ventosae molae

Погода в Анахане, как и всегда, ничуть не меняется с приближением зимы — точно так же стойким остаётся и настрой местных жителей. Все находятся в напряжении. Несмотря на запрет активно участвовать в советах и всех решениях, что принимает военизированная часть государства, Рики продолжает посещать стрельбище и слоняться по дворцу, присматриваясь к каждому закоулку, в котором может прятаться всюду ищущий Ана мальчишка. Сону не может бросить своих привычек и отказаться от потребности присматривать за полководцем хотя бы издалека. А Нишимура, знающий, где найдет его в следующий момент, следует за пленником по пятам ненавязчиво, просто взяв в привычку постоянно оглядываться — наблюдает за Сону издалека, но, по дельным советам Чонвона, не лезет к нему первым. Месть подают холодной, а его плану ещё предстоит время, чтобы остыть. Сону, в свою очередь — не глупый, не слепой и не глухой, а хищная слежка не просто заметна… Она ощущается каждой частичкой тела (столь настойчивую поймает кто угодно), и Ким постоянно чувствует себя замершим в шаге от пропасти. Он и раньше не находился в полной безопасности, но ныне в столице будто открылся сезон медленной охоты — охоты именно на него. Забиваясь в любой встреченный угол анаханского дворца и в целом перемещаясь по нему как можно осторожнее, Ким только получает подтверждение того, что жутковатый матиец выполнил свою часть их уговора. И, к несчастью лекаря, это значит только одно — пришла пора выполнять свою. Он делает этот вывод хотя бы потому, что Рики — живой. »…помогу тебе и воскрешу его, избавив от проблем во дворце, а ты, в свою очередь — сделай то, что попрошу я» За помощь, хочет того или нет — придется платить, коли она не была бескорыстной. И в очередной момент, когда после возвращения наёмника в мир живых их с Сону зрачки сталкиваются на расстоянии, пленник нервно сглатывает, пытаясь отвести свой янтарь от мглы — Нишимура же смотрит на него неотрывно. Что у него на уме в эти минуты? Соль не знает, что Чонвон сделал с брюнетом, но неизвестность возбуждает фантазию, заставляя верить в то, что власть Вона, пусть и не видима, не знает границ. И на расстоянии он или где-то поближе — совершенно не важно. Сонхун говорил, что всегда защитит, и никогда не подводил в этом вопросе — Сону знает, что не только во дворце, а в принципе на целой земле кроме командующего ему никто не поможет, но. Несмотря на явную опасность, которой подвергается, он не желает перекладывать её на Ана, а потому ни о чём ему так и не рассказывает. Ни о том, что Рики пытался придушить его голыми руками, фактически совершив серьёзное покушение (если бы не сила Сону, сыгравшая, как защита, у кочевника получилось бы довершить начатое и свернуть ему шею), ни о том, что каким-то чудесным образом О Шу выжил после того, как откашлял половину своих за минуту сгнивших органов; в жидком виде. Не стоит ставить полководца в ещё более сложное положение, чем то, в котором он находится сейчас: каким бы человек ни был сильным, у него есть предел — вот, почему Сону, со своей стороны, тоже должен в коем-то веке его защищать. Пусть по-своему. А учитывая, что Кима изначально не должно было здесь быть, он боится, что своими вмешательствами сделает всё ещё хуже и запутаннее, заставив супруга лишний раз о себе переживать, да, но ещё… Сону продолжает тянуть время, понимая — если он согласится на условия Чонвона, то сдавать Нишимуру, что бы тот ни делал в прошлом и настоящем, нельзя. Раз Ана узнает о том, что наёмник сначала умер, а затем воскрес, то придётся объяснять все от начала и до конца, а при таких обстоятельствах Ким больше не сможет придерживаться обещанного — ему придётся сдать Чонвона. Тогда как стоит оставить в тени. От этого горько, потому что Ким мечтал быть честным со своим полководцем до конца, но. Молчание в его случае — залог, только вот неясно, успеха или поражения. Матиец не тянет на запасной план — на него скорее большая часть надежды, потому что других способов, как вытащить Ана из вихря событий и повлиять на войну самому, нет; а Сону не хочет ни винить его, ни ненавидеть — уж тем более за решения, которые он вынужден принимать. Судя по живости Нишимуры, жизнь в руках Чонвона в самом расцвете сил, он способен воскресить кого угодно. И его дар — это точно последнее, в чём следует сомневаться. Вопросы лишь к его надёжности и отсутствии гарантий: матиец способен на помощь Паку после смерти, но сдержит ли он своё обещание? «Убей его, чтобы воскресить спустя время — это единственный верный вариант для нас всех». Все в этом миру идут на риск в погоне за лучшим будущим. Сону делает это не только для себя: хочет как лучше, принимая предложение провернуть ту самую сложную схему — думает лишь о том, как «усыпляет» полководца на время войны, и, убедившись в том, что оживить его будет возможно, готовится к осуществлению плана. Надёжного, как, черти их, стены вокруг Эсэ, из которых ровно половина деревянные. — Командующий, — и потому, приняв решение, так уверенно смотрит Сонхуну в глаза своими по-прежнему сияющими, посреди ночи стоя на пороге его покоев. Хотя оба они, замершие в привычном для их тел свете луны, прекрасно помнят, что договаривались держаться на расстоянии. Один Сону имеет в виду: времени на выполнение задуманного остаётся мало, так что контрольный «выстрел» нужно сделать либо сегодня, либо никогда. — Что стряслось? — брюнет, округляя глаза и обращаясь по привычному ласково, как не обращается ни к кому другому, удивляется кимову визиту. Точно есть какая-то причина, раз Сону так внезапно и скоро нарушил договорённость, которую они строили вдвоём. Всматривающийся в черты лица младшего и пытающийся найти в них, расплывающихся, ответы, старший чуть хмурит брови; встречает-то только тишина, что перестало быть нормальным для тех, кто давно развязали друг перед другом языки и оголили душу. Полководец не думает о том, о чём не должен — к маленькой лисице нет лишних подозрений, просто… Сону, как и ожидалось, выглядит измученным, на что Сонхун не злится, а хочет помочь. Не догадываясь о том, что для него уготовлено. — Я не могу уснуть, — признаётся Ким. — Мне постоянно кажется, что кто-то наблюдает за мной, — но в этом Сону даже не врёт. — Я нуждаюсь в вашем присутствии, Ана. Пожалуйста… Подарите мне покой. Он оставляет загадкой не часть, а всё, что происходило и продолжает ворошить нервы, и Пак чувствует, что за его словами, как за ширмой, присутствует с целый короб переживаний, а потому уже сейчас вряд ли согласится так легко отпустить Сону, оставшись без объяснений. Мальчик же будто специально даже не произносит его имени напоследок, заставляя желать большего, и того, как открыто на это реагирует полководец, привыкший слышать из уст Соля только близкое «Сонхун» — становится достаточно, чтобы убедиться. Всё легко пойдёт по плану. Нужно качаться вдвоём, как по волнам, чтобы Пак ничего не успел заподозрить и предпринять. Отчасти свести его бдительность на нет — ни у кого в целом мире это не получится так же просто, как у Кима. И если ещё вчера Сону был готов умолять его о чём-то в открытую, то теперь делает вид, что умолять придётся уже не ему. Некая уверенность и холодок, которого прежде не было, пробегаются на дне его золотистых зрачков ненавязчивым сквозняком, но командующим это расценивается как блеск. А таким глазам можно доверять. Наверное, всё получается во многом потому, что Сону нет нужды притворяться, когда он смотрит на полководца с нежностью, время от времени колеблясь перед, казалось бы, принятым решением — твёрдости ему не хватает и не хватит никогда. Надо же, как складываются обстоятельства… Сону не из тех, кто умеет искусно лгать, как какой-нибудь Чонвон из Матии, но парадокс заключается в том, что перед другим человеком он бы и не смог притвориться. Командующие не всех стран представляют из себя то, что представляет Ана, и на месте Пака мог быть совершенно другой человек — зашёл ли бы Ким так далеко с любым? Нет. Он держится, потому что рассказывает себе самому — это для их общего блага. А сейчас нужно сделать всё правильно, поставить на кон. Ничто не выдаёт в Сону напряжения помимо спрятанных за тканью юбки ладонях, почти до скрипа сжимающихся в кулаки. Пак смотрит на него неотрывно, словно пытается отчего-то себя отговорить, но. — Хотя бы один раз… — мальчик не успевает договорить до конца, как дверь за его спиной хлопает, а того пространства, которого не хватало, чтобы преступить порог, под ногами больше не остаётся. Выдержки брюнета не хватает, чтобы поступить так, как надо — получается, как того требует сердце. Полководец, сам соскучившийся по его присутствию, без лишних вопросов утаскивает к себе, мигом заключая Соля в крепкие объятия; капкан из длинных рук, в котором не так уж и обидно оказаться. Но с недавних пор Ким не уверен в том, что именно он относится к тому, кого поймали в ловушку — жаль это признавать. Неизвестно, что у всегда предостерегающегося командующего в голове, когда он, закрывая дверь на замок, дополнительно тот прокручивая, так просто доверяет Сону всё, что только можно — и столь нежно его целует, не оставляя себе ни открытых век, ни свободных ладоней, которыми можно было бы защищаться. Наверное, считает, что не от чего. Полководец уже давно не воспринимает пленника, как личную угрозу, а из-за этого всецело расслабляется в его присутствии. Верит, что тот, кого признал своим супругом, не сможет ему навредить; но во все века своих мужей убивали даже вдовствующие императрицы, у которых всё было. Сону гладит его по волосам, наслаждаясь некой жесткостью чёрных прядей, казалось бы, в последний раз. Сам смелеет, чувствуя, что в своём относительно новом статусе имеет полное право на тело полководца, а потому первым, чуть дрожа от неуверенности и чувства новизны, запускает ладошки под ткань его рубахи, касаясь к выступающим ключицам. Приятный запах кожи захватывает мальчишку с головой и уволакивает куда-то в другие миры. Боги, как же ему не хочется наделать глупостей, но бездействие в столь скоро сменяющихся событиях — именно таковым и кажется. Ким сбивается с мыслей, когда его шею ласкают длинные пальцы, ловко запуская всю пять в густые волосы. А что, если где-то в параллельной Вселенной, где всё примерно так же, как в этой, он бы тоже попал в плен к анаханцам, но не к нему? На месте Сонхуна был бы кто-то старше, в плане, даже не на пару декад… К кому-то, кто бы выглядел холодно и являлся таким внутри тоже. К кому-то, кто никогда не смог бы оттаять при виде кимовых слез, потому что насмотрелся на это явление на лицах рабов и погибающих в мучениях жертв. Взять того же Нишимуру — он бы никогда даже не подумал о том, что кому-то вроде Сону может сочувствовать. И, честно говоря, шанс угодить в плен к беспросветно жестокому человеку всегда был выше. Насколько бы большой была трагедия, если бы сила мальчишки не работала на ком-то поистине отвратительном, на том, кто ему настоящий враг? Таковым он никогда не сумеет назвать полководца. Будь на его место кто угодно, другой — Сону, не умеющий лгать, никогда не смог бы отыграть влюблённость, если бы ту не испытывал. И всё бы закончилось гораздо быстрее — любой бы другой командующий, не будь он Сонхуном, остался бы жить и перетянул одеяло на свою сторону. А теперь из всего этого он и его пленник, казалось бы, не выберутся никогда. Снова губы об губы, и открыть глаза невозможно. Но ничего, Сону решит проблему. Да, может, его сила не действует напрямую, он всё ещё имеет возможность поступить, как обыкновенный человек — у него есть мягкие как пух ладони и куда более острые предметы, которые он может в них уместить. Пускай сейчас в них не больше, чем края ночной рубахи командующего. Ким продолжает думать об одном и том же, пока родные руки мягко гладят его тело — и то, конечно же, поддаётся, по привычке ластясь. Мягко и тепло — совсем не так одиноко и страшно, как в собственных покоях; после того, как обнаружил Чонвона прячущимся под кроватью, Сону вряд ли сумеет снова почувствовать себя в безопасности, находясь там. Пальцы командующего постукивают по рёбрам предже, чем вся ладонь опускаются на кожу, и живот втягивается до упора, стараясь избежать приятной тяги где-то внизу, но от захватившего всё тело чувств Ким так и не уходит. Мальчику постепенно удаётся оказаться аккуратно раздетым, ловить каждое встречное прикосновение и окрещивать его последним (на ближайшее время без Ана, которое покажется долгим) — но нужно как-то умудриться перепрятать лезвие, пока кимова кожа не лишилась последней прикрывающей блеск ткани. Но Сонхун целует от всей души, закрывая глаза, пока Сону, пользуясь его произвольной слепотой, прячет нож под подушку, на которую его заботливо укладывают спустя минуту. Быть преданным больно, Ким знает об этом с малых лет. Но знал ли он, что предателем быть больнее? Лучшие мгновения, как им и положено, заканчиваются быстро, хотя Ким отдаёт им всего себя. Они лежат вместе, и, ощущая горячее дыхание на своей шее, Сону опускает голову, замечая уснувшего полководца — не часто он лежит на груди у Кима, а в этот раз заснул так быстро, только обняв младшего напоследок… В таких обстоятельствах, ещё и при затянувшейся бессоннице, так и хочется прикрыть глаза и самому отдаться сну — сейчас бы это получилось, но нельзя. Сону перебирает его волосы, сам не спеша засыпать, потому как дожидается, пока Сонхун перевернётся на другую сторону — мальчишка не сможет сделать этого, глядя ему в лицо; снова отвлекут родинки… И желание обнимать его до самой смерти. Но и в этой позе, пока Ким чувствует приятно давящий на себя вес головы полководца — будет неудобно вытаскивать нож из-под подушки, а чуткий сон воина скорее всего будет нарушен от всей этой метушни. Сону дождётся, пока он повернётся к нему спиной, и сделает всё необходимое, ну а пока… Наслаждается видом соприкасающихся со скулами ресниц, открытым лбом, с которого заботливо смахивает не успевшую отрасти, но уже путающуюся челку. Полководец сильно устаёт на учебном поле и наверняка не спит нормально, а в присутствии Кима смог наконец-то расслабиться. Потому что доверяет, потому что… Чувствует не только внешнюю красоту. Ужасно это осознавать, зная о своих планах — обо всём, что должен сделать. Пак, как и предполагалось, крутится во сне и в конце концов переворачивается на бок — как ни в чём ни бывало с мягкостью принимает встречное касание, когда Сону обнимает его со спины, утыкаясь носом меж выпирающих лопаток и едва ли удерживая влажную пленку в пределах намокших век. Кожа пахнет свежестью и каким-то особенным, его запахом, отчего лекаря накрывает странная паника — боится, что не почувствует этого больше никогда. Ким, стараясь отогнать тревожные мысли, прикрывает глаза, в какой-то момент сильно те зажмуривая, морщит нос от того, как сильно не хочет со всем этим прощаться, как не желает окрашивать этот момент и его светлую постель в цвет пожухших листьев, которых никогда со своим вечным летом не увидит Анахан. Но именно этот миг — тот, когда следует набраться смелости. Разве убивать людей просто? Мальчишка берёт себя в руки и делает ещё один глубокий вдох, чувствуя, как упирается в мышцы на чужой спине. Она такая крепкая, что у пленника начинают закрадываться сомнения — сможет ли её проткнуть нож? И куда нужно пырнуть, чтобы смерть была мгновенной? Сону, мечтавший спасать людей и оттого ставший лекарем, лечащим травмы на поле боя, никогда не задумывался о том, как их нужно наносить: как можно быстро и безболезненно убить человека, не используя силу?.. Сону, замерший в этих объятиях так, что сам прижимает к себе тело полководца, не хочет, чтобы старшему было больно — никогда и ни за что. Истосковавшийся, сегодня Сонхун обнимал его крепче, чем обычно, но так и не почувствовал странного уплотнения на поясе — ножа. Значит, сегодня ему всё-таки суждено сдаться смерти? Именно потому, что Пак не собирался ничего искать у него за пазухой, не ожидавший подвоха, Сону может проскользнуть пальцами под подушку, на которой остаётся лежать; неприятное покалывание в задней стороне шеи продолжало напоминать о присутствии оружия всё то время, что они были вместе. И только сейчас, когда собственной кожей мальчишка может почувствовать, как размереннее начала двигаться рёберная рама командующего, провалившегося в более глубокий сон, успешно вытащивший лезвие прикрывает то тыльной стороной ладони, чтобы не блестело так сильно. Оно так странно переливается, когда отражает цвет кожи полководца… Металл отдает таким же бледным свечением. Сону не хочет подвергать его подобному, даже если такое мероприятие, как смерть, окажется временным. Любой бы на его месте сделал хуже, а Ким… Ким сделает это осторожно. Пускай голос здравого рассудка сопротивляется, а что-то внутри громко кричит, прося этого не делать, стоит только представить, что ждёт Ёнин… Вопрос «один человек или же вся страна» перевешивает. Сону не хочет его ненавидеть, даже если продолжит любить. Чем ссориться с Паком, проще с самого начала лишить его права выбора — мёртвым он не сможет ни на что повлиять, а потому и не возьмёт на себя ответственность за тысячи смертей. Он просто заснёт и проснётся в лучшие времена, а потом ещё и поблагодарит Кима — ибо не окажется покинутым, виноватым, ненавистным, не будет непонятым, не станет врагом для целого народа. Кто знает, может, так будет лучше для всех? Потом же, когда всё закончится, Сону всё равно вернёт его себе, а не предаст анаханской земле не похороненным, как и все остальные павшие на войне трупы асэйцев… Вернёт же? Сонхун заслуживает большего, чем это. Ким крепко обнимает его, мирно сопящего рядом, со спины, борясь с желанием сделать это до скрипа костей, потому как боится разбудить. Но стоит только приставить нож к шее с обратной стороны, как ворочащийся во сне, Пак не просыпается, но переворачивается к нему лицом — и притягивает к себе, сквозь сон обвивая руками. Сону нервно выдыхает, разбавляя дрожь — от уст к кончикам пальцев, но нож так и не выпадает из правой руки. «Убей его, а затем я помогу с воскрешением» — но стоит ли верить Вону настолько всецело? Даже если он прав, риски ещё никто не отменял. Сону так не вовремя становится боязно, что некогда легкие кончики пальцев тяжелеют, заставляя терять контроль над весом предмета, который он все это время прятал в завязке на талии. Что-то внутри Кима пересиливает, уговаривает его, выдвигая главные доводы — о войне и о том, что всё станет проще после того, как он пойдёт на риск. Этот кусок в карте его жизни самый непонятный и сложный, но почему ощущается как нечто, что невозможно пережить? Потому ли, что на чаше весов становится любимый человек? «Убей его, и мы сможем запустить правильный ход событий» Голос Чонвона сталкивается с голосом полководца, с чем-то, что совершенно не связано со всем, то вокруг них происходит: «Говорят, что любовь не приходит из ниоткуда, и что она живёт в глубине каждого человека — её надо лишь разбудить» «Мне никогда не казалось, что я сплю или живу в неведении, но в какой-то момент что-то во мне проснулось, Соль-а» Второй голос Сону никогда не забудет, но первый… Громче. Ким заносит руку, окончательно теряя ощущение пространства и реальности, стоит только ему услышать чей-то другой голос в своей черепной коробке: словно кто-то извне разговаривает с ним, пытаясь вразумить. Вместо Сону всегда убивала сила, а он сам… Никогда. «Но полководец Анахана ведь тоже чей-то сын — с чего ты решил, что его жизнью можно так просто распоряжаться?» От этого осознания в собственной голове Киму становится тесно. Излишне много не только голосов, пытающихся перетянуть его на свою сторону, но и воспоминаний. — Разве у вас нет матушки и отца? — Они ушли из жизни, как и другие родственники, — печально улыбается мужчина, — а те, кто живы, не поддерживают мои взгляды. Поэтому теперь, Соль-а, у меня будешь только ты. Они говорили об этом раньше, и это заставляет вспомнить — а кто из близких у него вообще есть, кроме Сону? У мальчишки были странные мысли по поводу священника, оставшегося в Ёнине, но, поскольку тот далеко, а Нишимура перестал напоминать собой доверенного человека, то у Сонхуна остается только… «Он ведь твой супруг, а не муж кого-то другого» «Он твой близкий, а ты — его» Иначе кто ещё мог бы разбудить все те залежи любви в ком-то столь холодном? Сонхун, не привыкший доверять людям, мог сделать и сделал исключение из правил не только для Сону, но и для самого себя — потому что хотелось вновь почувствовать себя человеком. Не преследовал ли Ким ту же самую цель каждый раз, когда сдавался перед очередной попыткой его погубить? Уставший быть монстром, и ныне проявляющий свою природу… Сону крепко закусывает щёки с внутренней стороны — окончательно теряет контроль. В последний момент перед тем, как проткнуть полную венок кожу, рука вздрагивает, и едва ли коснувшееся к шее лезвие валится куда-то на пол, приземляясь с настолько громким отзвуком, что ни с чем невозможно спутать. Это точно кинжал, и Пак, который, если и спал всё это время, то неглубоким сном, сразу же понимает это. О, нет. С отзвуком ударившего по кафелю металла Сону словно просыпается вместе с ним, но не ото сна, а от наваждения, которое позволило зайти настолько далеко — однако уверенность в правильности своих действий рассеивается, словно туман, стоит только посмотреть в глаза тому, кого почти убил. Ким не понимает, что им владело столько часов подряд. Как он вообще мог на это пойти? С Сону будто сходит наведенный матийцем морок, позволяя ему понять, что именно почти натворил, пускай рука предательски дрогнула в итоге. Теперь Сону не достоин ни единой секунды его благосклонности. Но вместо того, чтобы дать смачной освежающей пощечины, замерший в той же позе, лежа на постели, старший выдаёт только внезапное: — Почему ты остановился? — таким парадоксально спокойным тоном, пока медленно рассматривает лицо Сону, водя по нему взглядом так, словно пытается запечатлеть этот момент в своей памяти на подольше, запомнить то, какое выражение лица могло бы быть у его убийцы, если бы младший действительно это сделал… Сонхун правда хотел бы помнить об этом? Тогда как Ким хотел бы стереть подчистую. — Не молчи. Старший говорит с нотками недовольства, словно разочарован не в самой попытке Сону, а в том, что он не довёл её до конца. — Что?.. — этот вопрос выбивает оставшуюся почву из-под кимовых ног. Тишина кажется оглушающей, когда Сону пытается смириться со всем, что натворил и не, а брюнет, вместо того, чтобы устроить скандал и сдать его палачам, медленно и терпеливо встаёт. Куда он собрался? Зачем? Почему настолько без эмоционально? Неужели он совсем не злится? Зачем он… Как выясняется, лишь затем, чтобы наклониться за ножом. Пока растерянный мальчишка наблюдает за чужой обнаженной спиной, мужчина тихо поднимает упавшее с кафеля, и, крепче чем следует сжав не со стороны рукояти, а именно со стороны лезвия, как ни в чём ни бывало возвращается в кровать, в которой Ким не может сдвинуться с места. Особенно каменея, когда Пак смотрит на него выжидающе. — Закончи начатое, — и с этими словами, встав на край коленом, вкладывает в кимовы ладони ранее уроненное. Держит за лезвие, видимо, специально, чтобы не порезался младший — на самого же Сонхуна смотрит острая часть. — Ты же хотел, Соль. Соль же имеет два значения, точно. На этот раз это прозвище звучит не как солнце, а как обозначение кое кого, кто понапрасну сыплет соль на не зажившие раны, да и на то, что свежие, тоже — вот, появляются порезы на паковой ладони. Насколько сильно она сжималась в кулак, держась за нож? Сонхун не думал об этом, пока его закручивало в странный водоворот — осознание, сколько раз уже бывал в похожих ситуациях. Только вот реагировал ли он так в хотя бы одной из них? Вряд ли хотя бы к одному палачу он подходил так же: с добром улыбкой и предложением переиграть потерянную партию. Для Сону он мог бы сделать исключение, дать ему шанс довести дело до конца. Пак не выражает свою боль и усталость от того, что все кругом, за исключением самой смерти, хотят его гибели — ни словами, ни взглядом, закрываясь в себе, но, в отличие от всех других обитателей этого дворца, Сону видит, как его прочно сокрытые чувства проявляются в другом. Они всё равно находят свой выход… В этих сгустках крови, стекающими с руки на одеяло каплях. Все эти разочарования, гнев и досада, которые он не хочет выливать в открытую — здесь, но чудом Ким не чувствует их на себе. По скрытому подтексту можно понять, что злость распространяется и вредит только телу самого командующего, а не Кима, который заслужил это больше. Отчего тянет разрыдаться и напороться на нож самому, но Сонхун не позволит последнего, поэтому главное, что хочется мальчику — чтобы старший не вредил себе. Потому что лекарь уже тысячи раз пожалел, что хотя бы допустил в голове мысль отнять его жизнь. Решения принимал Сону, но готов поклясться — делал это, чувствуя себя марионеткой кого-то другого, словно повелся на манипуляцию, которая могла закончиться трагедией. Пак жив именно к счастью, но что делать теперь и как все ему объяснить, если он протягивает оружие? — Сонхун… — Сону не знает, что должен ему ответить, и оттого чувствует себя самым глупым человеком во Вселенной — только качает головой из стороны в сторону, как умалишенный, дрожа, путаясь в собственных волосах и повторяя одно и то же: — Не надо… — Почему же? Нож выпал не то чтобы случайно — само тело Кима отказало ему в выполнении задуманного, а Пак после всего ещё и может говорить что-то вроде: — Если меня убьют, пусть лучше это будешь ты, — так уверенно? — Не так уж и плохо, — хмыкает он в заключение, и совершенно не выглядит, как человек, который будет противиться повторному нападению. Анаханец честен в своих предложениях. — Жизнь постоянно пытается сделать одно и то же, и повторяет попытки, когда у нее этого не получается, так что я давно понял. Мне, наверное, достаточно присутствия на этой земле. Раз мне суждено встретить не несчастный случай, а своего палача, то я не желаю, чтобы им становился кто-то другой, потому что никому, кроме тебя, — Сонхун говорит с абсолютно нечитаемым лицом, словно находится в оторванным от реальности, и оттого понять, что он испытывает — до конца невозможно, — этого не позволю, — но хотя бы потому, как тяжело он выдыхает, Ким может вспомнить о том, что командующий тоже… Всего лишь человек. — А сейчас подходящий момент. Ну же. Почему ты сидишь на месте? Давай, — наблюдая за бездействием мальчишки, Пак специально приближается настолько, чтобы лезвие, которое растерянный Ким кое-как продолжает держать в двух не владеющих собой ладонях, упёрлось в обнажённую грудь. И Сону отшатнулся от ужаса, когда на его глазах на шрамированной коже полководца появился бы новый, пусть и совсем маленький порез. Нет-нет-нет… А так это и происходит. Острие слегка прорывает поверхность. Но почему старший говорит подобные вещи, почему поступает столь странно? Он сам хочет умереть? Или это потому, что не сможет жить дальше с мыслью о том, что последний, в кого верил, предал его? Из-за того, что никогда не сможет решить проблемы между двумя странами и остаться при своём, и все страдания ведут к одному ответу? Или же потому, что… Правда не против умереть только от этой руки? И это всё происходит в кровати, в которой ещё какие-то пару часов назад они не знали ничего, кроме мягкой ласки. Будь на месте Пака, Сону бы сам задушил себя голыми руками за такое предательство. Но почему Сонхун причиняет боль себе, когда должен Киму? Смотрит на него выжидающе, так, что выбивает воздух из легких — темнеющие зрачки застывают на младшем, ведя отсчет до тех пор, пока Соль наконец-то не решится. — Сделай это, если хочешь, — и понимающий, что Сону едва ли находится в сознании, давит на него сильнее — у мальчишки недостаточно самообладания, чтобы отнять руки, а когда на обнаженной груди напротив, поверх шрамов на которой не так давно оставлял поцелуи, всё-таки проступает сукровица… — Прошу… — звучит жалобно, так, словно младший вот-вот сорвётся и скорее насмерть заколет самого себя. — Остановитесь… Во взгляде же Сонхуна столько серьезности, что Ким впервые начинает его бояться — того, что он заставит это сделать. Убить себя по-настоящему, этими хрупкими руками. Но Сону был прав, когда посчитал, что его удел — целительное дело, потому что лекарь из него выходит куда лучше, чем орудующий по ночам «наемник». Первое, что так и тянет сделать — найти где-то повязки и обработать ранку. Подобная, неглубокая от кончика ножа, ничто по меркам такого воина, как Ана, но это не значит, что ему не может быть больно. Особенно, когда было настолько душевно. Но Сону не хочет думать о том, что делает ему только хуже, когда нож входит глубже с давлением напарывающегося на него брюнета, не хочет осознавать, что вообще каким либо образом использует это оружие по назначению. Не на том, против кого должен. — Ты серьезно? — приподнимает брови старший, заметив, что мальчишка даже не пытается его послушать и добить. — Мне казалось, что ты готов. И предчувствие не обманывает. Со взглядом, полным раздосадованности, Пак идет до конца грани, словно намеревается помочь младшему достать до прежде раненного сердца — это и делает, специально давивший на лезвие весом своего тела, на этот раз он ещё и хватает Сону за руки, чтобы не дать тому отпустить рукоять. Но Ким не сможет. «Лучше сделайте это со мной» — хочется прокричать это, но Ким не соображает, а из его рта вылетают лишь несвязные гласные. Он начинает брыкаться, сопротивляясь, как бы его ни заставляли всадить кинжал — отчего лезвие снова слетает с кровати и падает куда-то вниз, а сквозь панику: — Вот видишь? — слышится только голос. Сону пытается отдышаться, запоздало понимая, что, падая самому, ему удалось отбросить нож как можно дальше, и теперь Пак от него далеко. Ким толком не понял, как пытавшийся его убить ранее, только что был готов лечь костями, чтобы спасти Сонхуна от самого себя. А вот это как раз и получилось легко — неосознанно; такое нельзя предугадать, подстроить, запланировать. В короткую тишину пленник, почти отлетевший на другую сторону кровати с закрывшей глаза, растрепавшейся в сопротивлении челкой, удивляется, как до сих пор дышит, а не скручивается от боли — не за себя, а за старшего. Он с опаской оборачивается, пытаясь предугадать, что полководец придумает через секунду, но все в порядке. Сону бы тоже себя так легко не оставил в покое. Насколько же Пак устал от повторяющихся в его жизни событий? Его можно понять, поэтому несмотря ни на что — Сону не держит обид ни на кого, кроме себя и обстоятельств. Однако, заметно расслабляя прежде напряженное тело, полководец видится не «сдержанно», а так, словно с его плеч свалилась огромная ноша: — Ты не можешь, Сону… — убедившись, что естественная реакция даже такого слабого, как Ким — это защитить ценное. Сонхун, всё-таки, относится к таким явлениям; в этом и убедился. — Я вижу, что ты не можешь, — наконец-то он звучит уверенно, произнося с облегчением то, что ставит крест на всех планах Соля: — Дай хоть тысячу возможностей, и мы всё равно придём к тому, с чего начали. Дело не в твоей силе, а в тебе самом. Теперь и я точно это знаю… Пак помогает подняться в вертикальное положение, пускай они продолжают сидеть на кровати — обхватывает его по обе стороны плеч, оставаясь напротив вместо того, чтобы оттолкнуть. И потерявшему ориентир Сону, даже не способному посмотреть ему в глаза после случившегося, правильно было бы спросить «что вы такое делаете? лучше закончите начатое вы — и убейте меня», но не сможет. Соль, метающийся между желающий насладиться касанием сполна и мыслью о том, что не заслуживает такой благосклонности, прикрывает глаза, не зная, какие слова заставят его вздрогнуть через секунду. — Тебе придётся простить себя, — ведь с ними Пак, недолго посмотрев на младшего в упор, крепко обнимает, заставив выронить испуганный выдох; все это время лекарь, сам того не зная, до боли в легких удерживал дыхание. — Я же… Смог. Но как? — Нет, — качает головой Ким, пытаясь отрицать, пускай его слова сейчас звучат мало разборчивыми, — нет-нет-нет… — Я смотрю на тебя так же, как прежде, Сону. Ничего не изменилось, — Пак сжимает руки крепче, и, пускай физически дышать становится сложнее, морально — легче. В голове Сону все воображается так, словно катастрофа уже случилось. Как говорил командующий, в Анахане существует чёткая расстановка о красоте и о том, что одну признают глазами, а другую только чувствуют; уже на личном уровне. Только что он смотрел на Сону полными, увы, не непонимания, а «я знал, что так будет» глазами, скорее всего, видя перед собой красивое, но больше не чувствуя его таковым. И лучше Киму вправду больше не занимать чужое место, а потому и всё то, что заставляет его «быть похожим на любовь» — нужно окончательно рассеять. Или, раз уж на то пошло, испепелить. Если уж Сону пришёл в этот мир рушить, а не строить — разрушит и все иллюзии.

«Перестаньте смотреть на меня, как на нечто красивое, как любовь.

Вы забыли о том, что я всего лишь жалкая смерть». Ким больше никогда не сможет посмотреть ему в глаза без чувства сожаления, поэтому то, что его вот так обнимают — может и к лучшему, потому что нет нужды поддерживать мучительный зрительный контакт. Сону слишком стыдно для этого. Он облажался, проиграл всё, пусть так никого и не убил. Не сумел осуществить задуманного, но достаточно и того, что допустил в своей голове мысль об этом: разделить доброту командующего к самому себе Ким больше не сможет. Младший снова выпадает из этой реальности в неверии, что натворил — действия не сопоставляются с тем, что он заслужил, а потому, от такого количества волнения и диссонанса, мальчишка просто рыдает у старшего в объятиях при одной мысли, как же сильно был не прав. Так поздно вспоминается то, что Сонхун сам ему рассказывал. Как Сону вообще мог об этом забыть? Его Пака уже не единожды пытались лишить жизни: в детстве, в отрочестве, во взрослом возрасте, и последнее покушение тоже было при свете луны, в его собственных покоях. Ана никогда не ощущал себя в безопасности полноценно, и вот, когда впервые за столько лет после смерти астронома смог почувствовать себя так рядом с Солем — мальчишка взял и просто… Его подвёл. Извинится хоть миллион раз — и этого всё равно не будет достаточно, чтобы заслужить прощение. Но, почему-то, Сонхун всё равно старается убедить его в обратном. — Я никогда не считал тебя чем-то безопасным, поверь, — говорит он мерным шепотом, чуть отстранившись в попытке убрать прилипшие к щекам, влажные от всё тех же соленых слёз, кимовы волосы, — ты буквально смерть, слышишь? Не вини себя ни за что… Раз делаешь то, что привык. — Но я… Я же… — Я давно принял то, что ты пытаешься убить меня, — кивает Пак. — Так было всегда, разве нет? Даже на Эсэ ты носил перчатки, прикрывал своё тело, чтобы никому не навредить… А вот при мне снял. В тот день, когда мы снова встретились в ёнинской темнице, увидев твои голые руки я сразу же понял, что ты хочешь попытаться исправить ошибку. Ты от начала и до конца оставлял себе шанс добить меня. — Ана… — Сону не способен на большее в настоящий момент. Он поджимает губы, пытаясь принять тот факт, что Сонхун ни о чем не забывал. Ещё бы. Но тогда, в отличие от настоящего, у мальчишки не было никаких сомнений в том, то он должен покончить с ним. — Поэтому… У меня никогда не складывалось о тебе впечатления, из-за которого я мог обмануться, — успокаивает ли он этим себя, а не Кима? — Ты ведь в тот день, в темнице, пришёл убить меня? Попытаться ещё раз, потому что не получилось на поле боя. Так вот, — он помогает отстраниться, чтобы обхватить лицо Сону, укладывая большие пальцы, которыми удобнее всего стирать влажные дорожки, по обе стороны его скул, и, с пониманием улыбаясь, произносит: — я никогда не думал, что это будет твоей последней попыткой. Сону прекрасно помнит свои мысли и намерения в прошлом, когда, разозлившись тому, что полководец Анахана единственным выжил на поле боя — собирался покончить с ним во второй раз, но так и не получилось. Ким хранил в себе надежду до последнего, стремясь довершить начатое, и, даже когда изменились их отношения — всё равно сохранил старый импульс. Ему нечем себя оправдывать. — Простите… — Сону, не способному вырваться из мягкости рук, не остаётся ничего, кроме как извиняться. К тому же… Командующий не дурак, чтобы, пройдясь руками по телу младшего ещё в начале ночи, не почувствовать лезвие, а Сону недостаточно опытен и умел, чтобы его скрыть, поэтому и понять, что к чему, было легко — даже понимая, что затевает супруг, полководец специально делал вид, что спит. Хотел узнать, как далеко Ким сможет зайти, и, как и думал — мальчик не прошел и полпути. Пак так же видел, что Соль сомневался перед тем, как его убить — а потому сдаётся перед какими-либо распрями. Сонхун простит ему это оплошность, зная, что счёт всё равно составит «один один». Стремился ли Ким обмануть его? Ну и пусть. Не Сону — тот, кто пытался первым. Они с полководцем стоят друг друга. Как минимум потому, что тем, кто поступил неправильно изначально, был Сонхун: он первым начал все это варево, сказав Джэюну, что нарочно влюбит в себя маленькую смерть. Юн предупреждал его, что это вряд ли закончится чем либо хорошим, и, как и ожидалось, он не ошибся, только вот Пак его все равно не послушал. Поэтому попытки Сону отстоять себя справедливы: — Всё в порядке. Ты же хотел проверить. Я бы тоже так поступил, будь на твоём месте — желал бы разобраться, почему прекратило получаться то, что я умел лучше всего… — он качает головой с толикой иронии, — но вопрос в другом. Что остановило тебя сегодня? Сону нечего на это ответить. А что можно сказать? Всё потому, что само его тело — начиная с отказавшего дара смерти и продолжая обыкновенным онемением руки, когда в ней кинжал — не способно причинить старшему вред, и этого ответа достаточно, чтобы быть уверенным? — Поэтому ничего, — успокаивается, завидев его реакцию, асэец, — ничего страшного. Ты не сможешь сделать этого, даже если хочешь, так что я спокоен. Полководец продолжает сжимать его в объятиях, пытаясь внушить уверенность. — Мне никогда не тягаться с вами физически, — вздыхает Ким, втягивая все скопившееся на кончике носа, — но я не ожидал, что даже…— он чувствует, как трудно проговорить это вслух: — Моя сила никудышна перед вами… На самом деле это не смерть выбрала Сонхуна, а Сону. И поэтому она его не взяла, даже когда ей сотни раз предлагали — она знала о его чувствах, хотя о них не знал он сам. — Нет… — Пак стирает очередную слезинку с щеки, заботливо заправляет волосы за ухо. — Просто когда мы вместе — существует что-то больше неё. Что-то, что можем разделить только мы вдвоём. Если так подумать, они оба ничего не планировали. Так что к чёрту все эти сорвавшиеся намерения. Разве сам Сонхун сильно отличился, разве он был честен, когда пытался использовать Соля? В тёмном коридоре спасал от чистого сердца, но объяснял себе, что подумал головой. А потом всё равно влюбился. — Но то, что вас не могу убить я, не значит, что не смогут… Другие, — Ким хочет сказать вслух обо всех, кто собирается вокруг с целью затеять заговор, но к собственному ужасу его голосу не хватает сил, а уму смелости собрать необходимое в кучу. — Мне страшно, что вы… Сону страшно потерять его, но в той же мере страшно стать человеком, из-за которого не удастся спасти Ёнин. А Пак вопреки всему относится к собственной жизни проще, чем должен, словно за неё не цепляется: — Если мне суждено умереть — я умру. Эти слова делают только хуже, заставляя Кима окончательно посыпаться, уткнувшись в обнажённую кожу старшего не только двумя ладошками, упирающимися в грудь, но и лбом — как в спасательный круг, и, на его счастье, полководец дает ему столь необходимое спасение. — Всё хорошо, всё хорошо, — гладит старший его по голове, — ты мне не навредишь… А это самое главное. Сону может делать всё, что угодно, но Пак продолжит выбирать только его. Может, на начальном этапе он бы не спустил это с рук столь просто, но не теперь. Они зашли слишком далеко. И Сонхун чувствует, что ничтожно слаб перед этой привязанностью. — Я так виноват перед вами… — Не виноват. Ты подарил мне ощущение любви, пусть и сквозь тернии, так за что тебя винить? Разбудил то, что в нём уже давно было, но сидело тихо, не поднимая головы. — Это чувство, которое никогда не предназначалось для такого, как я… — у опустившего голову и руки Сону едва ли остаются силы, чтобы продолжать отрицать. Но Сонхун кладёт ладонь на его солнечное сплетение, придавая своим словам ещё больше значения: — Но ты из него состоял. И до конца жизни этого будет более чем достаточно. Сону не приучен любить кого-то ещё, кого-то кроме Ана. Так что пусть этот чертов Чонвон убьет сам себя. «Он умрет как бессмертный, а продолжит жить как смертный» — вот, что говорил матиец, когда настаивал на то, что Ана нужно лишить дара смерти. Обнимающий старшего Сону пачкает щеку о небольшую свежую ранку на груди, накануне оставленной кончиком кинжала: кровь смешивается с влагой на собственном лице. И, пока заметивший это старший стирает разводы с кимовой кожи, а Сону задирает голову повыше, любуясь его ликом в освещении луны, до Кима наконец-то доходит. После этих прикосновений и даже прощения, пришедшего вслед за тем, за что прощать не понято совсем — сомнений, что Сону, любят, не остаётся. Ким, как единственный, кто способен его убить, потому как великое чувство обходит любую силу госари. А бессмертие, которым Сонхуна на словах «наделил» Чонвон… Осознание постепенно начинает нагонять. Все носители силы имеют ускоренную регенерацию, но кровь на груди Сонхуна, поскольку ранка свежая, продолжает потихоньку проступать, не сворачиваясь со скоростью света. Это можно было бы списать на то, что Сону, как его возлюбленный — единственный, кто может пройти барьер и нанести ему вред, но только что Сонхун сам напоролся на нож. Не Ким ранил его, а значит порез, как для кожи бессмертного, должен был бы быстро затянуться. А кровь, пусть её мало, идет. Слёзы в уголках кимовых глаз начинают засыхать быстрее, заставляя печаль и чувства стыда смениться на постепенно приходящий шок. Что, если Чонвон специально его запутал? Оживление Нишимуры было частью манипуляции, а потом, спустя время, он бы не стал возвращать Сонхуна к жизни? И то, что у Кима сегодня не получилось ему отплатить — это огромные везение? Сону хотел сделать это ради Сонхуна, но в итоге не смог. Не сможет и впредь, и поэтому, наверное, нет никакого смысла рассчитывать на сделку с этим мутным матийцем. Непонятно, чего он хочет от Сону и от Ёнина, но Ким больше не считает нужным, что должен свернуть саму нору Макхаму, чтобы его прикрыть. Сегодня Сону практически допустил худшую в жизни ошибку. Ошибка есть ошибка, но хуже любой другой — замеченная, а вовремя не исправленная. С осознанием об этом некогда растерянный нрав Сону обретает стержень, и он, стремясь сделать хоть что-то во благо, а не во вред, решительно поднимает веки, чтобы озвучить куда более собранное: — Во дворце слишком много людей, которые хотят вашей смерти, Ана… — ищет он поддержки в глазах любимого. — Понимаю, что так было всегда, но сейчас всё стало куда серьёзнее… — Откуда тебе знать? — не понимает Сонхун, продолжающий греть успокоившегося юношу у себя на груди. — Мне сказали сделать это… — кивает Ким в сторону не использованного по назначению оружия. — Я… Я принял это решение не сам… Облака плывут над городом как никогда медленно, но каждое дуновение ветра, приходящее из окна с ночным сквозняком, подсказывает, что времени что либо исправлять совсем не остается. И дело не в том, что Сону безобразно оправдывается — он не против, если его никогда не простят, потому что знает, что не заслуживает прощения, но. Он не хочет, чтобы Ана продолжал жить в неведении. Пак ожидает подвоха не от тех людей, от которых следовало бы. И то, что он не знаком с Чонвоном, лишь усложняет эти обстоятельства — кто знает, кого ещё на свою сторону мог перетянуть этот неуловимый мальчишка? Борьба с ним приравнена к борьбе с невидимым противником, за которым Сонхуну никогда не угнаться, потому как матиец, в отличие от Рики, который буквально кричит о своём присутствии, на рожон лезть не склонен — он действует с холодной головой, не напрямую, а потому не может столь легко попасться. Сону плохо знает Вона и не может сказать, что возненавидел его после случившегося — скорее начал немного лучше понимать, что он такое, и что этому доверять точно не стоит. Но бояться тоже больше нельзя. Надо что-то предпринять, а не трястись в углу темной комнаты в одиночку. Мальчишка с Матэ не располагает разрушительной силой или крепкой физиологией, но он настолько умен, что половина успеха зависит даже не от него, а от всех тех пешек, что он подвязал друг к другу — люди, затянутые в этот вихрь обмана и путаницы, сами приведут его к желанному результату. И таким образом слуге даже не придется марать руки, ведь он использует чужие, верно? И откуда столько ума в кимовом ровеснике? Все строение тактики Вона посыплется только в случае, если он допустит ошибку или случится что-то непредсказуемое — остальное же он учел блистательно точно. — Кто сказал? — тон голоса Сонхуна заметно меняется. Если бы Сону знал о том, что Вон сотрудничает с Нишимурой, а не что тот воскресил его просто по накатанной, в качестве одолжения — он бы сдал с потрохами и наемника. Но, поскольку матиец всё продумал — Ким этого не понял. О самом матийце приходится говорить размыто, потому как тот, скорее всего, уже далеко: — Этого человека больше здесь нет, — предполагает Сону, — но, Ана, я боюсь, что могут быть другие, кто с ним связан… Точнее, нет… Я точно уверен, что этих людей достаточно вокруг нас. — О ком ты? Он анаханец? — Вы не знаете его лично. — Ты уверен? — Более чем. Вряд ли они с Чонвоном могли познакомиться на Матэ, даже если Пак там бывал, правильно же? Нет смысла пытаться описать его, да и Сону не хочет, чтобы старший вступил в конфликт с человеком, у которого настолько большая поддержка — как бы окружающие ни были верны Ану, он всего лишь человек, а Вон… Пускай не может применить силу на благо себе, ею он может помочь другим. Вон способен исполнить их самые страстные желания — о жизни и о блестящем здоровье. Это даже сильнее, чем сила смерти, потому что он… Он как Бог. И как бы матиец ни жаловался на бесполезность своего дара, в его руках он разрушительнее любой силы смерти. — Поэтому можете ли вы выполнить… Всего лишь одно моё желание? — Какое, Сону? Ким поджимает губы, пытаясь скрыть в них всю дрожь, которая становится особенно сильной, когда он понимает, что должен сказать это: — Уезжайте. — Я уже отсутствовал в течении пары дней, — говорит он о том времени, что провёл с Сону в Инанне, — и не могу так часто отлынивать от военных сборов. Меня не поймут, особенно в преддверии… — Речь идёт не о масштабах пары дней, — отрицательно качает головой Соль, — а о неделях и месяцах. — А как же война? Кто будет выступать на стороне твоих интересов, если меня не будет?.. — Лучше вам больше не принимать в ней никакого участия. Теперь мой главный интерес… — отводит глаза Сону. — Это сохранность вашей жизни. Все здорово переворачивается в голове после того, как ложь Вона оказывается раскрыта. Лекарь не уверен, чего матиец добивается на самом деле, но Ян желает смерти командующего. И пока он существует, верится, что все, на что напорется Сонхун, пытаясь соблюсти интересы обеих стран — это мясорубка. И Сону, как любящий супруг, больше не может требовать от Пака целого мира, как и его сохранения. Это больше, чем способен и вообще должен вынести один человек. Приоритеты резко и жестко меняются, и теперь все, чего хочет Сону — вырвать полководца из этого порочного круга. Ким не хочет войны, но если все сложится самым худшим из возможных образом, то пусть Сонхун в этом не участвует: ни там, ни здесь. Выражение лица полководца заметно бледнеет, когда он начинает понимать, к чему клонит мальчишка, но вместо того, чтобы поправлять того и отказываться от его слов, старший спрашивает только: — Куда? Судя по Чонвону — ради своих интересов этот целеустремлённый малый дойдёт до самой преисподней, если то понадобится, а потому сопротивляться ему напрямую себя дороже. С ним и его нравом, а так же тем гневом, что он в себе носит, как житель павшей Матии — нет достойных тягаться: ни Ану, ни самому лекарю не стоит иметь с ним дело. Рики, к примеру, по-своему силён, но его физическая выносливость и изворотливость проигрывает смекалке Чонвона. Самое мудрое решение, которое можно принять — это сделать вид, что играешь по его правилам, а не сопротивляться в открытую. До тех пор, пока Вон не видит проблемы, он не возьмётся её решать. Соль крепко сжимает ладони в кулаки, не веря в то, что сам просит Ана об этом, но в ходе диалога ещё сильнее понимает. Если хочет сохранить ему и себе жизнь (не умея воскрешать), если желает однажды всё-таки застать тот день, когда они вместе уедут в Тэгаю, навсегда покинув Анаху, — выслать его как можно дальше отсюда всеми правдами и неправдами… Окажется самым верным решением. — Как можно дальше… За пределы Асэ. Сону хочет дожить до их совместного будущего и увидеть его счастливым, без обмана и войн, а потому, если следующая встреча состоится, скажет Чонвону о том, что выполнил свою часть уговора — мол, покончил с командующим Анахана; а Сонхун в подтверждение этому пропадёт на время, никому ничего не сказав. Это несправедливо по отношению ко всем наработкам и стремлению сохранить свой статус командира… Но он будет живым. Ким помнит продолжение их диалога размыто, потому как Пак даёт обещание, что выполнит его просьбу — а дальше, сбитый волной временного спокойствия, Сонхун снова закапывается носом в сгиб кимовой шеи, а Сону тонет в его руках. Всё-таки его слова, сказанные на пороге о том, что сна ни в одном глазу — не были такой уж ложью. В таком напряжении мальчик никак не мог нормально сомкнуть век, но теперь, когда они поговорили по-честному, а старший на него не злится, нечто тарабанящее по ту сторону рёбер наконец успокаивается. Пока они успокаивают друг друга волнами нежности, наблюдающий за столь странной сценой от начала и до конца зрачок, блеск которого сливается с блеском замочной скважины, сужается. «Продолжай наблюдать за ним, Хансыль» Парень, поняв, что увидел главное — спешит сорваться и что есть силы бежать, чтобы покинуть место подле покоев командующего незамеченным. А пока тот направляется доносить увиденное тому, кто не спит в такое время — ещё ни о чём не подозревающему Киму, уснувшему уткнувшимся в обнажённое сонхуново плечо, снится сон. Как никогда эти виды напоминают ему о родном доме. Особенно, когда он, стоя в центре белого поля в окружении леса, видит, как с неба сыплется тысяча снежинок, и как они тают на разогретом в чужой крови кинжале, которого достигают тягуче медленно. Мир словно погружается в замедленное движение. Две тени перебегают с места на место, теряясь меж крон тонких пятнистых деревьев, и все их движения больше напоминают танец с избеганием атак, чем серьезное сражение: не ритуальный, а какой-то неизвестный Сону, вот только видение пролитой крови на не смертельных ранах снова и снова возвращает его в странную тревогу — осознание того, что все серьезно, пускай друг против друга выступает двое безликих воинов. Себя, третьего в этом пустом лесу, он не чувствует участником событий — лишь наблюдателем, которого, казалось бы, не видят две темные тени. Будто здесь Сону быть изначально не должен, а сам он призрак или же перенос души из другого времени и пространства. Где он? Снег укрывает пустыню до остатка, словно пуховым одеялом, а такое он уже видел, но уж точно не среди дюн песка. Это какое-то другое место? Оно тихое, пустынное, здесь дуют северные ветра — но это точно не Ёуу. Здесь нет хижин и, за исключением неловко оглядывающегося, по-смешному легко одетого Сону, изо рта которого выходит густой слой пара, здесь нет ни единой снежной лисицы. А он даже не помнит, как сюда попал и куда держал путь изначально — вряд ли обратно на Эсэ. Странно, но мороз не ощутим ни капли. Сону понимает, что топчется в снегу совершенно босым, но, почему-то, не чувствует холода — пятки и кончики пальцев заметно розовеют, но он даже не проваливается в лунки, ведь белое полотно под ними не таит. Какая небылица… Сразу заставляет понять, что все не по-настоящему. Но опустивший голову, чтобы рассмотреть очередной сугроб, Сону видит неподалеку от себя небольшое углубление — к нему и направляется. Чтобы, в итоге, обнаружить брошенный в центре заснеженной поляны крестик. Недолго подумав, мальчик присаживается на колени и пытается поднять его в руки, но в следующий же миг обжигается и громко айкает, отскакивая. Разве это… Не тот самый, который он частенько видел на шее у командующего до тех самых пор, пока он его демонстративно не снял? Деревянный кулон начинает сиять, оставаясь лежать в снегу, точно велит больше не приближаться — просит вернуть себя владельцу. Молит об этом снежную бурю, а не Сону. Лезвия же где-то поблизости перебивают беззвучность снегопада и звуки от едва слышных кимовых шагов. Он пытается догнать две ускользающие тени, кинжалы которых блестят от того, под какими углами их подбрасывают в воздухе, почему-то не целясь покончить с целью мгновенно. Лишь в самом конце видения, во всём этом наборе движений на белом фоне, зрачки Сону цепляются за в миг проявившиеся более четкими, знакомые ему тёмные черты. Потому что видит там своего анаханца. Он не один, но никого, кроме него, Сону узнать не в силах. Мальчик знает, что воин этого не произносит, пока участвует в поединке, но, почему-то, слышит, как где-то на задворках сознания звучит: — Пойми. Для меня нет ничего важнее моей страны и… — Даже я?.. — Нет, — качает он головой, — ты… Важнее. Сону набирает полные легкие морозного воздуха, об ощущении которого уже было успел позабыть, но не успевает прокричать ничего воину вслед — изо рта выходит только куча пара, согревавшего его легкие. В миг всё снова начинает белеть — до тех самых пор, пока не заставляет Кима ослепнуть, навсегда выбрасывая из воспоминаний о будущем. Снится ли это в знак того, что Пак сдержит обещание? Если там был командующий, значит это автоматически где-то на Асэ — Сону хочется верить. А снег… Да ещё и в Анахане, где место есть только вечному лету — зною и раскалённому песку… Просыпаясь в середине странного видения, который удается счесть не больше, чем глупым сном (ведь где пустыня, а где снег?), рядом с собой Сону, к собственному счастью, находит всё так же Сонхуна. Тот просыпается в то же время от сильного кашля и тянется к воде, чтобы смочить горло. Спросоньи Сону плохо соображает, а потому его, сонного, кидает в странный тремор. — С-Сонхун… — шепчет младший, протягивая руку до середины простыни, ту сминая. — Это… Из-за меня? Потому что… Что, если сила действует и на него — просто не так быстро, как на всех остальных?.. А никакого иммунитета не существует. Сону страшно, что однажды он всё-таки доведет полководца до могилы... В особенности после увиденного сна, Сону почему-то чувствует, как сердце уходит в пятки. Каждый раз когда старший кашляет, ему и так неспокойно, но иногда ему вовсе сдается, что снятый Сонхуном в знак доверия крестик был настоящим защитником, а всё остальное — наносное, и однажды сила смерти доберётся к командующему. Пак делает пару глотков и возвращается к Киму, в тепло. И говорит лишь: — Ты не сможешь навредить мне, всё порядке… — проявляя терпение к чужой растерянности. — Это просто сквозняк и усталость. Сону немного успокаивается, когда его гладят по голове, и некогда резко вздымающаяся грудь оседает до равномерного дыхания. Чуть прояснившееся сознание дарит облегчение и позволяет поделиться со старшим тем, что он видел, как сном, а не предсказанием: — Мне снился сон, — сквозь бредовость сновидения шепчет ему Сону с толикой волнения, когда его возвращают в объятия: Сонхун утыкается подбородком в его макушку, прижимая маленькое тело к своей ныне перебинтованной груди, — где вы танцуете с кинжалами в снегу. — Это же хорошо, — заключает полководец, — значит, доживём до зимы. «Но ведь в вашей стране не бывает снега, он есть только в Ёнине» — мальчику кажется, что он произносит это вслух, но к тому моменту он уже плохо отличается озвученное и не. Однако это правда хороший знак; в слова Сонхуна хочется верить. Да и если подумать самому, то как было бы здорово, когда всё закончится, встретиться за пределами Анахана, где-нибудь, где есть четыре сезона. И, подгадав с правильным, растаять первым снегом на его губах. Сону улыбается этой мысли напоследок — прежде, чем снова начать сопеть. Почти сразу по возвращению в мир Морфея его встречает очередные снежное видение — только на этот раз он оказывается в знакомых местах; словно настолько сильно соскучился не по самому Ёнину, а по своей настоящей родине, Ёуу, что воспоминания о тех белых пейзажах не оставляют белую лисичку в покое. Если бы они смогли отстроить старое… Была ли бы нужда искать себе место на неизведанных землях? Почему-то окутывающие его сновидения заставляют чувствовать себя в полубодрости — поверхностными. Сквозь сон он едва ли может разобрать звуки скрипа двери, и как проваливается в знакомые кадры, которые доводилось видеть и переживать на себе в прошлом. На улице снова метет, а на земле нет ни одного не заснеженного участка, куча деревянных хижин вокруг и лес из высоких, густо посаженных деревьев — нет сомнений, что это деревня снежных лисиц. Но отныне Сону не наблюдать посреди белого поля, а… Тот, кто чувствует на себе.

Один миг, один звон, но никаких миганий в глазах — только полная мгла.

Всё кружится, а когда ребёнка, чудом не потерявшего сознание с первого раза, но жутко шатающегося, отрывают от края кровати, последнее, что мальчишка видит в своём родном доме через раз, потому что зрение возвращается вновь, мутнея, и всё повторяется — капли крови, оставшиеся на белых простынях.

Ночь проходит, но не успевает смениться ярким рассветом — за окном серость и безликий фон, на котором пока ещё не появилось солнца. Объятия старшего оказываются менее ощутимы, и несложно сделать вывод, что покои он покидает первым — уходит на полигон рано утром, не пробуждая и не прогоняя Сону. Потому что хочет, чтобы тот отдохнул подольше после пережитых волнений. Несмотря на страшные кадры из прошлого, у оставшегося досыпать часы Кима есть силы только продолжить изнеженно кутаться в тепле, как свернувшаяся в клубок маленькая личинка, собравшаяся стать бабочкой; но по каким-то причинам не имеющая достаточно удачи, чтобы до этого момента дожить. Пальчики сжимаются на приятной телу ткани — всё вокруг пахнет по-родному. Сонхуном. А уже в следующий момент это самое одеяло вырывают из не успевших ухватиться за него покрепче рук — грубо отнимают от тела, как и множество лет назад, когда он в последний раз нежился в отчем доме. Но Сону не просыпается сразу.

В тело ударяет страх и адреналин, когда он слышит мужские голоса у самого уха, а руки сильнее и куда грубее сжимаются на его щиколотках и запястьях, пока их оба обладателя приговаривают:

— Хватай за обе ноги! Держи его крепче!

— Хватайте за покрытые одеждой участки! Главное не касаться к голой коже!

— Знаю, он будет брыкаться.

— Он будет сопротивляться. Надо же, какой реалистичный кошмар — из всех, что Сону доводилось видеть, этот самый впечатляющий, ведь множится словно в нескольких временах одновременно, и нежеланные прикосновения ощущаются настоящими. Жаль, что на место снов о снеге снова пришел кошмар, но Сону верит, что ему достаточно только проснуться.

Эти брызги, подобно краске, могли упасть на белый снег точно так же, как падают на пол сейчас. «Надо же», — думается Сону в лёгком восхищении при виде крови, но восхищение длится не долго, ибо. Это волокут не забитое животное и не молящийся над его телом с благодарностью богам охотник.

Это волокут Сону, и он истошно кричит.

Но в какой-то момент крик, начавшийся во сне, прорывается наружу — сквозь параллельный мир, продолжаясь и наяву. В ужасе, очнувшийся от кошмара юноша открывает глаза в момент, когда на его голову натягивают мешок из-под сухофруктов; огромный, беспросветно тёмный. Однако на этом ничего не заканчивается. Где-то в прошлом маленький Сону, которого силой утягивают из собственной кровати на лютый мороз, полуголым, разрывается не настолько пронзающим криком, как сейчас, когда ему чуть за двадцать. Со временем многое меняется. Но мысль о «я не хочу, чтобы всё заканчивалось вот так» — всегда остаётся прежней. Заталкивая в дополнительную полую ткань явно с целью избежать контакта с вредоносной кожей, мальчишку воруют прямо из кровати полководца. Из кровати, которая некогда казалась безопасным местом — закидывают себе на спину и куда-то волокут. Скорее всего, человек, который за всем этим стоит, в курсе о том, что Сону опасен, когда не связан и не покрыт. Но чем всё это закончится и, главное, куда его несут, если он по-прежнему находится на территории Анахана — Ким не имеет ни малейшего понятия.