ventus est convalescens : ветер становится сильнее
30 ноября 2024 г., 18:24
Растянутый мешок, некогда предназначавшийся для овощей и сухофруктов, продолжает дёргаться из стороны в сторону, пока его куда-то тащат двое мужчин, не успевшие покинуть территорию дворца Анахи.
Стремятся сделать именно это, а дальше ждут ни то подвалы темницы, ни то прочие места для содержания в неволе. Сону будут пытать, выбивая из него какую-то правду, или же сразу убьют, отомстив за свои перешагнутые варварские нравы? Пускай на данный момент движения Кима ограничены, мальчишка не позволяет себе потерять ни сознания, ни самообладания — берёт себя в руки, чтобы в любой момент, как ему выдастся возможность избавиться от мешка, напасть.
Он весит меньше, чем кажется на первый взгляд, а потому его мог бы спокойно нести на себе и один мужчина, только вот кому-то из них нужно придерживать сзади, чтобы пленник не вырвался. Так пятки и не касаются пола, пока Сону, прямо как десяток лет назад, куда-то волокут малознакомые мужчины. В голосе одного из них он едва узнаёт того лысого средних лет, который клеился к нему во время бала, когда Ким был вдалеке от занятого Сонхуна и сильно переживал по этому поводу; умеют же старые уроды выбирать подходящее для своего выхода время, когда самому не отбиться, а защитить некому. Что тогда на пустынной улице, что теперь в пустых покоях…
Все они одинаковые, Сону знает, а потому не хочет иметь с ними ничего общего. Только вот этот, вроде как, приятель организатора, а значит особенно упорный. Что он снова делает рядом, и почему забрал мальчика из покоев командира? Неужто кто-то ему приказал? И следил ли он за ними? А за Сону? Что, если он уже давно ждал подходящего момента? Узнал ли то, о чем не должен был? Учитывая, что у него точно есть личные интересы… Предчувствие отвратительное. Ещё в первую их встречу было очевидно, что мальчишка приглянулся мужчине совсем не в роли товарища или младшего брата.
Это отвратительно.
— Он маленький и лёгкий, — хохоча, приговаривает приятель Экофа, явно наслаждаясь тем, что хотя бы таким образом взаимодействует с пленником, чью кожу пока что прячет мешок. — Давно не видел таких. Наверняка он создан не для тяжелой работы.
До тех пор, пока от его говора успевает стошнить, эти отвратительные намёки прерывает голос второго, совсем неизвестного:
— Помалкивай и сильно не расслабляйся. По словам старшего, он не такой уж и безопасный, каким выглядит.
— Даже с завязанными руками? — с разочарованием вздыхает лысый.
— Или можно же просто оставить часть тела связанной, а юбку спустить? — предлагает третий голос.
— Обидно прятать от себя такое лицо, — отрицательно качает головой приятель Экофа, не принимая предложение коллеги.
Понятно, почему он так жаждет этого, не размениваясь на мелочи — не своё получит хоть силой, потому что в нормальных обстоятельствах, даже не имей мальчик дара, но имей минимальные человеческие права, у этого мужлана никогда бы не было ни шанса возлечь с ним в одной постели.
И, признаться, вне зависимости от внешних данных и возраста, для Сону противны все мужчины, которые не его командующий — их повадки, их привычки и даже природный запах.
— Но если у тебя что-то с ним и будет, — вставляет свои пять золотых один из сопровождающих мешок людей, — вряд ли тебе это понравится.
— Успокойтесь оба, — влезает главный из них. — Мы здесь не за развлечениями, а за хорошо выполненное дело всё равно полагается награда, так что сосредоточтесь. Сделаем всё необходимое и, если останется время, — обращается он к лысому, — продолжишь так, как хотел.
А до тех пор они обязаны донести Кима к другим людям, чтобы те решили, что делать с ним в первую очередь.
На деле ни мешок, ни необходимость куда-то его нести — не были бы помехой. Если бы не сила Сону, этот мужчина мог бы сразу осуществить всё, что хотел, когда его впервые увидел. И если бы в детстве это было трагедией, то в свои двадцать Ким бы подобного не позволил — смертью или чем-то ещё… Выколол бы обидчику глаза одними своими ногтями, ведь теперь Сону защищает не только телесную неприкосновенность, но и свою верность Сонхуну; что бы ни происходило, он больше не может позволить себе быть слабым и позволять хоть кому-то, кто не супруг, к себе прикасаться. Пак останется не первым, но обязательно последним, для кого Ким раскроет объятия.
Стоит только дождаться, пока его вынут из этой ткани. Пока ещё он сдерживается, пытаясь оценивать ситуацию, чтобы не сделать всё хуже, но если к нему потянет руки — пусть все пинают на себя; Сону больше не будет задумываться ни о каких последствиях. Хотя кто знает, зачем они его украли? Может, его несут не раздевать, а сбрасывать со скалы прямо в таком виде, и он сам не поймёт, как его не станет? Надеждой питает только мысль о том, что Ана бы этого не допустил, потому что Пак защищал его даже тогда, когда они ещё не были супругами, и продолжил бы, даже если бы никакого статуса кроме «враги» на них бы не осталось.
Но надежда надеждой, а если командующий далеко — на что ему ещё опираться, кроме как на собственную смекалку? Надо что-то придумать.
Пока что Сону понятия не имеет, куда его волокут, но внутри огромного мешка, в который он влезает (оказываясь затолкнутым) с запасом, отвратительно пахнет пылью и чем-то испорченным на жаре, отчего аж сжимаются лёгкие. Вряд ли его похитили, чтобы просто поговорить, так ещё и не из собственной постели… Наверняка выслеживали и специально поджидали момента, пока полководец оставит его одного. Ким верит, что, закуси со всей силы свой палец, мог бы спокойно распространить силу и за его пределы, но до последнего держится — его питает прежняя мысль об обещании, данном Ану. Нужно дождаться, пока ситуация не дойдет до крайности.
Что Ким будет делать, если убьёт куда большее количество жителей этого дворца, чем должен? Жаль, что он, кажется, добрее, чем того заслуживают похитившие его люди, и потому непонятно чего ждёт.
В конце концов, трое мужчин куда-то добираются, не успевая покинуть дворец, но спускаясь на нижние этажи. Их встречает кто-то четвертый — и так связанного передают особенно высокому воину. Тот перекидывает Сону через плечо, как мешок с картошкой держа завязь двумя руками и, специально, с целью оказаться на виду у всех в особо людной части дворца, заворачивает за угол. Рики уж точно не настроен скрываться — скорее делает так, чтобы его и Сону поскорее заметили.
Неподалёку отсюда находится военный полигон, из которого туда сюда ходят в кабинеты высокопоставленных лиц, а ниже по спуску хранилище с оружием. Ещё ближе купальня и отсек, где слуги занимаются дворцовыми обязанностями и хранят необходимые для уборки вещи — здесь, на нулевых этажах, всегда куча разного народа, как на проходном дворе.
Скопление толпы не заставит себя долго ждать.
Сону пока ещё не совсем сдавшийся, а потому, ощущая метушню, ещё как-то пытается звать на помощь. Рики же беспристрастно следует вперёд по коридору, холодно игнорируя загнанное битьё о свою спину, и всё от свисающего с неё мешка. Ему лишь бы посеять шум: увы, так и задумывалось — сначала на звук сбегаются бывшие поблизости воины, чтобы посмотреть, что происходит, но видят лишь шагающего по центру коридора Нишимуру. На его лице нет ничего, кроме абсолютной уверенности в своей правоте и сжатого в кулак некого нетерпения: в одном оно, во втором — связь мешка, который он держит одной рукой, перенося основной вес на плечо. Мешок тяжелеет, когда брыкается, но не страшно.
Особенное наслаждение Рики получает от осознания, что с минуты на минуту по зову коллег с полигона прибежит ещё и Ана Шу.
А вот тогда начнётся самое интересное.
Зеваки быстро собираются вокруг, и в основном это воины и советники — обыкновенная прислуга не рискует выходить на громкие звуки. У всех безоружных, запомнивших, как страшен О Шу в гневе, и знающих о том, как часто после таких фееричных начал по всему дворцу начинает летать мебель — прятаться вошло в привычку, как у подзаборных крыс. Даже у скорпионов нет желания скрываться, когда видят человеческие ноги; они-то сразу жалят. Воины в этом плане лучше: один сказал другому, другой третьему — так и собирается целый бесстрашный легион, чтобы поглазеть, но всё равно не пытаться останавливать. Останавливать головореза себя дороже.
Рики, даже пока без своего оружия, всё равно выше по званию их всех вместе взятых. И в конце света они с Аном останутся только вдвоём, как единственное дуо, которое может поравняться друг с другом — и навыками, и ростом. Нишимура не завышенного мнения о себе, просто это справедливо в его случае.
С течением минут за спинами воинов всё-таки мелькают лики перепуганных служанок и даже прочее наполнение дворца — все привыкли к выходкам наёмника, но мешок… Это что-то новое. Наверняка другие считают, что О Шу снова взялся за старое, начав сходить с ума, и что только полководец сумеет его остановить, но на это содеянное и рассчитывалось. Нишимуре как раз очень надо, чтобы здесь оказался командующий, а головорез в конце всего, показав им, кто в мешке за его спиной, и как к нему относится Ана — очистил бы свою репутацию раз и навсегда.
Люди наконец поймут, в чём была причина его негодования, о которой он не мог никому поведать. Ах, за исключением организатора гладиаторских боёв.
Экоф сильно помог.
Рики рассказывал ему не всё, но делал акцент на части про то, что Ким соблазнил полководца, став его ахиллесовой пятой, и мужчина согласился, признавая, что первостепенная задача — избавиться от пленника, ведь за ним может устремиться и Ана. В зависимости от того, насколько, конечно, мальчишка ему дорог. Любой ценой и любым способом — он первая жертва.
«Тебе не стоит суетиться — прояви выдержку. Дождись, пока он оступится, и подставь его. Это будет проще простого, учитывая, что помимо полководца его некому защищать».
Да, за Ана Шу заступятся многие, а за его мальчишку — никто, кроме него самого. Поэтому Нишимура так тщательно наблюдал за слабым звеном прежде, чем наброситься. Это не было сложной задачей, ибо изначально он сделал бы всё, чтобы подвинуть Сону со столь укромно местечка — пригрелся же под боком влиятельного человека, ничего из себя не представляя. К моменту зарождения плана Ким уже был выбит из колеи, а потому, на днях снова найдя себя стоящим в жалкой комнатушке оруженосца, Нишимура напряг мальчишку с этим:
— Продолжай за ним следить, Хансыль.
Нишимура не золотая рыбка, его память не составляет всего двенадцать секунд, — и он не забывал ничего из того, что происходило в относительно недалёком прошлом. Он помнит о том, что за человек Экоф, и в здравом бы уме ни за что не пошёл на сотрудничество с ним, но.
Согласился на это только ради Чонвона — сделал всё, чтобы поскорее его увидеть, а для этого надо прийти на Эсэ с армией. В этом-то Экоф сможет ему помочь, ведь сумеет соблюсти свои собственные интересы.
А они для него всегда превыше всего.
«У меня, знаешь ли, более чем серьёзные намерения, и, как вижу, у тебя тоже. Я собираюсь свергнуть короля и захватить власть, после чего пойду к Ёнину на Эсэ с войной — поэтому мне не нужны ни король, ни Ана Шу. Но от хорошего воина я бы не отказался. Если хочешь жить и продолжать поглощать чужую жизнь, присоединяйся к победителям. Обещаю, что это будет самое крупное нападение в истории, потому что, как только получу полную власть, я направлю на другую сторону реки всю существующую армию Асэ».
Звучало воодушевляюще, и Рики такое положение вещей точно понравилось бы.
«А если ты останешься на моей стороне — станешь в её главе»
Тогда он придёт к Чонвону, будучи кем-то, а не просто приставкой, и старший будет им гордиться. Это более чем возможная к выполнению задача. И кто сказал, что Нишимура будет рвать себе жилы, чтобы быть на стороне Экофа до конца? Нет же, это продолжится только до тех пор, пока наёмнику выгодно. До поры до времени Рики будет помогать организатору взаимно, а когда поймёт, что это больше не необходимость, сам же и прикончит его — Рики и сейчас всё время держит руку на пульсе.
Экоф пару раз будто намеренно обращался к нему по имени, что было неуместно, но согласившемуся на его условия Нишимуре пришлось пропустить это мимо ушей. Рики был приближенным Ана, а вот организатор — стоял ближе к королю, и они могли вести манипуляции каждый со своей стороны. Это было удобно, это же — организовало возможность провернуть всё сегодня.
Наёмник не дурак, и он прекрасно понимает, что всецело полагаться на Экофа, как и доверять ему — сродни самоубийству, однако теперь он не может полноценно верить и самому Ану. Где бы ни был, теперь всюду придётся быть начеку, выбирая только взаимовыгодные условия. Обращаться в этом дворце больше не к кому, да и плевать на конкретику, когда есть цель, которая может быть общей с самыми разными людьми — начало войны в их случае. А потому двое власть имущих мужчин становятся на разные бока весов.
Отныне Ники не должен служить кому-либо — стоит задача добиться собственных целей, и, так или иначе, прийти к более прочной власти. Такой, которая позволит ему решать самому, а для этого вовсе необязательно лишать Ана Шу жизни. Честно, именно его смерти после всего того, что они пережили вместе, Ники бы и не хотел, однако теперь придётся ориентироваться по ситуации.
Раз есть возможность, он хочет выкрутить всё так, чтобы Ана сдал свой пост и ушёл по собственному желанию — вынудить, но не убить.
Раньше привыкший рубить с горяча Нишимура не имел привычки глубоко о чём-то задумываться, но теперь, на пути к взрослению, проявляет более холодный нрав. Идёт обходным путём, потому что, порой, медленный — самый быстрый.
«Пытавшийся совершить покушение на командующего, мальчишка нагло рыдает у него на груди, а командующий ничего с этим не делает. У него наверняка затуманен разум; все странности и беды от ёнинского пленника» — именно то, как трактует увиденное Хансыль, прямо посреди ночи передавая обо всём этом Нишимуре, включая в свой рассказ их очередное примирение и проведённую вместе ночь.
— Ты точно видел, что мальчишка пытается убить его?
— Да, он держал нож и плакал.
— А командующий что?
— Вытирал его слёзы.
Грёбаное сумасшествие.
Всех друзей Рики, кочевников, после покушения полководец прикончил, а самому Нишимуре повезло, потому что он поменял решение в последний момент и сам помог Ану. Но спустя годы ёнинский пленник точно так же, как и друзья кочевники, был готов убить полководца в собственной постели, и убил бы, если бы Пак не проснулся в последний миг — так чем этот мальчишка заслужил к себе другое, столь снисходительное отношение? Кочевники из племени Рики заслуживали жизни меньше? Или же это просто шлюхам всё простительно?
Можно было бы снова впустую разозлиться, но на этот раз Рики решает действовать. Наёмник, казалось бы, только этого и ждал, ибо благодаря услышанному у него появляется неоспоримое основание окрестить мальчишку угрозой — здесь и покушение, и свидетель в придачу, поэтому ничего с этим Ана не поделает. Не сможет его защитить.
Хансыль видел покушение ёнинца на Пака, а Рики пережил его на себе.
Сону продолжает биться загнанной птицей в мешке, обвязанном стальными цепями, и ничего не может с этим поделать — только и надрывает голос, прося о помощи. Ах, как забавно — на анаханском. С этим ужасным, режущий уши эсэйским акцентом.
И вот, пробираясь сквозь лес из расступившихся подчинённых, чтобы добраться до центра, в длинный коридор наконец подоспевает командующий, которого выдернули с поля боя посреди тренировки; сказав, что во дворце творится что-то странное — демонстративное похищение, только вот кого, неясно. Если бы Нишимура хотел сделать это тихо и незаметно, он бы сделал.
Однако наёмник специально напрашивается на внимание, а в криках, доносящихся из-под толстой ткани, Сонхуну удаётся узнать знакомую тональность, и, застывший, видя, как нагло Нишимура проходит с двигающимся в мешке телом прямо мимо него, произносит сначала тихо:
— О Шу.
Однако наёмник игнорирует его, продолжая свой широкий шаг куда-то в противоположную сторону.
— О Шу! — и нога приставляется к ноге только со второго оклика, когда Сонхун повышает голос; этого же Ники и добивался — чтобы старший проявил хоть какие-то эмоции. Только вот оборачиваться он не спешит, словно ждёт отдельного приглашения.
Что, наконец Сонхуну стало страшно? Только в момент, когда во дворце впервые за столько лет появился кто-то, кого не хочется потерять?
— Что такое, командующий? — едва ли скрывает улыбку на острых кончиках пухлых губ кочевник, стоящий к старшему спиной.
И как всегда брюнет держит лицо, вот умора — Рики даже не нужно смотреть, чтобы поклясться, что точно знает, как сейчас выглядит выученное наизусть выражение Пака. Он не повышает голос, но звучит твёрдо — так же, как и лёд, который всё-таки можно расколоть достаточно хорошим ударом топора.
Рики достаточно сил для этого.
— Поставь на место, — грубо произносит старший.
— А что, если я не хочу? — повернувшийся через левое плечо и глядящий угрожающе, наёмник намеренно накаляет обстановку, но Ана таким не выбьешь из колеи; он ещё никогда не заходил так далеко, и всё происходит впервые, а потому нервы подгорают.
Но главное-то — в руках у Рики, а не у Пака.
— Я прошу тебя по-хорошему, — Сонхун наклоняет голову, глядя исподлобья, и что-то в его глазах заметно темнеет; словно весь коридор проваливается в мутную пасмурность, хотя над их головами нет открытого неба.
Откуда такая настойчивость, если мешок непрозрачный? Какая ему разница? Неужели командующий так быстро догадался, кто именно спрятан внутри него, или же у Нишимуры всё на лице написано? Или же полководец первым делом подумал о том, что ему важнее всего? Это иронично, потому что именно сейчас, словно от звучания родного голоса, некогда кричавший в попытках вырваться Сону замолкает. Боится подвергать своего человека опасности, пускай на волоске висят его собственная жизнь и благополучие? Либо же успокаивается оттого, что, услышав голос Ана, верит в чудотворное спасение и точно-точно уверен, что оно состоится, раз полководец здесь? Какая слащавость и слепая вера.
Они оба глупцы. Но лучше Сонхуну не думать, что Рики так просто послушается — он был покорным и преданным раньше. Не теперь.
— Поставь, — повторяет полководец чуть ли не по слогам, — немедленно, — и Сонхун звучит угрожающе, когда заставляет отпустить своего Сону. Конечно же, он, к своему отчаянию, понимает, кто внутри — просто до конца не верится в то, что Рики пошёл на нечто подобное.
Это уже слишком… Пак был о нём лучшего мнения все эти годы. А кого он на самом деле спас и вырастил? Из кого пытался сделать человека?
— Что ты себе позволяешь, О Шу?
— Все, — проигнорировав его вопрос, наёмник специально крутится по сторонам, не позволяя ускользнуть драгоценному вниманию присутствующих. — Смотрите и слушайте внимательно, — он подтягивает мешок, становясь к замершей толпе передом, но не спеша опускать его на землю. — Командующий может говорить всё, что угодно, но у меня есть как минимум трое свидетелей, которые знают о том, что всё это время происходило во дворце! А может, позже выяснится, что даже больше.
Ана молчит, но не потому, что ему нечего сказать — он просто пока ещё не представляет, что собирается выдать Нишимура, и потому как верит, что крыть ему нечем, сам желает послушать. Станет ли эта попытка потопить непотопляемое уважение к фигуре полководца удачной?
Ох, увы…
— Прямо сейчас, в этом мешке, — поднимает его вверх за связку, — опасный преступник, которого в Анахане привыкли считать гостем, хотя он, на самом деле, и вовсе пленник!
Все, некогда перешептывавшиеся чины, в миг замолкают. И особенно чувствуется, как что-то тяжёлое проваливается в самые низы, разжижая атмосферу — так отмирает надежда и вера в то, что удастся выйти сухим из воды.
Однако надежда рушится не у Рики — для него это только начало.
— Знаете, почему он особенно опасен для кого-то вроде нас? — усмехается наёмник, продолжая подначивать окружающих людей, неосознанно образовавших круг, в котором оказались заперты все трое: Рики, Сонхун и мальчишка в мешке. — Я расскажу вам о том, что пытался разузнать столько времени. Этот мальчик — подло соблазнил командующего!
И Нишимура говорит это смело, указывая на старшего, перед которым стоит. Знает, что тот не станет бросаться в атаку, пока Рики буквально держится за схваченного Сону, чьего лица отсюда даже не видно. Рики наблюдает за реакцией, чтобы позволить шокированному люду, который прежде ничего не знал о личной жизни полководца — прокрутить всё озвученное еще раз в своих головах, и подчинённые быстро начинают перешептываться друг с другом от шока.
Мало того, что у командующего специфические вкусы — пол это одно, но то, что что мальчишка ещё и пленник… Забивает пока ещё только первый гвоздь в крышку гроба.
— А воспользовавшись его доверием, — Рики вобьёт все остальные, — крутил и вертел все правила нашего дворца, как ему вздумается! Пускай пленник не умеет пользоваться оружием так, как мы, он способен на нечто гораздо хуже, потому что он — по-прежнему ёнинец.
«Ёнинец, ёнинец» — мелькает в перешептываниях, когда слышно, как открыто толпа поражается происходящему. Люди зацепляются за эти слова, и больше не могут пройти мимо.
— Прекрати… — понимая, что происходит, пытается подступиться к нему Пак, но Рики вытягивает руку с некогда спрятанным складным ножом вперёд, казалось бы, угрожая Сонухну, но в последний момент подставляет нож к закрытому мешку, только теперь заставляя приближавшегося к себе полководца остановиться.
— Подлость и обман! — продолжает Рики говорить прежде сотни раз перекрученным в голове текстом. — Тот, кто прямо сейчас сидит в этом мешке, продавал своё тело за власть. Он пользовался своим хрупким и невинным ликом, чтобы заставить статных воинов потерять бдительность. Зная, что крепкие мужчины слабы к красоте. Но знаете что? — вновь бросает он взгляд мимо полководца, в пучину народа, говоря ещё громче и увереннее. — Я ни в коем случае не обвиняю нашего Ана Шу за то, что он на это повёлся, — и, вздохнув, даже проявляет сочувствие, но отнюдь не к пленнику. Кочевники склонны похищать скот и продовольствие, но оставшийся последним в своём роде, Рики не чувствует ни толики стыда, пока похищает человека и все его шансы на счастливое будущее. — Наш командующий тоже жертва. Понимаете ли, воины — тоже люди, и они хотят нежности. Ана Шу, которому я был верен и за которым наблюдал столько лет, как самый близкий к нему человек, от которого у него не было секретов — был предан стране все эти годы как никто другой, и он повёлся на чужое тепло и сладкие речи вовсе не со зла, а потому что нуждался в том, чтобы кто-то ему это дал. Он устал и хотел отдыха, а в такие свойственные смертным периоды — людно легко обмануть. Пленник воспользовался этим и применил власть нашего полководца в своих интересах.
Ники специально выдерживает паузу, чтобы позволить людям не только насытиться, но и как следует переварить сказанное — должна быть постлана благодатная почва, на которую он вывалит остаток информации.
А наблюдать за меняющейся физиономией Ана через периферию в этот момент — вообще отдельное удовольствие.
— Если бы вы только видели план этой ёнинской дряни, его лицемерие и ложь, — вновь начинает говорить Нишимура, зная, как сильно цепляет всех, кого нужно: он чувствует, как страх и неверие витают в воздухе, ведь подрывается главное, что было у этого народа — вера в своего полководца и его непродажность. Сонхуну никогда не нужно было больше денег, чем те, на которые он мог поесть и поспать. Он не гнался за почестями, они сами его догоняли, как и сотни наград, но он продолжал бы аскетичным, подобно своему знакомому священнику. Им восхищались. И всё чтобы что? Чтобы в итоге вместо монет он продался за ласку врага? —…Его соблазнение и прочие хитрости, его покушение на меня и, наконец, на нашего командующего во сне — все они влияли на затягивание войны, потому что нашего полководца обманывали, заставляя играть на своих условиях, и он даже не знал о том, что его пытаются убить! Но сегодня всё прекратится. Я всего лишь говорю это, чтобы главное зло этого дворца, наконец, отправили домой! Это не значит, что пленник не будет наказан. За его паршивые выходки его объявили предателем даже на собственной родине, а потому вернуть его туда на самосуд местных, включая их правителя — наказание гораздо хуже, чем моментальная казнь. Он изначально вторгся в нашу страну, чтобы шпионить, а затем вернуть доверие ёнинского короля, рассказав про наши планы. Поэтому Ёнин так часто начал на нас нападать! Но, если мы вернем мальчишек домой ни с чем, ему нечем будет себя оправдывать.
Как Рики сделал выводы со слов Чонвона — в родных землях его, скорее всего, объявили предателем и изменщиком, поэтому наёмник не прошел мимо этого факта в публичном освящении кимовой биографии.
Он демонстративно обвиняет Сону в шпионаже и покушениях, говорит, что держать его больше не выгодно, и сводит всё к тому, чтобы отправить на растерзание, обратно к Хисыну, хотя командующий и Ким вроде договорились, что Соль останется в Анахане подольше.
Однако он снова везде чужой.
Закончив с речью, Нишимура наблюдает за реакцией круга приближенных — и она оказывается удовлетворительной, потому что на воинах и чиновниках нет лиц. Они явно не ожидали от такого человека, как Ана, что в собственной стране он будет покрывать преступника, за которым в мести гонится даже его родина.
Что ж, спасибо Чонвону за все его рассказы о Сону, потому что именно на их основе удалось сложить такую чудную пламенную речь, чтобы раз и навсегда растоптать его достоинство.
А что касается Ана… Что будет с его статусом решать только ему. Ники же предлагает выбор по-хорошему. Экоф уже оповестил короля о происходящем, поставив под вопрос поведение командира, так что, если Пак будет продолжать искать поддержки в попытках оставить пленника, защитив его — ничего не выйдет. Нишимура же в свою очередь провёл беседу с расположенной к себе частью армии.
Всё в любом случае будет так, как ему надо — остаётся только посмотреть, как решится судьба Сонхуна и что будет с его постом.
— Теперь, узнав всю правду, признаёте ли вы свою неправоту? — резко разворачивается обратно к брюнету наёмник.
Всего одно слово против эсэйца, и Пака смогут простить, посчитав очередной жертвой — Рики специально оставил ему такой зазор: решив не закапывать до конца как второго предателя, в глазах людей сделал одним из пострадавших от Сону. Ким же, всё-таки, на него покушался. А раз Чонвон просил Рики помочь вернуть Кима домой, а не просто убить, то кто он такой, чтобы ему отказывать?
Сила разрушения должна быть мягкой.
Рики изначально был подготовлен и теперь ему остаётся только доказать части армии, стоящей на нейтральной позиции, кто именно здесь не прав — что если кто-то из двух сил и свихнулся от чувств (а это слабость), то это был не Нишимура — и тогда остаток людей перейдёт на его сторону. Ана потеряет всё из-за своей, как же это смешно, наивной любви. Ни стихийные бедствия вроде Нишимуры, ни бури, ни наводнения, ни извержения вулканов, ни войны, ни сам апокалипсис — любовь не способна остановить.
Даже если она, испытуемая к Чонвону — то, что двигает Рики прямо сейчас. История, которой суждено свестись к справедливости, началась не с матийца; он лишь подарил ей развитие. Карма же для этого момента тянулась издавна.
Ещё со дня, когда вырезали всё племя кочевников. Почему же Нишимура надеялся, что когда-нибудь сможет это забыть? Сонхун не лишал Рики жизни, и потому наёмник не станет забирать его, только вот вопрос о самых дорогих людях — это уже что-то совершенно другое,
— Выбирайте, Ана Шу.
Месть задержалась, но она здесь.
Солдаты не знают, на чью сторону им становиться и кого защищать — все карты успешно спутаны, а то, что полководец медлил прежде, не играет ему на руку; теперь ему не смогут слепо верить и, как сказал Рики, придётся доказывать свою преданность родине действиями. Отсюда не спрыснуть.
К этому моменту вокруг них собирается уже достаточно много «зрителей», среди которых где-то в тени, как и привык, скрывается наблюдающий за развернувшейся драмой организатор. Ах, Экоф просто обожает цепляющие зрелища! Он настолько долго ждал конфликта между Ана Шу и его правой рукой, что словами не описать: после всех совершённых грехов ночью спал крепко и наблюдал это в самых сладостных снах. Почему-то видеть, как Пака предаёт именно Нишимура — казалось высшим сортом успеха, чем если бы его просто убил какой-то незнакомый никому палач.
Всё-таки, Рики когда-то не смог сделать то же самое.
— Покажите своему народу, что он понял вас неправильно, — едва ли заметно улыбается Рики, опуская мешок на пол, пока все люди замирают, не способные их перебить.
И на глаза полководца, в конце концов, показывается он. Испуганный Сону, с чьего лица стягивают ткань, но не невидимые цепи. В таком виде он настолько жалкий, по-прежнему хрупкий и испуганный, что у любого взбудоражится что-то на дне желудка — сорванный с цепи инстинкт, которого не должно быть у мужчин, но при виде подобного появляется. Оберегать и прятать от остальных, или как это называется? Что ж, забавляющемуся виду двух очевидно взаимно, но несчастно влюбленных, Экофу остаётся только догадываться, что испытывает смотрящий на Сону полководец, когда не имеет возможности подойти и унести его отсюда, долой от осуждающих глаз.
Состояние у командующего ещё то, сомнений нет — скрыть этого полководец не в силах; выдают его покореженные от крепкого сжатия пальцы, двигающиеся от злости желваки и крепко стиснутые зубы.
Ах, какое душещипательное зрелище. Экоф и представить себе не мог, что полководец вообще может настолько в кого погрузиться, но вот, где все это время следовало искать слабость. Организатор даже заплакал бы, если бы мог.
Кто же знал, что всё приведёт к этому?
С незапамятных времен нацеленного довершить начатое и избавиться именно от Сонхуна, как от незакрытого гештальта — у организатора изначально не было никаких причин наблюдать за мальчишкой. Как не было и подозрений о том, что у Ана Шу может быть с ним что-то, перечащее статусу пленника и пленителя. Но тихую водную гладь омута взболтал ещё тот день на гладиаторской арене, когда организатор, пожаловавший туда со своим добрым другом, стал свидетелем кое чьей ревности. Это был первый звоночек — увидеть, как командующий защищает мальчишку, которому толком ничего не грозит.
Излишнее внимание и опека, не свойственные статусу их отношений. Влюбленные мужчины порой склонны сходить с ума.
Да, завоеватель имеет право мучить и использовать забранное себе так, как ему только вздумается, но ситуация была куда запутаннее и интереснее, чем казалось на первый взгляд. Приятелю Экофа приглянулся «гость», как позднее выяснилось, из Ёнина, но, когда мужчина проявил к нему интерес — мальчишка, сам того не поняв, дал почувствовать, что его сердце уже занято.
Всё прошедшее время, без ведома самого Кима, Экоф наблюдал за ним издалека, чтобы понять, где порылась собака, и не привязывал происходящее к полководцу, как его к любовнику. В конце концов его приятель был серьёзно расстроен таким положением вещей, жаловался ему и не хотел слишком просто сдаваться — так они с организатором и начали постепенно следить за покоями пленника, чтобы придумать, как к нему подступиться. Но совершенно случайно за этим делом обнаружили, какие отношения с командующим связывают его на самом деле, потому как большую часть времени в своих покоях Сону не присутствовал.
Зато он был кое где в другом месте.
С тех пор Экоф, раздобыв много важной информации, продолжал наблюдать за ним уже не из-за своего приятеля, а из-за Ана Шу — с целью рано или поздно надавить на мальчишку, как на слабость; место нарвавшейся мозоли полководца.
И вот, этот момент настал.
Нишимура снова ему пригодился, и, как мужчина видит сейчас — он не сойдёт с половины дороги, как это было годы назад. Рики соглашается повторить попытку, потому что особенно в момент, когда видит, как командир смотрит на валяющегося на полу мальчишку, чувствует, что Сонхун предал его первым.
— Что ты делаешь? — шепчет Пак одними губами, когда их с Рики глаза сталкиваются.
— Я всего лишь пытаюсь дать вам право выбирать. Мы пытаемся, — исправляется Нишимура, говоря от имени народа и армии, — покажите, что для вас важнее. Пленник, которого подозревают с вами в запретной связи, считая, что вы у него на крючке, либо же Анахан, чья кровь переполняет вас с самого рождения?
Поставь человека, желающего усидеть на двух стульях, перед сложным выбором — а дальше просто наблюдай.
***
Ножны гильотины достигают самого верха деревянной конструкции — скрипят ровно в трёх тональностях, прежде чем свалиться всем своим весом. Упасть вниз — и приземлиться прямо на зажатую меж двух держал голову. Мгновенно отделяя её от тела. Та отлетает на бешеной скорости, пачкая всё в кровь, а наблюдавшие за этим люди (семьи, приятели и друзья) жмутся ближе друг к другу от чувства ужаса. Закреплённое тело, оставшееся валяться на месте, продолжает дёргаться в конвульсиях ещё несколько минут, а отлетевшую голову палачи поднимают за волосы и, прошагивая по высокому стенду, заменяющему некогда праздничную сцену, помещают ту в небольшую коробку. — Содержимое этой коробки — продлит жизнь нашей страны! — кричит приближённый дворца, читающий приказы короля вслух и отчитывающийся о том, что ни одно убийство неугодных не пройдёт зря. А все, кто представляют опасность для дворца, не просто будут казнены и канут в лету похороненными, а сделают это с пользой и пожертвуют свою кровь для жертвоприношений. Все они пойдут вулкану и местным духам Макхамы. О ритуальных убийствах было ничего неизвестно, а вот публичные казни… В Ёнине никогда такого не происходило. Такие жестокие решения — это удел варваров, анаханцев, но никак не мирной стороны Эсэ. Увы, многое может измениться со временем; с переменой правителя уж тем более. Не зря Хисын был готов провозгласить Ёнин империей, и не прошло много времени с тех пор, как он начал предпринимать меры, свойственные имперским. Пока волнующийся народ переговаривается, задавая ряд одинаковых вопросов из серии «что происходит за стенами дворца, если даже то, что мы видим — слишком?» — какой-то раб не успевает добежать до спасительного укрытия, и его выхватывают прямо в коридоре, чтобы связать и уволочь в катакомбы. А там — заколоть под чтение текстов на древне ёнинском при синем огне. Та же судьба настигает и совсем юную служанку, которую хватают и убивают прямо на ночном балконе, а духам вверяют уже её мёртвое тело, практически выжимая из него всю кровь, как из мокрого белья давят воду. И полной чаши молодой души, промокают место проведения ритуала красным. Ещё никогда Хисын не думал о своих предках так часто, как делает это сейчас, прочитывая вслух унаследованные от них заговоры. Но для ритуалов нужен не лишь бы кто несчастный, а подпадающий под конкретные критерии люд, а потому Ли способен выбирать среди рабов. Сначала текст старого писания просит принести в жертву телёнка, затем он желает жестокой казни политического заключенного посреди площади, затем под курсор попадает юное дарование женского пола, а потом и человек, лишённый способности говорить. Чем дальше по списку, тем сильнее ритуал, но по пути к самому мощному нельзя пропустить ни пункта. И следующий — это кровь ярковолосого человека. Всё это длится, казалось бы, беспрерывно, держа в напряжении каждого жителя дворцовых стен. Вот и сегодня, когда страшная ночь проходит, сменяясь на подозрительное утро — рыжая девушка где-то на окраине дворца отбрасывает корзинку с бельём, которое состоит преимущественно из тканей, которыми бинтуют военных, и, что есть силы, бежит в сторону к складу. Но по пути её что-то сбивает, буквально выдёргивая с прежне заданного маршрута. Девушка почти успевает вскрикнуть, но вовремя замолкает, когда понимает, что на её запястье сомкнута ладонь такой же хрупкой служанки. — Юнджин, — Ынчэ смотрит на подругу обеспокоенно, — нет времени объяснять, но за тем поворотом куча охранников, и все они ищут тебя. Я видела. Служанка едва ли спасает подругу от ловушки, в которую та почти угодила. Но основная проблема заключается в том, что, как бы долго они ни скрывались, поимка необходимой жертвы — это, скорее всего, вопрос времени, а не находчивости в попытке спастись. Это значит, что выбранную девушку рано или поздно настигнет ужасная участь: обитающие во дворце рабы уже давно прознали о том, что вещи, прежде считавшиеся не больше чем слухами, ныне достигли своего апогея. Ынчэ и Юнджин кое-как преодолевают коридор, и, поскольку не располагают временем для обдумывания прятки — забиваются в первый попавшийся угол, которым оказывается застланный тканью стол со свежей выпечкой. Не так давно воскрешённая, Ынчэ проживала во дворце свою обычную жизнь, слишком часто вспоминая Вона — почему-то, даже сейчас, сидя рядом с Юнджин, думает о нём и сотне своих предостережений. Может, это даже к лучшему, что он пропал и не застал всего этого? Она так и не поняла, что произошло и почему в один из дней она очнулась невредимой, но опасность не отступала никогда. У сидящей напротив от этого осознания потихоньку начинается истерика: стоит только представить, что её ждёт, когда попадётся. Пережить коронацию принца и даже захват дворца, встретить солнечное жатие невредимой, увидеть постройку ветряных мельниц и стать свидетельницей того, как Ёнин отбился от Анахана, но не суметь пройти через испытания в виде периода жертвоприношений — Юнджин везёт, но не в том смысле, в котором хотелось бы. Они собираются убить её безболезненно, лишив жизни сразу, или же ещё долго будут мучить, раня и пуская кровь ещё живой, пока читают свои заговоры? Раньше видевшая принца Ли в коридорах, девушка никогда не могла подумать, что он на такое способен. Но, увы, охотятся именно на рыжую особу — а из всех слуг здесь такая только она. — Тише, тише, — шевелит одними губами Ынчэ, и, сама дрожа, как осиновый лист, тулит к своим покусанным губам указательным палец, пытаясь убедить плачущую девушку хоть как-то сдерживать звуки, когда они обе слышат, что на кухню прорывается ищущая Юнджин охрана. — Иначе нас найдут и будет ещё хуже. Темноволосую пока что не ищут — палачам нужна именно Юнджин, но это не значит, что младшая Хон не попадёт под раздачу за то, что пыталась её покрывать. В жертву её, может, и не принесут, но могут снова подвергнуть жестокому наказанию. Справедливо ли будет сказать, что об этом девушка сейчас мало задумывается? После всего произошедшего на своих плечах она испытывает давление именно ответственности — за то, чтобы больше никто не переживал то, что переживала она, когда её избивали на площади; и чтобы сама Ынчэ больше не теряла своих близких — их же, в конце концов, осталось не так уж и много. Сначала лишилась брата, а теперь ещё и Вона, ставшего личным слугой пропавшего командира, нет рядом с ней во дворце… Накануне Хо виделась с ответственной за рабов — женщина искала специально и, как выяснилось, поймала её прямо в прачечной затем, чтобы предупредить об опасности. Сатха, до которой дошёл слух о том, что для очередного жертвоприношения Хисыну понадобится именно высокая рыжая девушка (а из таких лично смотрительница знала только свою любовницу) — пусть и запоздало, предупредила служанку о том, что ей нужно скрыться и где-нибудь переждать. А Ынчэ узнала, потому что случайно подслушала разговор, как обычно прячась за колоннами. Однако Юнджин не успела покинуть дворец, а значит выхода для неё больше нет. Проще уже наложить руки на саму себя. — Нам нужно перетерпеть, и всё будет в порядке, — хочется сказать это, но Ынчэ не успевает показать на пальцах и пары слов, потому что бывшее напротив неё лицо Хон в миг исчезает с прежнего места. Девушка едва ли сдерживает крик, когда нашедшие их солдат подругу грубо вытаскивают из-под стола её подругу, таща за ноги. В попытках спастись несчастная хватается ногтями за всё, что видит, и под раздачу попадает предплечье Хон. Но даже когда они изо всех сил держатся друг за друга, рыдая — это никак не помогает избежать жуткой участи одной из них, а младшей просто наблюдать за тем, что она никак не может помочь. Из-за одного из стражников Ынчэ получает по лицу рукоятью от ножа, и, хватаясь за ушибленное место, ненадолго выпадает из реальности. Встряска временно лишает её нормального зрения — шок от удара заставляет расцепить руку и тем самым прекратить ощущать давление кожи Юнджин, но Ынчэ продолжает слышать её отдаляющийся крик, и. И о дальнейшем спасении остаётся молить только самого Бога. Девушка едва дышит, задыхаясь от сдержавшихся в одной её ладони слёз, когда понимает, что остаётся в углу, в котором они с Юнджин забились вместе, совсем одна. И в тот же вечер, когда всё происходит, Сатха не может найти себе места, блуждая по всему дворцу в поисках Юнджин, но так её и не находит. «Притаись где-нибудь и постарайся продержаться как можно дольше, пока я тебя не найду — а потом мы что-нибудь придумаем. Но главное, что я выведу тебя из дворца» Она же обещала ей это. Знала, что так нельзя, чтобы не мешать королю защищать свой дворец с помощью ритуалов — Сатха не имела права лезть, но. И наблюдать за тем, как единственного близкого человека вот так забирают у неё на глазах, не смогла бы. Женщина не желала открытого сопротивления и не имела порывов испортить отношения с королём, но, когда узнала, что за время, пока она надеялась на лучшее, случилось самое страшное… — Зачем вы это сделали? — кричит она изо всех сил ему вслед, почти что срывая горло, и шедший по коридору, король замирает. Сатха едва ли сдерживает слёзы, впервые нарушая свой холодный нрав и властность, будучи настолько жалкой и беззащитной. — Сделал что? — безлико вопрошает у неё Хисын, чудом позволивший такое к себе обращение. — Зачем вы убили её? — и сама не понимает, что от произнесённого вслух подкашиваются колени, вслед за которыми на пол падает и онемевшее тело. — Да ещё и так жестоко…— ответственная продолжает говорить сквозь слёзы, плача в свои хрупкие две ладони, собранные у лица. Сейчас Сатха уже не Сатха — а Сакура. У ответственной нет чувств и сострадания, потому как всех и каждого не нажалеешься, а рушащиеся жизни она и так наблюдала в любой день своей жизни, но. Её настоящее имя — имя той, у кого скручивает все органы, сжимая в кулак, чтобы в итоге раздавить. Юнджин была исключением, а Сакура, она же… Она же помнит последний день, когда прощалась с девушкой не как с будущим мертвецом, а как с той, кого хотела бы забрать из дворца, спасти. Но не успела. В любом случае себя придётся винить всю жизнь, так что она не думает о гневе короля, пока гневается сама. — От вас отвернутся все… — шепчет яростно, пускай копна волос закрывает её лицо. — Народу не нужен такой правитель… Рыжая девчонка, распятая на столе «погребения» — это часть очередного ритуала, причём настолько сильного, что, если не сработает он, Хисыну не останется ничего, кроме крайних мер. А что ещё от него хотят? Он, пусть и жестокими методами, но соблюдает всеобщие интересы. Жениться только затем, чтобы прикончить свою первую супругу — всё-таки, не особо горит желанием, но и к этому они рано или поздно придут. Нужно же сделать всё, чтобы защитить свои земли. — Ты смеешь перечить королю? — Смею! Я расскажу о том, что вы творите, всему народу Ёнина, и они сами ответят вам, что думают по этому поводу. Это вы уж точно на себе ощутите, можете-… Женщина крепко сцепляет зубы, когда король, не желающий терпеть такого абсурдного поведения своей подчинённой, подходит ближе, чтобы схватить её за шиворот и заставить подняться, холодно проговаривая в лицо: — Так привыкла к работе с рабами, что позабыла, как была одной из них? Ответственная хватается за его руки и пытается царапать их ногтями в попытках отделиться от прочной хватки. Но больно по-настоящему делает не она, а мысль о том, почему ещё крепче, чем в хисыновы руки, женщина однажды вцепилась в Юнджин, которая гораздо младше неё. Как Сатха, всё это время она так хорошо выполняла свою работу рабской смотрительницы только потому, что не имела сострадания и оттого же не была слаба, но. Но когда-то Сатха была просто Сакурой, — такой же чужой и потерянной в стенах среднего города. И её, как и Юнджин, точно так же продавали за даром. Вокруг была куча рабов с похожей судьбой, однако всё ощущалось так, словно только Юнджин может всецело понять Сакуру, а Сакура её. Именно на рыжей девчонке остановились глаза смотрительницы, и случилось это с самых первых секунд. Она помнит их первую встречу и знает, что с тех пор и по сей день те чувства редкой понятости только усиливались — и всё было затем, чтобы король столь безжалостно всё срубил, вырвав с корнем. Где теперь Сакуре собирать останки своего человека? Хисына растили нежные руки сестры, однако он не научился у неё главному, либо же запихал ту свою чувственную часть, которой он был похож на Хисон, куда подальше. В нынешнем возрасте он воспринимает людей как ресурс, которым можно воспользоваться без жалости, а на плодородных землях всегда достаточно обездоленных; никому не станет невыносимо, если ради общего блага сляжет меньшая часть населения. Ведь это «жертва на благо». Но рушить — не строить. И родить ребёнка, чтобы потом отправить его на войну в виде пушечного мяса, и вырастить свою лучшую близость, чтобы ходила и радовалась по бренному свету, и подарить кому-то радость с любовью, взрастив те на пустом месте… Не то же самое, что закинуть одну из сотен подожённых стрел в один конец, к вражеской башне, ведь где-то там, на складе с боеприпасами, есть ещё сотня новых. Живые люди не могут быть обыкновенным оружием, которое можно сделать в любой момент. Как он не понимает этого? — Каждый должен знать своё место, — молвит Хисын, после чего замахивается, чтобы, казалось бы, привести ответственную в чувства и сделать её прежней; избавляться от неё не было планов, но и расчёта на то, что у Сатхи настолько поедет крыша, что она заговорит не свойственным себе голосом — тоже. Наблюдающий за дворцовыми ужасами уже долгое время, Джэюн, казалось бы, заточён во дворце лишь затем, чтобы смотреть и быть свидетелем того, как медленно Ли сходит с ума. Это как если бы Ангела-Хранителя приставили к кому-то, кого устал любить Бог и от кого на Небе отказались все остальные. А Юн в таком случае был бы на вынужденной службе, потому как по своей природе не привередлив. Но ничего, стоять посреди мира, пока он горит — это и есть удел любого искренне любящего своё дело священника. Ведь кто ещё успокоит страдающих? — Остановитесь, — слышится позади, и Хисын по привычке реагирует, словно слова Юна это не просто слова, а сила, которая может сдержать по-настоящему — физически. Ли отпускает ту, кого держал намертво, и, в миг меняя курс, подходит к священнику — три шага преодолевает за один, резко меняя захват с гортани Сакуры на кое-что другое. Король нарушает границы, касаясь к подбородку Джэюну — сцепляет на нём большой и указательный пальцы, заставляя мужчину приподнять лицо, чтобы установить с ним достаточно недобрый зрительный контакт: — Хочешь стать следующим? — и рявкает ему в лицо. — Я бы мог поменять вас местами и, чтобы задобрить духов, принести в жертву тебя. — Нет, — спокойно отвечает ему священник, вопреки затуманившей глаза Хисына агрессии глядя на него так, словно сам марлевая повязка, и на пожары ему плевать, — не могли бы. Потому что знает: это не гнев и не ненависть. В Хисыне, несмотря на всё, что творится с ним и вокруг него — этого нет. За свою жизнь Джэюн насмотрелся на варваров и настоящих тиранов, он-то, в конце концов, из Анахана — и ему-то не знать, какими они должны быть на самом деле, эти бездушные, словно пустыня, из которой вышли, дикари? Вне зависимости от погоды и наличия крыши над головой, они всегда одинаково холодны. Вот только Хисын не такой. Он меняется в зависимости от сезона — его глаза теряют блеск, когда за окном дождь; и приобретают его заново, когда перед ним Джэюн. Он отрожает всё, словно выступает человеческим видом зеркала, и сейчас всего лишь… Боится наступления будущего — истерически пытается предпринять всё, чтобы оно не стало таким, каким должно и, скорее всего, в итоге будет. Этот крик — вопреки всему не попытка раздавить, а просьба о помощи. Напоминание о том, что король, несмотря на то, кто он, тоже просто человек, а значит он не всесилен. Но Ли крупно повезло в том, что существует как минимум одна душа, которую с этим не проведёшь. Анаханец зрит в корень и точно знает, что чувствует Хисын. Поэтому всё в порядке. — С чего такая уверенность? — Вы ведь с самого начала обещали, что распорете моё брюхо, — опускает глаза к полу Джэюн, когда от звучания его голоса хватка пальцев на подбородке мгновенно ослабевает. Он едва ли заметно улыбается, неловко замечая, что: — но я всё ещё цел. По лицу короля видно, как шевелятся желваки, и как нервно он сглатывает — почему-то переживает гораздо сильнее святого, тогда как должно было быть наоборот. — Как раньше уже не будет, — пытается напомнить пленнику Ли. — У моего терпения тоже есть предел, а дворец требует крови, — Хисыну хотелось бы крепко схватить его за горло вместо подбородка, чтобы нарушить уверенность, и он мог бы сделать это физически, но абсолютно не способен душевно, что подтверждает расчёты священника. Но сам-то Ли от этого только сильнее злится: — Я убью тебя самым жестоким образом из всех, что знаю, и… Джэюн впервые видит, чтобы он настолько очевидно повышал голос, не способный взять себя в руки даже в его присутствии, хотя раньше всегда мог это сделать. Но и стоя на столь маленьком расстоянии, священник смело смотрит ему в лицо, а, чуть нахмурив брови, выдаёт: — Это не правда. — Что не правда? — То, что вы пытаетесь всем показать, — кивает в подтверждение своим словам Шим. — Я знаю, что вы не сможете этого сделать, даже если очень захотите. Даже если вы такой человек с другими — не со мной. И мне… Жаль, что обстоятельства вынуждают вас быть человеком, которым вы не являетесь в глубине души. Зрачки Хисына непроизвольно расширяются, когда он это слышит. Нет уж… Джэюну лучше срочно заткнуться, пока ему не вырвали язык — сколько ещё можно заговаривать королю зубы? Только вот странно… В его присутствии даже ощущение голодных духов кругом притупляется, словно они сами замолкают в попытке не мешать, и больше не мучают Ли своим нетерпением. Хисын испытывает это странное чувство покоя только в присутствии Джэюна, и из-за него же заново вспоминает, почему не мог обойтись без его похищения. — Вы не такой человек. — Тогда какой я? Опиши меня. Хисын словно хочет услышать от него хоть одно ласковое слово, но Шим неприступно молчит о том, чего ждёт Ли. Зато говорит ему: — Я знаю, что вы делаете это ради Ёнина, но поверьте, сделано уже достаточно, — тон юнова голоса удивительным образом убаюкивает, заставляя некогда напряжённое тело короля оседать, теряя бдительность, — вы можете остановиться. Куда бы ни пошёл, даже стены этого дворца уважают Шима из-за его святости, либо же… Духи Макхамы, как и Хисын, хотели бы его себе — но в роли жертвы? Тысячи вопросов, тысячи причин. За время своего пребывания на Эсэ святой ко многому присмотрелся, и этого ему достаточно. Хисын мог бы отрицать, он мог бы наконец забыть обо всех своих не осуществляемых чаяниях в сторону Джэюна, и просто сделать то, что должен, только вот… — Когда хотите сделать кому-то больно, — перебивая его мысли и заставляя голову окончательно опустеть, Шим медленно протягивает ладонь, спрятанную под широким рукавом одолженных ёнинским двором одежд, и с каждым новым движением ткань соскальзывает, высвобождая пальцы. Их Юн и тянет к Хисыну, — всегда смотрите на меня. Но так и не дотягивается, замирая на полпути, словно лишний раз напоминает о том, чего король никогда не получит. — Смотрите на меня, когда захотите разрушить окружающий вас мир. Потому что тогда ваше сознание прояснится. Хисын знает, что к нему не касаются (Джэюн бы не стал нарушать целибат даже мелочью), но отчего королю кажется, что протянутая к нему ладонь гладит его по волосам наяву? Так и хочется прикрыть глаза и самому придвинуться так, чтобы напороться на неё, как на ржавый нож, и умереть от чувства жажды вместо сепсиса — не от нежности, а от желания ею обладать, коли она от священника. Пока Хисын с Джэюном, с какой-то стороны тот злит его только сильнее — своей уверенностью и недосягаемостью, поэтому в пучине этих чувств король даже забывает о Сатхе; и её силуэт давно пропадает из холла на цокольном этаже. И что теперь? Священник рад, что добился своего и зачем-то отбил из-под горячей руки короля невинную женщину? Стоит, улыбается, чувствуя собственную правоту и безнаказанность. А Хисын, как и говорил Юн — смотрит в ответ, но ничего не может ему сделать; словно над ним не властно ни лезвие ножа, ни гильотина, ни топоры для казней, ни яды — угрожай чем хочешь, а король едва ли признается, что сам до жути боится сокращать расстояние. И дело, может, совсем не в том, что Джэюн какой-то особенный святой. Это просто Ли, как оказывается, всё это время был трусом. Способным только на то, что могло бы напугать, но не дальше — всегда в миллиметре от уст, и никогда не на самих губах. Радуется ли этому пленник? Ли хотелось бы замахнуться, как на ответственную, и стереть это спокойствие с его молодого лица. Остаться для него хоть каким-нибудь следом, которому не получится о себе не напомнить; раз не поцелуем, то хотя бы синяком под скулой. А ещё… Стать ветром, колышущим его волосы, но последнее время все окна во дворце закрыты. Стать ненавязчивым звуком смеха, но вместо того, чтобы хохотать, Джэюн только мягко улыбается, и это так злит. Стать хотя бы его плачем, но Ли не хочет, чтобы Шим плакал по кому-нибудь, кто не он, а Джэюн со своим сердобольным сердцем из вредности будет плакать по всем и каждому, кроме него. Стать хотя бы морщинкой на его лбу, но ту, как его единственный изъян, скроет чёлка, а священник не привык хмуриться — и в итоге Хисыну нигде не найдётся места поблизости. Ни в каком виде. — Почему ты так убеждён, что я не сделаю тебе больно? — Потому что тогда вы сделаете больно и себе. Разозлиться бы и, в конце концов — показать священнику, как сильно он ошибается, когда полагает, что в присутствии Ли становится настолько особенным, что так и останется неприкасаемым. В доказательство собственным словам, в поддержку своей власти — Хисын мог бы убить его, сделав очередной жертвой на месте, но.Тогда зачем это всё.
