Сона, и всё, что ему остаётся делать — это прогуливаться по чужим ладоням, надеясь не потерять Пака в пучине однотонных нарядов. Вон слабо понимает на языке варваров, но догадывается, что суть танцевальной игры заключается в ритме — меняя партнёров снова и снова, нельзя с него сбиваться; эти его догадки подтверждаются тем, что многие пары по бокам расходятся, выбывая, когда пропускают удары по барабанам. До тех пор, пока мелодия не изменится снова, в распоряжении Сона тоже оказывается совершенно другой человек, и впервые мальчишка ловит себя на осознании, что никогда прежде его не ревновал — по крайней мере, до настоящего момента. Вон так и рискует свернуть себе шею, будучи закручен в танце, но боясь потерять из виду так же выискивающего его взглядом Сона, и продолжил бы фиксировать внимание только на нём, если бы не пугающе сильный жим на коже, который настигает его где-то на третьей смене партнёра. Лиц не видно — ничего не видно, но только из-за этой вызывающей, прочной хватки, которой неуместно схватить незнакомца… В какой-то миг тело Чонвона прижимают к себе настолько сильно, что он практически вскрикивает от всей вульгарности этого момента — учитывая, что человек ему незнаком, это буквально домогательство… Какой-то мужчина перепутал его с девушкой, или же… Всё это время Вон намеренно старался не смотреть в глаза своим партнёрам, чтобы не напороться на проблемы (запоздало понял, что идея ринуться в танец на площади, пока оба они с в розыске, была безрассудной, и они зря поддались минутной тяге), однако из-за действий незнакомца не выдержал. Во-первых, это был точно мужчина гораздо выше, и мальчишке пришлось закинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. А во-вторых, его наглость… Глаза паренька резко расширяются, когда до него наконец-то доходит, что закруживший его в танце — не такой уж и незнакомый, но оттого, какие все кругом высокие, он даже не отличил его по особым приметам. Когда человек в тёмных одеждах, на секунду заставивший мальчишку изогнуться в позе, соответствующей такту — позволяет Вону вновь оказаться в вертикальной позиции, чтобы увести того в самый дальний ряд и ни на секунду ни прерывая традиционный (чего уж там, скорее целиком отбившийся от всех правил и установок) танец — мальчишка шепчет ему прямо на ухо, до которого едва ли достаёт: — И как давно ты наблюдаешь за мной, Нишимура Рики? Чонвон чувствует ещё более сильный захват на своей талии, для которого брюнету хватает одной руки, и начинает нервничать, понимая, что где-то неподалёку, в соседней линии в танце кружится командующий Ёнина, который за всем этим наблюдает. Дайте Небеса, чтобы он держал себя под контролем и происходящее не вылилось в драку. Покрутив его ещё вокруг да около, да игнорируя злые взгляды танцующего с кем-то поодаль Чонсона, не выдающий своих позиций благами закрытой одежды, Нишимура молвит: — Можешь говорить ещё громче, чтобы все поняли, что мы знакомы, — и хохочет своему Вону в ухо, обжигая дыханием: — Причём гораздо ближе, чем простые приятели. — Ты пришёл сюда, — говорит парень, прерываясь, потому как из-за музыки их почти не слышно, — потому что знал, что я буду здесь с ним? — Ух, какой догадливый. — Следил за нами? — Ну что ты? Сразу следил… — деланно вздыхает наёмник, глядя на старшего каким-то хищным взглядом; словно так и стремится пометить его, как своё — особенно в присутствии Чонсона поблизости. Здесь-то есть, с кем придётся до смерти конкурировать. — Неужели ты обо мне такого плохого мнения? — И даже хуже, — прикусывает щёку с внутренней стороны мальчишка. — Тебе не страшно, что всё пойдёт прахом, если командую… — Расслабься и наслаждайся, — кивает ему наёмник, — перед отбытием на телеге мне нужно увидеться с тобой ещё раз. Видишь вон ту башню? — Да… — Вот так. На закате, идёт? Что уж сказать ему — ты как-то придумаешь, правда? Музыка вновь резко меняется, оповещая о том, что настала пора либо вновь резко поменять партнёра, либо уйти вместе с ним — и Вон не успевает ответить, как его вновь вырывают, но уже другие руки. Спустя пару партнёров, которым почти специально наступает на носки, мальчишке по чистой случайности везёт оказаться в ладонях Чонсона. Тот держит его крепко, и оттого, что они не знают, что сказать друг другу, Вону остаётся только кусать губы. Они рисковали с самого начала, как решили поучаствовать в этом, но теперь, казалось бы, основную волну переживаний на себя взял слуга — он знает слишком много о том, что прямо сейчас происходит. Сон, тем не менее, смотрит в его глаза неотрывно, продолжая что-то там выискивать. Странное чувство. Чувства от их прикосновений одинаково сильные, но такие непохожие… Музыканты и организаторы фестиваля явно решают накалить обстановку, заставив подходящих партнёров потрепать друг другу нервы, и сменяют мелодию всё чаще — в итоге Чонвона фактически перекидывают из рук в руки — и, как назло, он попадает к одним и тем же людям. Бросает от Нишимуры к Чонсону, и матиец едва ли выдерживает это напряжение. Чувствует, как его разрывает в две противоположные стороны. Чонвон снова заканчивает танцующим с Чонсоном, на все его вопросы готовый ответить перекрывающим все «но» — «мы сможем выдвинуться сегодня».***
Вот он и наступает — очередной день прощания. Чонвону предстоит обратная дорога в Ёнин, но прежде, чем отправляться к подготовленной наёмником телеге, он выполняет обещание, чтобы попрощаться с ним лично. Рики как тот самый большой ребёнок, который не способен заснуть без мягкого «спокойной ночи» и проснуться без «доброго утра». Но такое, кажется, не проходит с возрастом — такая уже черта характера, которая чаще всего закрепляется за лишёнными ласки людьми. Перед такими, как Нишимура, нужно всё время отчитываться, поддерживая чувство контроля, пускай даже самый страшный грех они спустят со счетов, только если скажешь одно «прости». Но Вону можно не придерживаться этих правил, ведь он сам на всё исключение — уж для наёмника точно. Сон ждёт где-то внизу, оповещённый о том, что слуге нужно увидеться с «другом» один на один и поблагодарить его за то, что предоставил им жильё на эти дни. По сути, полуправда — не такая уж и ложь. Пейзаж, раскрывающийся за спиной, напоминает дикие цветы, обнятые пожаром — закат мешает оттенки, разливая их на сорвавшиеся с небес, перекошенные тучи. Если бы у них было больше времен наедине и той самой беззаботности, свойственной их схожему возрасту, можно было бы и потыкать пальцем в небо, размышляя, что напоминают формы облаков. Перед Воном, как ни странно, прямо сейчас открывается то самое место, в котором он должен был бы оказаться, не спрыгни с направляющегося на Эсэ корабля посредине пути. Но всё, что ни делается — к лучшему. Исходя из этой точки на карте Вон не смог бы совершить так много, как уже сумел в Ёнине. Но правда, как бы сложилась его жизнь, если бы он остался с Рики с самого первого момента своего визита на вражескую землю? Думается ему, что страдал бы гораздо меньше, пытаясь дорваться до власти. Однако несмотря ни на что, Вон, всё же, не считает, что его отношение к случившемуся хоть немного бы поменялось. Пустыня пахнет по-особенному, а в груди что-то неприятно скукоживается — в груди Вону и боязно, и тепло одновременно. Здесь, на высоте, с которой видно почти весь город с одной и дюны охры с другой стороны, дует всё ещё тёплый и смешанный с песком, шквальный ветер, пришедший со всех четырёх сторон света и соединяющийся в одной точке. И в следующие секунду крепкие руки и широкая спина, за которой скрывается силуэт матийца, позволяют не чувствовать давления сквозняка на костях — на них в принципе нет никакого другого давления, кроме рук наёмника, когда Рики обнимает Вона, стоя на пустой смотровой башне. Так бы и прижимал его к себе сутками напролёт, и ни за что не отпускал бы ни в какой Ёнин… Головорез бы не хотелось думать и о том, что его касаются другие мужчины, даже если, по сути, всего лишь один. Командующий Эсэ никогда не заслуживал такого большого счастья, а Нишимура никогда не был рождён для того, чтобы ему его отдавать, но. Так надо. На короткое время… Перетерпеть, чтобы быть счастливым до конца своих дней после. — Как тебе Анахан? — и он, не зная, что сказать ещё помимо прощания, которое не желает озвучивать, спрашивает это, умудряясь не отпускать Вона ни на шаг от себя. Да, это служит дополнительной мотивацией завоевать и сломить весь свет — откусить целый кусок от мира, чтобы затем бросить к воновым ногам. Насколько обидной ощущается одна мысль о том, что Чонвон, провёв в родных краях Рики целые трое суток, ни разу так нормально с ним и не повидался? Что всё это время на родине наёмника Вон посвящал себя его злейшему врагу? Не считая их танца на площади — больше не было ни одного взаимодействия из желаемых наёмником. И теперь остаётся рассчитывать только на то, что в будущем у них ещё будет куча времени, чтобы наверстать упущенное. Нишимура не наделён невероятным терпением, но ради Чонвона он мог бы постараться измениться к лучшему. Какой бы ни была правда, он, в отличие от Ана Шу, говорил о ней от и до, ничего не утаивая. — Красиво, — коротко отвечает Вон, выдыхая в его грудь, прикрытую военными одеждами. — Но песок — это, всё-таки, не моё. И они ещё недолго молчат, не отходя друг от друга — Рики готов ко всему, но не хочет вспоминать о том, что прижимает к себе крепче от мысли, что это только начало новой разлуки, а Вона предстоит отпустить вновь, а не слиться с ним, став одной кожей. — Ты уверен, что тебе нужно снова покинуть меня? — звучит по-прежнему жалобно, каким бы твёрдым ни пытался казаться воин. — Это временные меры, — Вон качает головой, пытаясь убедить младшего в правильности своих действий и вызвать больше доверия к своим планам, а сам незаметно выпутывается из его рук, нехотя оказываясь на свободе. На ней как-то… Холодновато. — Правда, боюсь, с той самой минуты, как моя нога переступит границу, каждую секунду мне будет угрожать опасность, — он крепче сжимает ладонь Нишимуры, чувствуя, как тот реагирует на его слова. — Прошу тебя… Поскорее приходи с наступлением, потому что я не знаю, сколько времени продержусь там один. Приди и спаси меня. Захвати Эсэ ради меня. Сердце странно бьётся о рёберную раму, и Вону не хотелось бы, чтобы Рики слышал и чувствовал это собственной грудью. Это не то, что ему следует знать. Маленькое и жалкое, человеческое, но всё ещё воново. Не скрывать умеет только Рики — его взгляд уверен полноценной и уверенной любви, которая ничего не боится. И Вон честно не знает, заслуживает ли он такого, чтобы его любили настолько — ну разве есть в нём хоть что-то, что можно столь сильно обожать, что можно ждать веками напролёт? Но, не веря в это самому, Нишимуре удаётся поверить. Мальчишка сам протягивает вторую руку, чтобы схватить его большую ладонь двумя. Что-то переливается вверх и уходит обратно вниз — из глотки к низу животу, и так до бесконечности. Щекочет под кожей, словно там ни то тысячи червей, ни то столько же бабочек — но это, по сути, одно и то же, верно? — Ты знаешь, что я чувствую к тебе, — качает головой Рики, — но, поскольку действия лучше слов… Я лучше просто покажу. Дождись меня. Вон привык строить планы, просчитывать всё наперёд и потому подбирать слова, которые повлияют на собеседника, но на этот раз он сам не замечает, как говорит искренне. Особенно, когда просит спасти себя. Рики ведь, если так подумать, уже когда-то это делал, пускай Вон вернул должок, и не один раз — нужно ещё. Сказанное — правда как минимум потому, что Вон понятия не имеет, что ждёт его в Ёнине, когда он туда вернётся. Времени будет мало со всех сторон, и как долго он сможет продержаться в городе, а как долго прятаться во дворце? Надо бы незамеченным. И как это сделать, если его будут искать все, включая ответственных… Лекарь Хан, который мог растрепать всё другим, король, который точно искал беглеца всё это время… Времени оставаться в тени в городе окажется критически мало, и оно будет ровно на то, чтобы Рики уладил оставшиеся проблемы в Анахане и пришёл захватывать власть в Ёнине. Чонвону больше не на что делать ставку в его-то обстоятельствах, поэтому: — Чонвон-а… — Вся моя надежда на тебя, Рики. Огни ночного города где-то внизу как никогда ярко горят на фоне, и они идеально дополняют слова пристально глядящего в глаза Рики матийца — осталось разлить весь огонь, словно он стал водой. — Хорошо, слышишь? Всё будет, как ты хочешь. Я сделаю так, как и было обещано, — и неважно, что по этому поводу будет думать командир Анахана. — Но обязательно будь со мной, когда всё закончится… Останься моим. Рики говорит это тихо, но с таким надрывом и жаждой. Его сердце больше, чем может уместить мир. И Вон, как бы сильно ни ненавидел всё сущее, по правде ему благодарен. Что же касается Чонсона? Вону не хочется об этом думать, потому что при каждой новой мысли о нём, даже когда он успешно отвлекается на асэйского наёмника, Чонвон пытается затолкать неприятное покалывание в груди куда подальше. Пусть раньше оно не было настолько явственным, сейчас — совершенно не время для того, чтобы в чём-то себе признаваться. Нужно стучать по собственной груди как можно сильнее и не позволять этой заразе разрастаться, всё собой отравляя: к сожалению Чонвона, чьё тело быстро восстанавливается, эта жгучесть в солнечном сплетении — не болезнь сердца, а что-то гораздо хуже. Вону нужно как можно сильнее отстрочить не озвученную правду, чтобы оказаться полезным как можно дольше; в том числе для себя самого.» — На другие страны они нападают, получается, тоже в поисках цветка бессмертия? Что, если анаханцы ищут его где угодно, кроме своих земель, потому что на них ничего не растёт?
— На что ты намекаешь?
— Может, Анахан так держался за Матию, первыми туда приехав, потому что они что-то знали? Может, пытались не напасть на Ёнин с острова, а найти на острове цветок?
Очередной обман. Рассчитывая на то, что носителю сил цветка поверят без лишних зажимок, Чонвон придумывал всё на ходу, когда рассказывал, что госари точно цветёт в Матие, в которой он якобы никогда не был, но видел во сне. Всё удивительным образом сходится в его сотканной из воздуха теории. Его цель — заманить Чонсона на остров, самому отправиться на Эсэ, а в его отсутствие… Направить Рики с его армией на Ёнин, чтобы его захватить, а не просто напасть. Присутствие Чонвона в столице важно для того, чтобы фактически открыть вражеской армии двери внутрь — каждая мелочь имеет значение. Ян уговорил Сона отправиться на Матэ — и тот не смог отказаться не из-за слабохарактерности, а из-за веры в Чонвона. С минуты на минуту они с ним сядут в телегу вдвоём, а разойдутся где-то на полпути. Пак выйдет посередине, а Чонвон отправится в Ёнин, потому что там он ещё нужен; не ёнинцам, а армии анаханцев, которая на них наступит — послужит поддержкой изнутри. Прошло много времени с тех пор, как король Ли наткнулся на Чонвона и Рики в лесу… Нет, вряд ли, конечно, он мог об этом забыть, но не улеглось ли многое в отсутствие мальчишки? Вона не было во дворце очень давно, и есть шанс вернуться туда незамеченным, если его всё ещё не объявили в розыск. Или же, всё-таки, стоит поступить мудрее и так не рисковать? На самом деле главное для него — просто находиться в столице Эсэ и иметь доступ к воротам. Необязательно во дворце. Вон помнит, как долго рассматривал крепления на въезде, и примерно понимает, как можно сломать держащий их закрытыми механизм. Да, Чонсон, как Вон понял за последние дни, проведённые вместе — замечательный семейный человек, но, поскольку быть отдельно от военных вопросов он никогда не сумеет, мальчишка не имеет права смягчаться к нему. Признание чужих качеств и странные чувства в их сторону — это одно, а с войной не шутят… К Чонсону накопилось слишком много восхищения и желания оберегать его в ответ — после стольких раз, когда он отбивал от чужих рук самого Вона, не думая о себе. Их скитания по пустыне и здесь, в Асэ, внесли свою не совсем нужную воновому плану лепту, но. Как бы ни было жаль так поступать, мальчишка столько натерпелся не для того, чтобы закончить чьим-то супругом или любовником. Осталось решить только одну проблему — маленький винтик, который может заставить механизм заглохнуть в самый ответственный момент. Не позволить армии выдвинуться в сторону Эсэ. Вон уже было собирается идти, снова делая то, что Нишимура ненавидит больше всего — прощаясь, но вдруг его останавливает крепкий жим на собственной кисти. Рики хватает по привычке — слегка грубо, когда заставляет вернуться на прежнее место, с силой к себе разворачивая, и тут же маскируя импульс за мягким поглаживанием — водит большим пальцем по костяшке сжатой ладони. И по коже мальчишки проходятся мурашки. Это притяжение между ними и необьяснимая привязанность Вона, наверное, никогда не ослабнут. Но, в отличие от командира Ёнина, быть привязанным к Рики, как к своему первому мужчине — не так страшно. Он кажется надёжнее и безопаснее, вопреки всему… — Мы поженимся так же как и они, когда всё закончится? Вон же загадочно ему улыбается, словно ждал этого вопроса. В груди щемит. Нишимура знает достаточно, судя по одинаковым кольцам на руке мальчишки пленника и Ана — и не зазорно то, что он хочет себе такого же. — Посмотрим, — как-то печально отворачивается Вон. — Никто не знает, что будет в будущем, Рики, — и, так и оставшись стоять спиной, когда отходит от него, молвит: — Но я, в свою очередь, буду ждать только тебя. А сейчас… Не прощаюсь. Впервые Чонвон оборачивается, чтобы посмотреть на оставшегося на смотровой башне Рики. Он не должен обещать слишком многого, раз уже взялся быть честным с головорезом. На него можно рассчитывать, тогда как помешать гениальному плану может только командующий Анахана, который способен воспрепятствовать сбору атакующей армии, а потому… Придётся его убрать — руками Сону или же своими собственными уже не важно. Когда Чонвон вернётся в Ёнин, а Чонсон станет как никогда от него далёк — оставшиеся в Анахане жертвы сами покончат друг с другом.***
Эсэ, ёнинский дворец.
Очередной поднос с вулканическим виноградом и целый сервис с мясом разного происхождения. Ешь до отвала, пока не лопнешь. Однако парень, почему-то, не спешит притрагиваться к еде — не так давно он, бывший вечно голодным, не может смотреть ни на что вокруг себя. Всё его смущает, всё не так, и оптимизма не добавляют ни новые шелка, которыми устлана кровать, ни подаренные дорогие зеркала, пришедшие на смену не так давно разбитым собственными руками; и всё в порыве истерики. Когда-то что-то сильно мучает, нет другого ответа, кроме как найти этому решение. Благо, нервные срывы уже часто не навещали его покои. Хан живёт в условиях куда более завидных, чем когда-либо в жизни, и никто ему не докучает: у него есть всё и его даже прекратили мучать жуткие галлюцинации. Подозрительным образом они исчезли в то же время, что во дворце перестал мелькать лик молодого раба. Но, как поговаривают, он стал личным слугой Сона, а потому и прекратил как либо взаимодействовать со своими старыми знакомыми — это единственное, чем Хан мог объяснить подобные изменения. Лекарь, знающий о его целительной силе и к настоящему моменту выжавший из неё максимум (ведь в итоге выдал все исцеления Вона за свои наработки), мог бы продолжать его терроризировать, используя в собственных интересах и лишь изредка боясь немилости защищающего его Сона (всё-таки он знает главную тайну немого раба). Однако была причина, по которой Хан оставил его в покое — докапываться до Вона было незачем; и, наверное, именно на это, когда сдавал секрет о своей силе Хану, притворяясь горным духом, он и рассчитывал. Потребовать лекарю будет больше нечего. Потому что у Хана теперь есть всё, включая признание и богатства, кроме главного, а в приобретении последнего Вон никак не сможет ему помочь. — Минхо… — глядя в полупрозрачные двери (и пропуская своё отражение) поникшим взглядом, лекарь шепчет одними губами, наблюдая за тем, как привратник по ту сторону ворот начинает свою смену, обмениваясь ключами с завершившим её коллегой. Но именно это он и потерял, когда выбрал играть за духа. Минхо же по-честному давал ему шанс остаться на своей стороне — он просил его помощи, веря Хану и рассчитывая на то, что он поможет докопаться до правды и поймать перебежчика, а не покрывать того, в итоге оставив во дворце. Как теперь рассказать Ли всё от и до, если недосказанность между ними ощущается понасыщеннее спёртого воздуха? Отдаляет прежде близких. У Хана никогда ничего не было, но всё равно всегда был Минхо, а теперь он обрёл всё, кроме него… Недомолвки порой бывают хуже ссор, и с тех пор, как Хана повысили, с тех пор, как он начал лгать Ли (пускай тот ни от чем не знал наверняка, но точно почувствовал) — между ними образовалась медленно расширяющаяся пропасть. И всё, в настоящий момент Хан чувствует себя так, будто ему уже не допрыгнуть. Странно себе в этом признаваться, но богатства и официальное «первое место» во дворце не принесли ему достаточно счастья, чтобы выкинуть Хо из головы. Всё-таки он был для него не просто временным спасением. Обычно говорят, что для счастья не хватает одного золота, но Хан не готов терять своё. Ему всего лишь хочется сделать чувство удовлетворения более завершенным — чтобы ничего не торкало и не мучило, не мешало наслаждаться наработанными богатствами и статусом, а так же с радостью засыпать на своей шёлковой подушке. Но пока он на странном расстоянии с Минхо — это мало возможно. — До тебя не достучаться, — дождавшийся, пока предыдущий привратник исчезнет из поля зрения и они останутся только вдвоём, Хан подбегает к Ли и выпаливает первое, что пришло на ум, даже не успев поздороваться. Потому что непривычно волнуется и, впервые представ перед пограничником в дорогих одеждах, не может подобрать правильных слов. Всё как-то неловко, натянуто — не так, как было раньше: словно не только одежда, но и кожа на лекаре больше не та, что была прежде; это из-за тех перемолвок с духом, верно? Может быть, Хан лишь зазря преувеличивает оказанное на себя влияние. Однако Минхо встречает его без привычный улыбки, которую заменяет озадаченным оглядыванием с головы до пят. Что, не узнаёт, да? Но что же не так, если за последние недели лекарь стал выглядеть лучше, свежее, дороже, моложе? Он стал лучшей версией себя, которую прежде не видывал мир, только вот… Красота красотой, а дело в том, что он слишком сильно отдалился по статусу, и Минхо больше его не примет, потому как не узнаёт? Хан же для Ли. Это всё ещё Хан. — Ты сам прекратил появляться мне на глаза, — вместо того, чтобы прогнать, спокойно отвечает ему стражник. — Да, но… Мужчина оглядывается по сторонам, словно проверяет, нет ли здесь никого, кто поймает его за отлыниванием от работы. От волнения Хан не узнает, что он испытывает по-настоящему, но не заинтересованный человек на холодную голову заметит: по Минхо видно, как же долго он ждал, пока лекарь снова заговорит с ним первым. Ли было уже думал, что парню и правда хватит лишь одного золота — о его крышесносом повышении говорили всюду, поэтому не узнать об этом было трудно. Хо не соврёт, если скажет, что почувствовал себя лишним на всём этом фоне, и речь совсем не о зависти; таким он, простой эсэйский парень, выращенный на поле, не наделён. Хан, тем не менее, боялся приходить к привратнику из-за твари — не хотел подвергать опасности, а не потому, что полученное золото сделало из него другого человека. — Если ты хочешь со мной поговорить, Хан, — буднично отвечает ему страж, словно ничего не случилось и никаких обид не держит, но критически занят чем-то другим: — Приходи к закату. Я сдам смену и буду ждать тебя на нашем месте. Хану не остаётся ничего, кроме как понимающе кивнуть в знак согласия — он здесь, чтобы навести мосты, а не успокоиться и навсегда забыть о старшем. Но порой любому хорошему решению нужно время для созревания, а кто Хан такой, чтобы ускорять вещи, которые нельзя делать впопыхах? Примирение тоже к ним относится, и, как бы происходящее ни било по самолюбию, ему придётся проявить терпение, если Минхо действительно ему важен — а он важнее всего. Оставляя мужчину одного, лекарь смиренно плетётся по дворцовым коридорам, направляясь в свои покои. Впервые за столько лет хочется не провести время с пользой, а убить его — стремиться-то больше не к чему. И, в ожидании обещанной встречи, Хан усаживается за пряжу, чтобы залатать дыру на тунике. Вещи гораздо дешевле всего его нового гардероба, но ценнее с точки зрения, что её на день рождения подарил привратник. А этот горе лекарь даже не помнит, как надорвал тунику по шву, но точно знает, что не отдаст её какой попало швее — лучше уж сам, не привыкать. Берёт ножницы и раскладывает нити, чтобы подобрать подходящий под простую ткань цвет. Последние ночи Хана особенно мучает сильная тревога и частые головные боли, но в остальном — грех жаловаться. Он давно не выкуривает травы, Ким Сону не существует в ближайшем радиусе, как будто так было всегда, а тварюка больше не появляется, и лекарь верит, что отныне всё будет хорошо. Только бы наладить отношения с Минхо и жить в нормальном состоянии… Прекрасно, как во сне. Сам знает, как выглядел со стороны, что Минхо чувствовал подвох, даже если не знал о нем, и что о случившемся можно сказать, как о предательстве. Пусть и по мелочи, как думает сам, но Хан предал его — самого близкого человека из всех. По мелочи, как же. Пусть лучше скажет об этом настоящему духу, а не его подражателю. — Всё только начинается, — шепчет голос, — можешь мне поверить. Хан на секунду замирает, оставляя свою руку так и висеть над тканью, держащей ножницы — готовое оружие в руках, и, если прямо сейчас мальчишка появится ему на глаза, лекарь сам за себя не ручается. Должен быть какой-то предел в чужих шалостях. Но вот, в чём загвоздка… Чонвона сейчас нет в ёнинском дворце, а преследующий Хана дух — есть. В отличие от предыдущих разов, когда дёргался и реагировал слишком бурно, лекарь застывает на доли секунд, словно замороженный. Бегать и кричать, прося о помощи — глупость. Бегать и кричать — себя дороже. Он, словно зачарованный, осторожно кладет ножницы на комод и медленно, будто никуда не спешит, выходит из комнаты, закрывая за собой дверь так, чтобы не было слышно щелчка. Боится разбудить тех, кто уже давно проснулся. И держится молодцом. Расслабленное тело передвигается по коридору, осторожно перенося вес с пятки на носок — и ничего не выглядит странно. Но стоит только сделать пару шагов от своих покоев, отдалившись достаточно, как скорость переставляющийся стоп начинает истерически нарастать, набирая обороты. Хан точно слышит, как кто-то идёт за ним, на этот раз клацая челюстями и царапая когтями по дворцовому паркету — и в конце концов не выдерживает, срываясь на бег. Существо, которому столько времени подражал Чонвон, никогда не было взято из головы или же придумано на пустом месте. Сложно придумать то, чего никогда не видел, а матиец изображал то, что однажды застал, причём в том самом ёнинском дворце. В один из самопровозглашённых ознакомительных дней Ынчэ, устроившая очередную экскурсию по дворцу, привела его в какой-то подвал, в котором хранились оставшиеся от старого короля картины — вдоволь попугала его дворцовыми и городскими легендами. И на всё фундамент был один, ведь над городом возвышалась одна и та же Макхама, о жителях которой пошёл слух. Ходили легенды о том, что люди, жившие в местности горы, с незапамятных времён пытались передавать на изображениях то, что видели на её склонах. Все те картины, хранящиеся в одном из подвалов эсэйского дворца — тому подтверждение. Вон впервые остановился как раз перед самым огромным, некогда прикрытым тканью пыльным холстом, не способный свести взгляда — картина, с изображением золотого тельца с человеческой головой, и стала главным вдохновителем. Удивительно, как благодаря всем тем рассказам, которыми поделилась служанка, Вону удалось с нуля построить полноценную легенду, которая не перечила местным традициям, о которых он знал не так много в начале своей жизни на Эсэ. Кто же знал, что ещё тогда, когда в первый день немой раб что-то пытался сказать Вону — эти слова расшифровывались, как «бойся горных духов, они не выдумка». Мало кто из них был просто легендой. В противном бы случае у эсэйцев бы не существовало культуры жертвоприношения — несчастных было бы приносить некому, но что-то последние лет шестьсот спрос на человеческую кровь никак не исчезал. И пусть многие верили, что это лишь слухи… Нет дыма без огня. Хан, одним из первых убеждающийся в этом на личном опыте, выбегает в центральный коридор, который оказывается не таким уж и пустынным — по нему как раз прогуливается пленник родом из Анахана, причём, к несчастью Хана, не один. Точнее, сам Шим, как ему кажется, в эти минуты ходит в роли отшельника-одиночки — не зная о том, что с самого начала его пути от покоев в центр дворца за ним следовал Хисын; даже если бы Юн догадывался, он не стал бы мешать Ли или как-то иначе намекать тому на то, то знает о его присутствии. Те редкие и короткие моменты, когда выпадает шанс повидаться со священником или же понаблюдать с ним без должного напряжения — драгоценны для короля, даже если у него нет возможности свободно говорить с пленником. Поэтому вряд ли он рассчитывал на то, то кто-то станет нарочно ему мешать, раз не мешал сам Джэюн — анаханец не имел привычек ни оглядываться, ни смотреть по сторонам. Такую идиллию, когда Хисыну не мешают наблюдать за прекрасным в тишине, не стоило бы нарушать. Однако лекарь плохо соображает, пока, со всей силы крича с мольбой о спасении, падает в ноги к Джэюну. Так сильно Хан не пугался даже в первые встречи с духом, но клацанье зубами и когти, оставившие явственные следы на дворцовом деревянном полу, перешли все возможные грани ужаса. Священник, не изменяя своему статусу святого, не являет ни грани твёрдости, а, словно над его головой прорисовывается сияющий нимб, а за спиной расправляются белые крылья — ловит несчастного, вместе с ним оседая на устланный ковром пол. — Духи, там духи! — кричит Хан. — Я видел их! Клянусь! Я видел! И совершенно не брезгует, хотя к нему прикасаются — наверное, к жаждущим помощи целибат не относится, но по настроению Хисына подобная картина ударяет не то чтобы в лучшую сторону. Как лекарь посмел к нему вот так касаться? Как посмел припасть к его ногам и хвататься за них, как за спасение? Не слишком ли анаханец добр? Ли уже плохо соображает, когда, прежде сохранявший расстояние, резко приближается к двоим — ровно сидящему и скрюченному в ногах. — Помогите, кто-нибудь! — зовёт на помощь Юн, завидев серьёзное состояние главного лекаря, но не успевает опомниться, как кто-то тянет его за локоть, заставляя подняться и тем самым отстраниться от Хана. — Ты в порядке? — Хисын не привык спрашивать вот так в лоб, но, сам не понявший, в чём дело, успевает запереживать за священника. Следом, понимая, что есть что-то, что Шим не выпустит из рук — и это что-то живое — Ли переводит взгляд на валяющегося в ногах святого лекаря, который пребывает в, мягко говоря, мало презентабельном виде. — Посмотрите на пол! Там будут следы! Я клянусь! — орёт он, дорывая на своей груди рубаху. Хисын хорошо сдерживает свои эмоции, но не тогда, когда становится свидетелем этой картины — неприязнь и отвращение заполняют его черты, заставляя злиться тому, как легко и быстро Юн, не подумав, бросился на помощь к кому-то на грани сумасшествия. К собственному нездравию, Хан настолько перепуган, что не отрывает рук от туники Джэюна даже после знака короля. Ли не готов терпеть подобного проявления неуважения к своему человеку, пускай Хан в настоящем выглядит как никогда жалко и беспомощно — в мгновение разглядев в нём опасность, король, не побоявшись замарать собственный статус, хватает того за предплечье и резко оттаскивает, заставляя волей не волей оторваться от Юна. Так и отбрасывает того валяться поодаль. — Что вы делаете?.. — сочувствует происходящему священник, потому как понимает, что не сделавшему ничего плохого Хану не светит ничего хорошего. Он пытается остановить мужчину, готового звать охрану и предавать лекаря худшим пыткам, хотя ещё совсем недавно был к нему добр, в благодарности за спасение командира и верность дворцу. Но Ли, похоже, плохо соображает, когда трогают то, что не дозволено трогать даже ему. — Он не имел права распускать руки, — холодно отвечает Хисын. — Я уже думал о том, что этот лекарь начал сходить с ума. Точных причин не знаю, но, коли ситуация настолько плачевна — придётся решить проблему. Решить проблему, раз проронено из уст короля — скорее всего, подразумевает очень конкретные меры. — Но что, если он не сошёл с ума? — пытается вступиться за мало знакомого человека святой. — Что ты имеешь в виду? — и, пускай не послушал бы остальных, король слушает Шима. — Он говорит, что видел… И Юн, не ударив и пальцем о палец, вмешивается, заставляя короля Ли остановиться от одного звучания своего голоса, потому как наталкивает на самую верную из всех мыслей: — Разве вы не промышляете шаманизмом? Хисын замирает, прекратив делать то, что, казалось бы, твёрдо решил. Он, словно возвращая себе самообладание, медленно поворачивается к Шиму, оглядываясь через левое плечо, и тот, глядя на него с толикой волнения, не боится сказать тихое по звучанию, но громкое по смыслу: — Это, — имея в виду то состояние, в котором оказался главный лекарь, — результат ваших трудов. Король Ли имеет право и так-то обязан гнуть только свою линию, вот только Шим не неправ. Хан, может, и не сошёл с ума — ему всего лишь довелось видеть и слышать то, что было тщательно спрятано от глаз простых обывателей, но всегда присутствовало во дворце. Только вот непонятно, горные духи выбрали обыкновенного человека, не наследника, просто чтобы позабавиться? Или же потому, что чувство собственной власти укрепилось, и их больше не получится сдерживать? Хисын сам никогда не видел подобного вживую, но. По рассказам кровных родственников зная, как бывает, не сможет в это не поверить. Хватка некогда прочно сжатых кулаков постепенно ослабевает, и Ли понимает, что погорячился — среди людей достаточно врагов, но не стоит путать элементарные вещи: лекарь лишь жертва, верно? — Как ты говоришь, видел… — Что-то странное. Хисын соглашается последовать в направлении, на которое указывает палец не способного подняться Хана, и, преодолев пару шагов, останавливается там, где на краю коридора заканчивается ковёр. Некогда целый, деревянный пол подорван крупными царапинами — словно по ним прошлись пятью из лезвий, а не обычных звериных когтей. Ли замирает, пока перед глазами проносятся все те мгновения ритуалов, совершённые на пару с жертвоприношениями — разве хоть когда-нибудь он видел следы тех, для кого совершал все эти обряды? Нет. Хисын отчётливо помнит маленького себя, который ещё в том возрасте по воле случая стал свидетелем похожих жертвоприношений: как на стене висела огромная картина, написанная кровью и вымазанная в телячьих потрохах; и как, распарывая холст ножами, старшие родственники делали подношения какому-то зверю, живущему в лоне горы, но сами доподлинно не знали, как он выглядит. Они просто молились и делали то, что он просил. Маленький силуэт притаившегося за углом Хисына плавился на всём том жутковатом мрачном фоне — темноты и огня. В те годы ему было запрещено это видеть, но, не окажись Ли присутствующим на одном из главных обрядов хотя бы раз в жизни, получил ли бы он благословение духов на своё правление в настоящем? Достигнув высот, он унаследовал и обязывался выполнять всё то же самое, что и его предки, раз не желал потерять страну и свою власть над ней, — иногда это кажется нечеловеческим. Однако Ёнин никогда не жил как-то иначе: глубокий сон вулкана, помощь силы смерти и вечный покой, служивший невидимым щитом, защищавшим их от войны — всё это было благодаря жертвоприношениям. И, спустя столько лет, было страшно идти наперекор старому устою. Если отказаться от этого, кто знает, сколько всего привычного разрушится? Они явно избрали его ещё раньше, чем он сам того захотел, потому что знали, что он способен принести им желаемое. В противном бы случае они не позволили ему осуществить свои планы и преследовали бы его, как Хана, быстро сведя в могилу — поигравшись и выбросив, как обыкновенный ёнинский кот с мышью. Ли же им нравился. Вот только что они хотят на этот раз? Хисын выполнял каждый заход, как должен был, но сделал кое-что, чего не смог его отец — усилил одну из прописей. Результат содеянного пока что неясен, но, проливая собственную кровь с помощью ритуального кинжала, Ли просил о падении Анахана — о том, чтобы он разрушился изнутри, а он и его армия не прилагали к этому никаких усилий; а заходить на чужую территорию, где у Земли есть собственные силы — опасное решение, потому что заплатить за успех затеи придётся гораздо больше. Если обращать внимание на слова Шима, мало смыслящего в шаманизме, но насмотревшегося на Хисына, то после всех тех ритуалов духи не разозлились. Они, заждавшиеся в тишине, ощутили азарт. Обитатели горы Макхамы играют в столь скользкие и наглые игры только потому, что им мало предложенного. Как знает сам Хисын, теперь мало крови обычного человека, чтобы их задобрить. Обернувшийся вновь Ли смотрит на стоящего посреди коридора Джэюна совсем не так, как мгновения назад. Прежде, чем случится последнее за десятилетие солнечное затмение… Королю срочно нужна законная партия и брак — более крупное жертвоприношение.
