ventosae molae

Ёнин на Эсэ.

Справился ли Рики с их общей задачей, и поспособствовал ли возвращению Кима домой? Ах, хотелось бы. Не выгодно быть с силой жизни на расстоянии, а Сону, так уж вышло, — её носитель. Дожидаться ночи было бы не с руки, поэтому проворачивать всё снова приходится посреди дня. Время обеда — второе по уязвимости, потому как одурманенный мыслями о пище человек соображает гораздо хуже; думает о своей работе уж тем более. По крайней мере на расслабившихся стражах, не ждущих подвоха со стороны внешних ворот, это работает так. Чонвону, выучившему расстановку привратников и время их обходов по и под стенами, на этот раз удаётся проскользнуть в столицу гораздо легче, чем во все предыдущие. Радует хоть что-то — Вон заметно повзрослел с момента своего первого прихода сюда, потому как справляется со всеми мелкими передрягами намного быстрее. Но неужели Ян не боится, что его поймают и в итоге накажут? Риск того, что о его грехах не забыли, высок. Именно поэтому перед своим повторным приходом матиец подстроил всё так, чтобы получилось вернуться сюда вместе с лекарем — тогда Хисын, возможно, будет настолько занят находкой потерянного, то есть беседами с внезапно появившимся Кимом, что на время забудет о Чонвоне. О том, что с целью как минимум посадить в тюрьму ему нужно искать мальчишку, которого поймал подле каньона с поличным: сам факт нахождения слуги рядом с Нишимурой поставил крест на всей жизни Вона, а Ли видел соприкосновение их рук собственными глазами. Но матиец не только сбежал — он ещё и вернулся, а потому надо быть как никогда осторожным. Попытается оправдываться — сделает ещё хуже; Вон же «немой». Зато на фоне Сону, как какой-то раб окончательно померкнет. К моменту, когда доберётся до дворца — лучше, чтобы всё было готово. Однако, выполнив первую часть плана и расставшись с Чонсоном на середине пути, стоящим у стен столицы в потрёпанном плаще, (прямо как было в самом начале его пути), матиец оказывается гораздо скорее Кима. Как видит Чонвон, на Эсэ ничего не поменялось за его относительно короткое отсутствие. В отличие от Анахана в среднем городе Ёнина не висит никаких листовок с его портретом и подписью «розыск». Хисын не воспринял ту встречу на каньоне всерьёз, не запомнил его лицо, или же он занят чем-то другим, и ему не до поисков любовника Нишимуры? Вон, тем не менее, пока ещё не во всех красках знает, что творится в ёнинском дворце. Если бы был в курсе, не спешил бы туда так, как спешит сейчас. Показываться на глаза Сатхе, либо же своим старым знакомым он не собирается — прошмыгивает в подвальные помещения, как какая-нибудь крыса на складах да подземных тюрьмах с катакомбами. И пробирается в эсэйский дворец тихо, не решаясь себя выдавать. С первых ступенек становится ясно, что внутри как-то странно пусто, словно все от чего-то прячутся, но это не значит, что можно расслабляться. Даже просто поздороваться с проходящей мимо Ынчэ (девушка шагает крайне напряжённо, переставляя ноги, как под гипнозом) кажется неоправданно опасным жестом, а потому Вон, лишь с облегчением выдохнув осознанию, что она по-прежнему жива — ждёт за колонной, пока отчего-то подавленная девчонка пройдёт мимо. А затем, метнувший к лестнице, на всех парах устремляется на «заброшенные» под реконструкцию верхние этажи. В отличие от тех разов, что он посещал библиотеку и та виделась ему как никогда светлой и, поскольку слово «обжитой» неуместное, пусть будет «посещаемой» — теперь-то Вон точно может увидеть, что имели в виду люди, которые говорили о ней, как о месте, куда уже давно никто не ходит. Отныне помещение и обитающие здесь духи не пытаются его обмануть, а являют всё, как есть. Знакомый запах мёда, от которого у мальчишки так и чешется нос в попытке чихнуть, остаётся — но никто больше не делает вид, что здесь не темно, а по углам не висит паутина, и не пытается ничего приукрасить. — Ты, конечно, молодец, — голос, появившийся за спиной, не заставляет себя долго ждать, и неожиданно для самого себя мальчишка пугается тому, насколько он молодой, — что сумел вернуться сюда, — Вону надо покрутиться ещё какое-то время, как юла, прежде чем он наконец-то увидит перед собой молодого мужчину, держащего в руках книжку и делающего вид, что читает, хотя он не заинтересован ничем так же сильно, как появлением матийца, — но тебе лучше не стоит рассматривать это место, как безопасное, — резко хлопает, закрывая ту юноша, и медленно поднимает голову на Яна, — и задерживаться здесь тоже. Подростковые черты, миловидный курносый носик, приближённые к светло-русому волосы и веснушки на обе щеки. У него какое-то незнакомое лицо, что поначалу заставляет ни на шутку перепугаться, но. Совсем скоро до Вона доходит, что это не человек, поймавший его там, где не должен — в плане, не человек вообще. Кажется, что чем дольше он говорит, тем моложе становится. И если бы не его характерная одежда, то Вон бы даже не понял, что перед ним тот самый старик, чьё лицо ранее толком не было видно из-за густой бороды. — Почему я не могу здесь находиться?.. — интересуется Чонвон, оставляя все вопросы по поводу возраста библиотекаря на потом; в том, что это тот самый добрый к морским чудовищам дед — сомнений нет. Правда, что-то он за последнее время подомолодился. — Ах, ты не знаешь, — хохочет юноша, и, пожалуй, с возрастом тон его смеха ничуть не меняется: что у старика, что у молодого… Нечто надменное, между скрипом не смазанной вовремя двери и кричащей на пляже чайки. — Хотя так может быть потому, что тебя здесь долго не было, но времена не самые благоприятные. — Почему вы… — Вону неловко подбирать новые слова, но всё-таки он рискует проговорить, исправившись, — ты… Такой молодой? Парень вздыхает, укладывая наскучившую ему книженцию на край стола (за столько лет своего обитая в эсэйской библиотеке он перечитал все наборы не один раз, пускай по его обновлённому виду такого не скажешь), и, закидывая за щёку очередной кусок медовой выпечки, подходит поближе к Чонвону. — Я ничего такой, да? — улыбается тот. — Без бороды, правда, слегка неудобно — потирать нечего, — и чешет пустоту, на месте которой раньше был седой волос. — Но не стоит недооценивать сушёные яблоки, — хихикает в ладошку. — Это всё кровь. Что за бред он несёт? Помолодело не только лицо, но и разум? — Кровь?.. Пока библиотекарь говорит, отложенная книжка успевает приоткрыться на первых страницах, и он не замечает этого до тех пор, пока Вон не переводит глаза на какую-то подпись, сильно отличающуюся по цвету от общего текста. Парень наконец-то спешит спрятать книжку, на первой странице которой виднеются древние иероглифы.

От Рю священнику: я вас не виню…

Исчезает на краю перевёрнутой титульной страницы.

— За последние дни в жертву принесли довольно много людей, — садящийся на край подставки юноша хотел бы поджать губы в сочувствии, но не может, потому что для него происходящее скорее положительно; вон, как помолодел. — И при этом применялись очень сильные заговоры. Ты, наверное, и сам понимаешь. С каждым жертвоприношением в этом дворце местные духи набираются сил для своего существования. Молодость тоже входит в этот счёт: если не делать подношения слишком долго, то есть даже духи, покидающие этот свет в поисках лучшего, и я был к этом близок, веришь? — парень закатывает глаза, тяжёло вздыхая. — Уже собирался отдохнуть за столько столетий. Но за эту неделю крови было так много, что я вернулся к лучшим своим летам. И, если продолжится в том же духе, помолодею до детского возраста, а затем и вовсе исчезну, — бывший старик начинает смеяться ещё довольнее, но затем поправляет сказанное на: — Шутка. Чонвон по привычке стоит, как вкопанный, не решаясь садиться — столбенеет от ощущения лёгкого дискомфорта и удивления. — Жертвоприношения?.. — нервно переспрашивает он, шутить совсем не настроенный. Ему казалось, что сам придумал происходящую здесь чертовщину, но нет, в его воображении местные черти не нуждались. Благо, что будучи жрецом, мальчишка подобного не боится — сам молился стихиям при поддержке местных сил, и сны ему тоже всякие снились, так что не привыкать. И, может, именно за его прошлое библиотекарь, не привыкший делить дворцовый народ на «своих» и «чужих», так сильно его взлюбил. Получается, дед под сотню лет на вид (понятно, что его духу больше), существовавший дольше Ёнина и стоящего над ним вулкана — помолодел из-за того, что во дворце распяли парочку молодых людей и прочитали обрядное заклинание? Эсэ и правда процветает только за счёт жертвоприношений. — Мм, — кивает парень, — их уже давно не делали, а тут резко начали. — Почему?.. — Я не спрашивал, — показывает язык призрак, и Чонвон скукоживается сам, как сушёное яблоко. Почему, интересно, он не вёл себя так же, когда был стариком? — Будь осторожен. — Если дело в жертвоприношениях, то можете не беспокоиться. Вряд ли меня это коснётся. Я не девушка и не девст… — обрывается на полуслове парень, перечисляя группы, подпадающие под немилость короля, но библиотекарь продолжает за него: — Не девственник? — спокойно хмыкая и только тешась тому, как помидорничает Вон напротив. — Да, я в курсе. Но это не значит, что ты не подойдёшь под другой обряд. — Не надо об этом, — отворачивается матиец, чувствуя, что задевают его чувства, как неприступного жреца, которым он больше не является. Какой тут святой, когда тебя как канат перетягивают два мужчины сразу? — В любом случае, Вон-а, — хлопает его по плечу библиотекарь, — во дворце есть кое что, с чем тебе не стоит сталкиваться лицом к лицу, и это не только король Ёнина. Казни направо и налево, последнее время перегнавшие в своей жестокости и бессмысленности варварский Анахан — стали публичными, часто беспочвенными. Изо дня в день тюрьму пополняют всё новые невинные жертвы, на которые продолжает идти Хисын, словно так и гонится за количеством крови. Но почему же? — Король… — отводит глаза Вон в сомнениях. Кому, как не ему проводить все те жестокие обряды, от которых предыдущий правитель, его отец, старался воздерживаться? Что-то же толкнуло Хисына к мерам, к которым приходили его предки? — Странно, что он так поступает. Неужто сошёл с ума? — Пока ещё он в своём уме, — уточняет библиотекарь, и его выражение лица становится серьёзнее с каждым словом, — даже больше, чем люди вокруг. Но и у короля Ли есть свои обстоятельства, и его поведение объяснимо, — вздыхает тот. — Любой бы на его месте вёл бы себя так же. А будь тобой, я бы не лез в котельную — это будет не твоя смерть. — Хах… — Чонвон едва ли может в это поверить. Его собственные мотивы, относящиеся к мести за павшую родину, понятны, но как можно творить такое в собственной стране, как это делает Ли? Заметивший его надменно закатившиеся глаза, призрак подмечает: — Запомни, в этом мире каждый считает жертвой именно себя. И, помолчав, приглядывается к усталому лику Чонвона и его впалым щекам, впервые обращая внимание на его переменившийся за дни скитания по Асэ вид. — Бедный, как тебя жизнь потрепала, — практически хватает дух за щёку мальчишку, но тот вовремя уворачивается, всё равно его не обижая. — Я так и думал, что всё будет так. Но ты выстоял, молодец, — эта похвала звучит как-то странно из его уст, учитывая, что у Чонвона просто не было иного выбора. А что он ему предлагал — смириться и сидеть, сложа руки? Тут уж тогда проще покончить с собой самому, но умереть одному и не потянуть за собой целые два народа как-то обидно. — Только вот что будет дальше? Понятно, почему библиотекарь задаёт этот вопрос — верх берёт банальный интерес, и вряд ли он озвучивает это с целью осудить или похвалить. — Что же ещё? — вот Чонвон ему и отвечает, как есть. — Всё пойдёт по плану. Как самонадеянно. Старик на это только многозначительно хмыкает. — Вас не смущает то, что я так просто говорю о вашем месте обитания? — вовремя уточняет Ян. — Делай, что хочешь, — качает головой парень, — мне всё равно, где быть, потому что на этой земле я везде. А если уж и скучать по чему-то дворцовому — мне будет не хватать только мёда с булками, но хоть кто-то же принесёт мне их на алтарь, верно? — обнадёженно вопрошает дух. — В твоих надеждах разрушить Ёнин на Эсэ меня волнует другое. — Что же? Библиотекарь поправляет заново появившиеся на его голове волосы, и, с тоской посмотрев в сторону запылённого окна, из которого продолжает надувать ностальгической прохладой каждую ночь, говорит: — Легко воевать с ветряными мельницами в безветренную погоду. А что ты сделаешь, когда начнётся настоящая буря? Мальчишка молчит, не отвечая сразу, но не оттого, что думает, как ответить — просто он не понимает, к чему все эти сомнения. — Всё, что мне нужно — это её начало, — кладёт Вон ладонь на свою грудь, сжимая в кулак. Не лжёт. — А что будет дальше для меня уже не имеет значения. Вон, на самом деле, пришёл к нему, чтобы выговориться и отчитаться — сказать, что всё ещё жив и помнит о нём. Может, получить совет, который встретил его с порога, но уж точно не затем, чтобы его переубеждали или же отговаривали. Достаточно и знания о том, что ближайшее время во дворец лучше не соваться, а со всем остальным старик пусть не лезет. Но проблема заключается в другом — дух имеет в виду кое-что особенно вязкое. За весь тот пройденный путь Чонвон набрался не только ресурса и людей, с помощью которых будет осуществлять свою месть, но и познал множество чувств, которые были ему недоступны в годы, когда он проживал роль жреца. В самом начале, когда пришёл на Эсэ с намерениями всё здесь снести подчистую, он просто не мог знать, от чего придётся отказаться и что придётся похоронить, оставаясь на своём пути. Трагедия всех живых одинакова — пока они ходят по земле, их жизнь не может быть пуста. И на месте потерь обязательно появляется что-то новое. Вон может не признавать этого до конца, но старик-то, как бы ни молодел, отлично знает, что на место всех погибших возлюблённых матийца пришли новые люди — и они не лишили его шанса на новую любовь. Даже если никто не сможет никого заменить, новое помогает приобретать смысл, от которого Чонвон так старательно отказывается. А всё равно продолжает чувствовать. Так зачем же собственными руками рушить заново построенное? От собственной упёртости ему же в итоге снова будет больно, как было тогда. — И тебе будет совсем не жаль? — библиотекарь как будто говорит нечитаемыми намёками, постоянно стараясь обратить внимание Вона именно на человека. Не взывая к совести, а прося попытаться вспомнить, каково ему было рядом с тем, кого ненавидел, даже не зная. — Не только тех людей, которым ты помогал на протяжении всего этого времени, тех ёнинцев, которым ты был способен сочувствовать и тех, кого ты даже лю… — Ничего не говорите, — стискивает зубы Вон, доказывая что-то не так мужчине, как себе. — Я имею в виду, не будет ли тебе жаль себя? — поправляет библиотекарь выше сказанное. — Нет, — чётко повторяет мальчишка. — Разве я могу думать о себе, когда за спиной стоит целый народ? Их мнение превыше всего, а они просят меня каждую ночь… Чтобы я заставил мир ответить за то, что случилось. Что ж, сомнительно, что сёстры или мама Вона хотели, чтобы он, рождённый нести жизнь, превращался в монстра. Но не библиотекарю его переубеждать. — Такой упорный… — часто цыкает языком парень. — Впервые за столько веков вижу человека вроде тебя, — и, вновь взглянув на матийца, лучезарно тому улыбается, заставляя представлять в удивлении, каким он мог быть при жизни, если хоть когда-то бывал живым. — Ты своего добьёшься, дитя, но будешь ли ты счастливым? Так странно слышать, чтобы кто-то настолько молодой обращался к тебе, как к ребёнку. Но ведь правда. Будет ли Чонвон счастливым, если ныне хорошо знакомый город канет в пламени, если всё, что он не так давно узнал и к чему заново привык, исчезнет? Если те невинные, кому он сам, сочувствуя, помогал, пропадут так, словно их и не было? Все кошки уйдут с ёнинских улиц, все крысы сбегут с катакомб. Будет ли он рад, если Чонсон по-настоящему, а не только в представлениях о расплате, окажется мёртв? — У меня нет цели быть счастливым, — но так говорит Чонвон. — У меня нет цели вообще быть. Я лишь выполняю то, что должен. — Ты всё ещё жив. А этим, знаешь ли, не каждый похвастается, - звучит так, словно библиотекарь ему завидует. — Жив, и что с того? — разбрасывается мальчишка чем-то таким слишком просто. — Это временно. — Пусть и временно, — ухмыляется ему старик, для которого рамки времени не больше, чем шутка. — Но разве счастье — не цель всех живых? — Может и так. Только вот я умер ещё тогда. Здесь бессмысленно спорить и что-то доказывать. Главное для Чонвона одно — чтобы план сработал, а Рики и Сону оба поскорее оказались в Ёнине. Первый чтобы отвлечь на себя внимание, а второй, чтобы всё разрушить. — Да, — перебирает свои тонкие, молодые пальцы библиотекарь, временами поглядывая на только что закрытую книгу, — я вижу, Вон-а, я вижу.

***

Анахан.

Если командующий так сильно любит своего Сону, он покинет пост полководца и отправится вслед за ним в небытие наподобие изгнания — тогда проблема устранится сама, и Рики придёт на его место, став заменой, а убивать никого не придётся. Оттуда будет делать всё, что вздумается. Со знанием всего того, за чем наблюдал и что донёс ему Хансыль, Нишимура уверен, что стрелка приоритетов в конце концов переведётся в сторону Сону. А если вдруг командир выберет от него отказаться — это тоже не будет плохим вариантом. Без Кима Рики сумеет снова с ним сблизиться, разве нет? И некому будет больше манипулировать Паком, потому как на это был способен лишь пленник. В любом случае план выигрышный. Глаза Сонхуна сталкиваются с глазами Сону, и он молчит, заставляя мальчишку ни на шутку испугаться. Впервые исход кажется непредсказуемым, а никакая вера не помогает избавиться от страха оказаться брошенным. Потому что Ана… Не делает ни шага навстречу, а замирает точно между ним, Рики и толпой. Он сомневается, не зная, что ему выбрать?.. Сону не нужно ничего говорить, как и просить о спасении, потому что полководец всё равно услышит его голос на задворках сознания — и под расширяющиеся зрачки вспомнит один из диалогов в таких красках, как будто тот происходит прямо сейчас. — Или же какой-то мальчишка и его тело для вас важнее собственной страны?

— Но я больше никогда не буду таким, как прежде. И в будущем тоже… — Пак тяжело выдыхает, чувствуя всю эту ношу на своих плечах. Всю свою жизнь он не поспевал на царящими переменами. — Всё так быстро меняется, Сону, что, снова и снова теряя то, что только заново приобрёл, я чувствую, что никогда ничего по-настоящему не имел. В моей жизни, как и во всех остальных, нет ничего устойчивого, а потому нет смысла привязываться к проходящему — даже к самому себе, которого я знал раньше.

Страшно оттого, что нет ничего вечного. И, раз на каждое правило есть своё исключение — в голове Сонхуна вечен лишь этот страх; он тянется с самого детства. Протягивая руку к родному телу хочется быть уверенным, что оно никогда не обернётся в прах, или же, по крайней мере, сделает это позже тебя, когда ты этого уже не увидишь. А уверенным получается быть лишь в полностью противоположном. — Вы и правда должны были оплакать каждую версию себя? С каждой потерей старого себя и прежде знакомой себе жизни приходится скорбеть. И эта скорбь остаётся на долгие годы — Соль знает об этом, как никто другой. Мальчик кладёт прохладную ладонь на его плечо, мягко дотрагиваясь; в воспоминаниях всё выглядит так потёрто, не ярко, да и сам командующий, думая об этом моменте когда-нибудь в будущем, мог бы видеть себя разве что со стороны. Сону кажется эфирным, будто во сне, но ощущение лёгонькой ладони на своём тяжелеющем от переживаний теле, помогает убедиться в том, что всё это не придумано, и Ким тоже настоящий. И это очередной повод переживать. Если бы мог, командующий хотел бы стать для Сону настолько крепкой опорой, что мальчишке никогда не пришлось бы задаваться вопросом «всё ли будет хорошо» — но, увы, сам ловит моменты полной обречённости перед судьбой, и нуждается в успокоении. Никто не может быть стальным, как мечи. С переменами не просто мириться, особенно когда они, сколько себя помнишь, отбирают у тебя самое драгоценное. Сначала родные, родственники, потом астроном, затем и его сын, священник… А кто следующий, чего ещё лишит его жизнь? Супруга? Тот, кто боится потерять, всегда держится особнячком — на расстоянии и в холоде, чтобы не привязываться и не страдать, но есть риски, на которые стоит идти. И это один из них. — Но я верю, — искренне говорит младший, — что каждая из них оставила в вас лучшую часть, и ушла, чтобы уступить место лучшим изменениям. А если понадобится…— и если всему, что любил Сонхун, суждено однажды исчезнуть, а ему не узнать самого себя — ничего. Сону будет здесь, рядом, чтобы ему напомнить, кто он на самом деле и каким мальчик его знал. — Я буду присутствовать с вами до конца. Потому что я не боюсь скорби, Ана. И я смогу пережить каждое ваше изменение, проводить и встретить нового вас. Неважно, что будет меняться в душе и снаружи. Сону вспоминает про его отказ от астрономии, но не хочет, чтобы Сонхун отказывался второй раз — от того, что захотел впервые за долгое время. Начать новую жизнь в расцвете своей военной карьеры, уступив все свои наработки выбору семьи, звучит как безумие. Но, раз Пак так сильно этого хочет — всё не так уж и плохо. — В молодости я был совсем другим человеком, — качает головой полководец, — а с годами изменюсь снова. Может быть однажды у меня даже будет другое имя, и сам я буду не похож на себя… Откуда у тебя есть гарантии, что ты… И Сону понимает, что он пытается спросить. Командующий редко это показывает, но он тоже полон волнений о чувствах: даже если до самого конца рядом с ним будет Сону, будет ли его сердце? — Разве люди любят в других людях что-то конкретное? — спешит его заверить мальчишка. — Тогда бы любовь проходила, как только человек бы менялся — но люди продолжают любить одних и тех же, остаются им преданными и спустя десятки лет. Нет, знаете… Даже спустя сотни и тысячи, и эта преданность держится не на одних только обещаниях, а на желании оставаться рядом в любом виде, даже костями. Став костями мы точно будем не похожи на старых себя, но разве от этого я стану меньше чувствовать к вам? — Нет… — проговаривает Пак, глубоко погружаясь в смысл этих слов. — Я бы не стал. Сону улыбается, глядя ему в глаза, и говорит: — Значит, за образом стоит что-то больше. …чем просто имя. Эти слова перевернули всё. У Сонхуна с Сону всегда было нечто общее — мир не дал им того, чего они так сильно желали. Сонхун не стал астрономом и не прожил жизнь в покое, как того желал. А Сону не смог спасти достаточно людей, даже став лекарем — гораздо больше убил. Оба ощущали, что нелюбимые дети Вселенной, но она подарила им успокоение в друг друге, соединив два несчастия с надеждой на то, что их встреча и наслоение одинаковых ран друг на друга сработают, как работают минус на минус, дающие плюс в завершении. Так оно и случилось. Когда Пак смотрит на спящего под боком Кима, ему достаточно даже просто проснуться, чтобы чувствовать жизнь довершённой, и. Мир видится ещё красивее, чем он есть на самом деле.

Небо у него в рукаве, солнышко в ладонях. С появлением Сону Сонхун ощутил, что у него есть всё.

— И я думаю, — крепче сжимает его руку Ким, — что хотя бы одна ваша мечта заслуживает того, чтобы сбыться. Я буду для вас этой мечтой. Пак крепко сжимает на этот раз собственную ладонь, на которой по-прежнему восседает кольцо, в кулак. — Ну так что, командующий? — будто бы нарочно подталкивает его Рики. — Он — тот, кто важнее?

— Для меня нет ничего важнее моей страны и…

— Даже я?..

Сону помнит этот разговор в его якобы вещем сне, в котором, увидев снег, посчитал услышанное хорошим знаком — и надеется только на него.

— Нет, — качает Сонхун головой, потупляя глаза в пол, — ты…

И роняя в надрывном шёпоте, когда очередная капля крови падает на блестящий в снегу меч, но, на этот раз проливается, будучи последней, что отпустит тело:

Важнее.

Безысходность — с этого начинается и этим же заканчивается… Всю его жизнь. Сначала младшего спас Сонхун, а затем Сону отплатил ему тем же. Он искренне пытался ему показать, что всё может быть по-другому — протянул к нему открытую ладонь, чтобы продемонстрировать, как высохший до последнего лепестка цветок тоже заслуживает право на свой лучик света. Так долго… Он так долго пытался научиться не бояться смерти и подобных ей перемен, но сумел сделать это только с появлением Кима. И момент этого осознания был лучшим в жизни командующего. Однако теперь Сонхун чувствует, как новопознанный им мир, бывший показанным и открытым Солем, распадается надвое — на настоящий и тот, которого хотелось. Помечтали и хватит. Раз не всем мечтам суждено сбыться, а Пак не привык к тому, что сбываются его… Сонхуну всё-таки приходится вернуться к истокам — и отказаться от Сону. Пак поджимает губы, а затем выдаёт: — Нет, не важнее. Глаза Сону расширяются, и он чувствует неимоверное жжение — только вот слёзы с век так и не слетают. Всё-таки не важнее… Но в голове внезапно всплывает слишком много «но» и «как же»: а как же любовь? А как же планы на их счастливое, совместное супружеское будущее? А каждая мелочь, любое его касание, как же его глаза? Как же вспышки на их дне, ныне гаснущие именно не спеша? Большое пламя не потушить в одно мгновение. Разве можно было смотреть на Сону таким взглядом и всё это время ставить выше что-то другое?.. Может быть, и сам Сонхун от себя такого не ожидал. Но на практике всё не так легко, как в теории, и какая разница, кто и что обещал? Сонхуну сложно сделать выбор, потому как принимать решение придётся за ограниченное время — так ещё и глядя в глаза не одному только Сону, а стоящим в окружении людям; своей армии. Теперь-то он перед по-настоящему сложным выбором, от которого не удастся отвернуться или сбежать, потянув время, как он привык это делать в других вопросах, надеясь, что напряжение спадёт само. Осознание о главном доходит запоздало… Сказанные Сону, слова Сонхуна о мечте, которая так и не сбудется… Я хочу обнимать тебя ещё тысячи лет, даже после того, как умру. Впиваются в кожу, как сотни гвоздей на распятом. Рики ухмыляется, чувствуя, что способен предугадать будущее — буквально видит, как командир в последний момент сдаётся, отрекаясь от своего поста командующего, и уходит вместе с этим мешком с человеком. Ана не сможет его бросить: лишь извинится перед всеми, и, подобрав Сону, выйдет вон, никогда больше сюда не возвращаясь, ведь не переживёт такого позора. Пак не сможет предать того, кто стал ему чем-то вроде полузаконного супруга, а потому Ники остаётся только наблюдать за его отречением от прежнего статуса. Ну и что, что он признал важность страны? Это было для вида, потому как Сонхуну, как любому нормальному человеку, хочется прожить ещё хотя бы десяток лет в покое, а не скрываться от гонений злого народа. Их с Сону глаза сталкиваются повторно, и мальчишка, медленно-медленно крутя головой из стороны в сторону, произносит одними губами: « — Вы же не верите ему, правда?» Ким не понимает большинства из сказанного, но такие базовые слова, как «шпион», «покушение», «обманщик», «проститутка» и «предатель» он разобрать в силах. — Он правда пытался убить тебя? — в конце концов обращается к Нишимуре Сонхун, словно это становится его последним вопросом перед принятием решения. Потому что Сону обещал, что пальцем не притронется к жителям анаханского дворца, а Пак, в свою очередь, велел ему пенять на себя, если тот нарушит уговор. — О, — кивает Рики, — и у него почти получилось. — Что ж, — Ана поджимает губы. — Этого я не знал, как и всего остального в подробностях. Эта фраза понижает накал страстей, позволяя чуть оправдать себя незнанием, но. Внезапно для всех остальных, полководец отходит от Нишимуры, словно стремится покинуть этот замкнутый круг, а попутно выдаёт: — Уведите его, — и, провожая глаза Кима, отворачивается от него насовсем, не успев проявить ни толики сочувствия; по сути даже не попрощавшись — отрекается не от поста Шу, а от мальчишки, как от ненужной вещи, которая отныне не больше, чем обуза. — Такого я больше не потерплю. Нет, всё произойдёт даже лучше для Рики. Командующий не последует в небытие за пленником, а вернётся туда, куда должен — он станет прежним, каким его всегда знал Нишимруа, опомнится. Сону в ужасе наблюдает за происходящим, и оттого, в каком потрясении пребывает, как бы ни пытался — не может выдать ни одного связного слова. — Но… Но как же… — всё обрывается, не дойдя и до половины, потому как смотрящему со всем трагизмом Вселенной вслед уходящему командующему, Сону вновь одевают на голову мешок, чтобы отсюда уволочь, но тот продолжает звать только его: — Это не правда, Ана… Послушайте, я не… — он запоздало начинает сопротивляться снова, но… — Поверьте мне! Вы же верите мне?.. Пожалуйста, вернитесь! Посмотрите на меня… Посмотрите на меня хоть раз… Последнее, что Соль видит в Анахане — это спина, которой полководец к нему поворачивается. Пока следует к своему народу — не к нему. Как бы, плача, ни просил Сонхуна себя послушать, дав всего один шанс, это не поможет. Пусть же Сону будет благодарен уже за то, что его не убили. Мальчик продолжает брыкаться и сопротивляться более откровенно, а от ощущения жгучей боли в груди, перекрывающей страх, не считает нужным убивать здесь всех, кого видел — он всего лишь хочет увидеть Сонхуна и поговорить с ним ещё хотя бы раз, но это не кажется возможным. Полководец делает вид, что не слышит чужих рыданий. Жителями анаханского дворца это ощущается, как самый правильный ход событий, потому что посредством такого решения Ана Шу полностью очищает своё имя, обрезая всякие связи с пленником, а всё то, что между ними было, вместо того, чтобы отрицать — окрещивает ошибкой, повторения которой не допустит. Раз Сону здесь больше не будет, это в принципе невозможно. Толпе приходится разойтись, чтобы пропустить старшие чины, когда Пак и Нишимура снова, как и в старые добрые времена, идут бок о бок, уходя с общего обзора. Сону больше не слышит его голоса, и, пускай бесконечно продолжает его звать, даже не может понять, что старший давно покинул этот коридор, оставив его наедине с другими солдатами, ожидающими более подробного распоряжения — что делать с пленником дальше. Рики и ещё один солдат следуют за уходящим в тишине брюнетом, и второй воин, прежде чем свернуть, получает от сохранившего своё место полководца приказное: — Не вредите ему, а просто верните туда, откуда украли, — говорит Ана о Сону впервые настолько холодно и равнодушно. — В Ёнин, господин? — пытается как можно скорее схватить суть воин. — Не казнить и не бросать его за решётку? Король обо всём знает, и, если Сонхун не вышлет мальчишку мгновенно, то его четвертуют или убьют, сбросив со скалы над сухим каньоном, так что пусть лучше отделается малой кровью и пропадёт отсюда молча — поедет домой. Король Анахана никогда не будет снисходителен, раз уже знает об этом с подачки Экофа, так что с высылкой Сону им всем лучше поспешить. Сонхун поступает жестоко, но, кто бы что ни говорил — это на благо. Могло бы сложиться и хуже, но теперь известно одно: сегодня не только Сону, но и он сам лишился чего-то безумно важного. — Мм, — положительно кивает брюнет, даже не глядя на подопечного и идущего по правый бок от него Нишимуру, — его там ждут, чтобы поквитаться, так что верните его домой живым. О Шу прав в том, что его земляки поступят с ним хуже, чем мы. — Слушаюсь, Ана Шу, — и, услышавший это, без лишних вопросов солдат кланяется ему перед тем, как развернуться и покинуть двоих. Оставшись наедине с наёмником, Пак продолжает сохранять молчание. А пока следует куда-то вперёд, по коридорам, мужчина постепенно снимает со среднего пальца обручальное кольцо, толком на него не глядя, а делая всё наощупь; теперь не сумеет даже взглянуть на него без боли от раны, подобной сквозной — в Сонхуна словно выстрелили на поражение, самой острой, ядовитой из существующих стрел. От двух силуэтов доносится только стук военных сапог по кафельным плиткам. «Ну наконец-то» — думается заметившему пропавший блеск на чужой ладони Рики. Командующий пришёл в себя и совсем скоро станет прежним! И не то чтобы наёмник правильно считывает чужое настроение: за все эти годы он так и не научился распознавать точных реакций Ана, а если и умел, то принимал желаемое за действительное. И радостный Нишимура говорит с ним, веря, что его старый Ана Шу, который был во времена, когда самой большой головной морокой Ники оставался Джэюн (оказывается, именно тогда жизнь была мёдом) — наконец-то вернулся. Теперь Рики согласен даже на присутствие надоедливого святоши, лишь бы здесь не было ноги ёнинца. — Поздравляю! — искренне громогластвует наёмник, когда они остаются только вдвоём. — Теперь нам ничего не помешает исполнять свои обязанности. Понимаю, что это может показаться хлопотным на первых порах, но позднее вы поймёте: что не делается, то к лучшему! Изгнание этого мальчишки — тоже. — Верно, — резко соглашается полководец. — Вот видите, я же гово…— и Нишимура спешит обрадоваться, чем торопит события, потому как Пак перебивает его с этим: — Но ты тоже, — говорит он наёмнику, резко замирая в конце пустынного коридора. Здесь слышен только сквозняк. — Что? Полководец старается не показывать, но внимательный бы заметил, до чего же сильно дрожат плотно сжатые губы. — Ты тоже выметайся. Но Рики ведь уже думал, что Сонхун раз и навсегда выбрал его, раз отказался от Кима, так… — Что это значит? — То и значит, — холодно выдаёт полководец. — Поскольку я ценю то количество лет, что мы пробыли вместе, не буду убивать тебя или создавать другие телесные неудобства. Расцени это, как прощальный подарок, и. Просто уходи, пока я прошу тебя по-хорошему, сам, — по нему не скажешь со стороны, однако, загнанный в угол, Сонхун отдаётся эмоциям, которым не мог поддаться на людях. При них он не стал устраивать драму, ведь тогда бы это было опасно. Сону уже не вернуть, но и видеть перед собой Рики он больше не сможет, ещё и таким счастливым. Наёмник приносит слишком много проблем в этот дворец — последнее время даже больше, чем покинувший его пленник. Головорез сеет хаос даже в местах, которые будут работать только при царящей гармонии. Энергетика разрушений пусть и полезна, она нужна не везде, а себя контролировать Нишимура не в силах. — Сначала будет хлопотно, а затем поймёшь, что это к лучшему, — добивает Пак его же словами. — Вы что, — подходит он ближе, опережая Сонхуна, когда тот хочет уйти, — не желаете, чтобы я проливал свет на правду? — начинает переходить на повышенные тона кочевник. — Ваши глаза были затуманены чужой красотой, но я всего лишь указал вам на это! Кто бы ещё был настолько честен? — и он готов порвать ткань на собственной груди, как обычно что-то ему доказывая. Но Паку от него больше ничего не нужно. — Не тебе решать, что мне делать со своими любовниками. — Вы не имели никакого права играть с ним свадьбу, — переключает тему Ники, громыхая поблизости. Получается, что Нишимура повторяет за Сонхуном столько, сколько себя помнит — берёт с него пример, вот и теперь делает то, что Пак сам привык: говорит слишком прямо и честно, создавая другим неудобства. Но разве правда исчезнет от того, что на неё закрывают глаза? Ким Сону не просто кость в горле асэйского дворца, а пороховая бочка, притащенная с Эсэ. Зачем им это надо? Рики делает то, что должен, ведь лучше других видит, как полководец Анахана плывёт при взгляде на мальчишку. И в его выгоне он прав. Вот только в ком-то кроме себя Ана Шу такого напора не потерпит. Особенно, если это касается Соля. А своими речами Нишимура не оставляет ему выбора. — Убирайся до завтрашнего дня, — Пак остаётся непреклонен к тому, кто вынудил его принять решение, которого он бы никогда не хотел даже брать во внимание. — Раз уж и поступать правильно, то от начала и до конца. Ах, вот он как. Полководец больше не намерен рассматривать альтернатив. Рики продолжает следовать за ним, пытаясь привести того в чувства, пускай Пак больше не собирается его слушать. — Вы так просто меня выгоните? — налегает тот до конца, крича вслед с горами раздосадованности. — Раз вы считаете, что поступаете верно от начала и до конца, то делайте, как говорите! Дайте шанс отстоять себя. Разве это — не то, как правильно? Пак снова замирает, продолжая стоять к нему спиной. — Раз вы такой же, каким были раньше — боритесь со мной! — продавливает до победного Нишимимура, когда приставляет ногу к ноге точно за старшим, но не перегоняет его. Не оборачиваться достаточно, чтобы представить на его месте потерянного ребёнка из павшего племени — и как он просит подождать себя, по колено стоя в зыбучих песках. Плача оттого, что спотыкается с непривычки, когда за его хрупкой спиной висит футляр с таким тяжёлым оружием, что самостоятельно его едва ли способен поднять; раньше это была половина от веса Ники, а теперь даже не одна третья, потому как наёмник вымахал чуть ли не до уровня громил из особого войска. Кажется, что беззащитным птенчиком он был ещё вчера, но с тех пор, как Сонхун впервые встретил переломанного жизнью Рики на гладиаторском ринге, прошли годы. И, получается, за это время, сам того не зная Ана вырастил себе достойного соперника, хотя никогда не имел такой цели. Пак же сейчас правильно услышал, или же его одолели слуховые галлюцинации? Чтобы ученик… С тем, кто, фактически, заменил ему учителя? Стал наставником? Спасителем? Может быть, мир и стоит на месте, но вот Нишимура определённо катится куда-то не туда со своими амбициями. Пак поворачивается и бросает взгляд через левое плечо, чтобы посмотреть на него угрожающе, словно принимает вызов: — Хочешь окончательно порубить всякие связи? — Судя по вашему настрою, вы бы и так меня прогнали, — Нишимура будто специально давит на больное, только не у одного командующего, но и у себя самого: — Он ведь был вам важнее, чем я? — За такие слова стирают не только из настоящего, но и с прошлого, — хмурится Пак, больше не желая слушать никаких упоминаний о Сону из уст Нишимуры. — Все будут рады тебя забыть, — и потому он серьёзно предупреждает. — От твоего имени ничего не останется — никто даже не будет знать о том, что где-то на передних рядах асэйской армии воевал такой кочевник, как ты. Ты так осмелел, потому что больше не желаешь быть правой рукой? И Рики, пускай стопорится, выдерживает свою позицию до конца, не побоявшись взгляда, которого не видел в свою сторону таким ещё никогда. — Больше не желаю наблюдать за беспорядком, — смело отвечает головорез, — особенно, когда он устроен вами. Это высшая наглость, — вызов тому, кто тебя выходил, вырастил и всему обучил. Если бы не Ана Шу, О Шу бы не существовало как человека в целом, а не только воина. Он бы умер ещё там, на гладиаторском ринге, на который вышел один на один с медведем, и никто бы другой ему не помог: смотрели бы и поедали закуски, радуясь тому, как зверь рвёт на части ребёнка. Прямо сейчас Нишимура верит, что о том, каким был мягкосердечным по отношению к нему в прошлом, Пак жалеет, пускай тот не говорит о «зря я тогда тебя спас» ни слова. Это просто чувствуется. А потому на своё заявление в виде брошенное вызова Рики получает брошенный с расстояния меч. — Тогда пойдём, — кивает ему полководец, ни на шутку расходясь, пускай его тон по-прежнему под контролем. Это значит только одно: он собирается выразить всё, что испытывает после потери Соля, на поле боя. — Решим всё раз и навсегда, но если ты, О Шу, проиграешь, — практически шипит полководец, — вылетишь со стороны Асэ и больше никогда сюда не заступишь. — В таком случае… — покрепче обхватывает пойманным меч Рики; теперь он не безоружный, а потому нечего бояться — меч как продолжение рук. — Это сработает в обе стороны. Проигравший, кем бы он ни был — покинет и дворец, и столицу, и сам Анахан — навсегда. Вы готовы к подобному финалу, командующий?