ventosae molae

подножье Макхамы, эсэйский лес.

Единственный человек, который вызывает в Хисыне раскаяние за всё то, что он творит — перед ним. Хотя лично Шиму ничего запредельного не сделал (а на фоне остальных подчинённых пленник оказывается в куда более выгодных условиях), это чувство не покидает Ли. И, чтобы почувствовать искупление, он решает выполнить обещание, которое не так давно давал священнику — ненадолго оставить дворец, ещё раз выйдя с ним в леса Макхамы. Ли приходит за ним в покои сам, без прислуги, и зовёт с собой ласково. Только вот теперь, всю дорогу, что следует за святым по пятам в тишине, смотрит с несоразмерным чувством вины, как будто сотворил или только собирается то, за что святой никогда его не простит. Ну а Джэюн, ни о чём не подозревая, мирно шагает вверх по узкой тропинке, слыша, как хрустят ветки под ногами. Хисын следует по пятам за пленником, когда должно быть наоборот. Получается, что теперь этот лес гораздо лучше известен анаханскому святому, а не ёнинцу, который подле него вырос; может быть и такое, что за прогулками пленник суммарно провёл здесь куда больше времени. Чуть прохладный воздух, привычное пение птиц — вокруг мир и его красота, а их со священником поход больше напоминает отдых, нежели восхождение с целью куда-то дойти. Но они идут посмотреть на кратер вулкана. Джэюн пока не знает, что спустя двое суток Хисыну предстоит сюда возвратиться, но уже не с ним. Ли смотрит ему в спину, наблюдая за тем, как пробивающиеся из-за крон деревьев солнечные лучи путаются в юновых волосах, подсвечивая необычно выгоревшие на анаханском пекле пряди. И думает бесконечно об одном — о вещах, которые ему только предстоит сделать. Изредка, когда они пересекаются во дворце, правитель пока ещё смело смотрит священнику в глаза, что-то от него ожидая, но как сумеет делать то же потом? После церемонии и свершения ритуала, который навсегда разделит прошлое Хисына с настоящим. И для всего мира — для всех, кто когда-либо его знал — он станет другим человеком. Причина, по которой Хисын так легко не прикоснулся к Ким Сону в первый же день, и долго откладывал своё решение его неволить — вот она, в одном с ним лесу. Несмотря на то, что они со священником никто друг другу и никогда кем-то не станут, ему совестно перед Шимом. Словно, когда Ли, как король, который обязан так поступать, касается к своему будущему супругу или супруге… Чувствует себя так, будто изменяет Джэюну. Хотя изменить тому, кто тебе не предан и кому не обязан быть преданным ты, невозможно; перед тем, кто никогда не принимал его в свои объятья, Хисыну всё равно невыносимо отдавать себя на служение другим. Но он должен делать то, что прописано обычаями. У короля нет свободы, а разные пути приводят к одному и тому же тупику. Король и личность выросшего во дворце принца Ли — две отдельные, и первому придётся поступать так, как никогда не поступил бы последний. Увы. В этой местности с ними прощаются самые яркие полевые цветы и зеленистые кустарники, а грунт под ногами всё сильнее темнеет, показывая на рыхлой земле пепел, что застыл сотни лет назад. Некогда высокие заросли редеют, открывая дорогу к зоне, известной, как «мёртвая», но, в отличие от всех прочих тропинок, на этой сложнее всего потеряться. Она-то ведет к самой вершине. — Мы идём к кратеру? — интересуется Ли, когда понимает, что Шим набирает обороты в выборе крутости тропинки. — Ты уверен, что не боишься? Почему-то королю казалось, что, подойдя к столь могучей природе, которую наверняка раньше не встречал, Шим испугается и передумает, но. — Мм, — осторожно качает он головой, будучи совершенно спокоен. — Если это возможно? Иначе когда ещё у жизни жителю пустыни предоставится шанс посмотреть на вулкан вблизи? — Возможно, я же обещал тебе показать. Только вот не понимаю, к чему тебе идти на вершину. — Там цветы растут, — по мере того, как змеятся извилистые тропы, ведущие точно вверх, Шим пытается смотреть себе под ноги и одновременно отвечать, — необыкновенной красоты. Такие по слухам есть только на вулканической почве. Хочу взглянуть. — Анемоны? — Да, — подтверждает Шим, — но те, что редких цветов. Вы не нарвёте такие же у подножья. Надо же, как упорно его ведёт любознательность, хоть ноги и подкашиваются перед величеством Макхамы. Простолюдины боятся ходить на вулкан, чтобы не потревожить духов, потому как им не дозволено с ними разговаривать. Зато дозволено Хисыну. А Джэюн первый на его памяти, кто так стремится туда сам. — И именно за этим ты меня сюда привёл? — по-королевски заводит руки за спину мужчина, слушая то, что скажет ему священник следующим: каждое его слово, наверное от того, как редко покидает пределы глотки, кажется драгоценностью. — Пособирать цветы вместе? Или хотел, чтобы я научил тебя говорить с местными духами? — Мне не о чем говорить с вашими духами, — ох, что же, этого стоило ожидать. Они и сами всё знают — о том, что король сошёл с ума. — Так уж и быть, — слабо улыбается пленнику, который даже на него не поворачивается, Ли; но ему даже спокойнее, когда Джэюн смотрит только на редеющий лес. — Тогда я поговорю с ними сам, вместо тебя. Загадаю желание, раз уж я здесь. — О блестящем правлении? — пытается угадать Юн. — Хотите остаться в истории? — В истории, думаю, уже остался вместе со всем своим родом, — вздыхает Ли. — Ты даже представить себе не можешь, насколько по-человечески просты другие мои желания. — Может, и так, — смиренно соглашается святой, — я плохо знаю вас, как человека. Зато как короля выучил отлично. Как того, кто никогда и ни перед кем не остановится, пока не получит своё, в его случае — пленника вражеской территории. Только вот зачем Джэюн был ему нужен? — А хотел бы узнать? О том, что так и не научился играть в шахматы, но умеет шить, как девчонка; что был выращен сёстрами и обучен женской хитрости; что сам когда-то любил цветы, но так по-нормальному и не запомнил их значения. О том, что никогда не должен был становиться королём, ведь такая судьба была уготовлена не ему, но Ли был упёрт и забрал чужую, чтобы никогда не иметь возможности честно себе ответить — жалеет об этом или нет. Поздно уже жалеть. — Думаю, это не то, что должен делать святой, — а Джэюн отвечает ему только это, как будто не желает слушать; будто боится узнать больше правды, чем способен испить. Священнику положено сочувствовать любому, а Шим не собирается сочувствовать королю, однако знает, что будет, стоит ему только узнать больше, чем должен. — Для меня все люди равны. Вне зависимости от того, кто они. Значит, Хисын для него всё-таки не особенный? По-прежнему обидно слышать. Король смотрит всё так же тяжело, словно тонет один в большом море, и поворачивающийся к нему от затянувшейся тишины Юн не понимает, что происходит. Не то чтобы хотя бы когда-то они доходили до статуса «всё в порядке», потому что спокойными воды двух рек никогда не были, но именно сейчас священник не может избавиться от чувства сгустившихся красок. Хочется добавить в них воды и, разбавив напряжение, смыть всякую грязь. «Что не даёт вам покоя? Почему вы смотрите на меня сквозь столь непроходимую, глубокую, как ваши леса подле каньона, грусть?» Так и не озвучивает. Но, благо, по одному виду святого понятно, что он пытается спросить. А вместо того, чтобы рассказать, что терзает душу, Хисын, на дне чьих зрачков мелькает откровенное чувство вины, внезапно выдаёт, о чём хотел бы молчать до конца, как о несуществующем: — У меня много забот последнее время, — честно признаётся Ли, и на доли секунд Шим верит в его искреннее желание поделиться чем-то добрым, но: — Послезавтра казню всех, кто засиделся в тюрьмах, ещё через день — свяжу себя узами брака. Ты мог бы прийти на мою свадьбу? Шим столбенеет. Если ему не послышалось, с чего это король так внезапно? До этого священник ни разу даже молвой не слышал о его будущем браке. Он, конечно, знал, что после того, как король занимает престол, события начинают мчаться с бешеной скоростью — а там и брак, и рождение будущих наследников не за горами, но… Не спешит ли Хисын излишне? — На свадьбу? — звучит невинный голос Джэюна, чуть возвращающий засмотревшегося на священника правителя на землю. Хисын бросает взгляд себе под ноги, не выдерживая внимания святого, который обычно куда равнодушнее — перекидывает внимание на сухие, сломанные под подошвами, его тяжелыми шагами, ветки. И видит в этих искривлённых, ломанных полосах линию собственной судьбы. Кто был тот человек, который на неё, когда-то идеально ровную и зелёную, наступил? Наверное, под словом «брак» Джэюн видит позитивные ассоциации, ибо церковь благословляет создание семьи (что короля, что простолюдина) и порицает лёгкие связи. Если бы Шим знал, сколько у Ли детей, рождённых не в законном браке, и как все они были выкинуты на обочину Ёнина — ужаснулся бы, но всё то было до встречи со святым и до его пленения. А впереди ждут вещи ещё хуже, оттого и вся вина на дне хисыновых глаз. — Её дата уже утверждена? Он медленно поднимает голову, нехотя переводя зрачки на засвеченное солнцем лицо священника. — Да. И Хисын почему-то даже не кивает, а просто молча на него смотрит. Шиму всегда есть, что сказать, но не в этот раз. Вновь стоят по струнке напротив, растерянные как никогда раньше: а если бы хоть кому-то из них было всё равно, такого бы не было — один смотрел вслед другому, а тот бы даже не заметил остановки, уходя; но они — друг на друга. Сердце вот-вот разорвётся, потому что… До чего же сильно Ли хотелось бы сказать: «почему ты так удивляешься свадьбе — ты ведь в ней участвуешь», но не сможет. Шим не его жених, и он навеки принадлежит церкви за триста чертей отсюда. — Поздравляю вас, — видимо, когда мгновенное настроение, пришедшее вспышкой, оседает, как песок на дне, Шим молвит спокойно, словно его это совсем не цепляет. — Ты придёшь? Так и не дал ответа. И Юн молчит. Может ли он отказать королю? Конечно, с его привилегиями может, иначе Ли бы не спрашивал. Вместо того, чтобы ему приказывать (ведь заставить всегда успеет), Хисыну хотелось бы видеть инициативу со стороны священника — знать, что любое решение его собственное. И это он ещё не в курсе, что пленник сам выбрал судьбу остаться здесь, с ним, тогда как мог уйти, когда предлагал Ана. Но на что Шим так холодно реагирует теперь — не поймешь, не зная полной истории. У анаханского святого свои трагедии, которыми Ли никогда не проникнуться. Какая же, всё-таки, странная судьба у Шим Джэюна. Сам никогда не имевший возможности создать семью, сколько свадеб он уже застал на своей жизни, а сколько провёл лично? С браком не заканчивается жизнь, но теряется та нерушимая связь, которая у священника, не способного бросить свою судьбу кому-то под ноги, складывается с любым дорёном. А когда дорён уже чей-то — обрывается, создаётся отдельная семья, в которой Юну уже нет места; и он бесконечно рад за всех, кто делит своё сердце с любимыми, но. Провожать в последний холостой путь своих близких, их отпуская, а самого себя обрекая на одиночество — одна из его обязанностей, и священник сопроводил уже достаточно. Сонхуна… А теперь ещё и короля Ёнина. В последнем случае речь не о близком, но тоже о дорёне: быть одинокими вместе не так уж и плохо, а брак и то нарушит. Будучи женатым Хисын, может, больше не сможет тормозить свои жадные амбиции, глядя на Юна — на священника однажды станет всё равно. Но насколько Шим удивится, когда узнает, что и короля Ёнина, и Ана Шу — пришлось связать с Ким Сону? — Почему молчишь? — всё-таки не выдерживает Ли первым, а Джэюн даже не смотрит ему в глаза, старательно избегая. Делает вид, что заглядывать в очи Хисына незачем, хотя, на деле, прилагает усилие. Шиму, может быть, просто кажется, но. Омуты вытесняют всех демонов на доли секунд, когда глаза короля слезятся так, словно единственное, о чём он мечтает — это согнуться в три погибели, как погибающее дерево на склоне Макхамы, и оставить слёзы на плече Шима. Только этого он себе никогда не позволит. — Зачем? — слышится равнодушное. — Приходить? И правда. «Посмотреть, что даже так я, стоя под венцом с другим человеком, мысленно буду верен только тебе» — тонет на дне хисыновых зрачков, но вслух он этого так и не произносит. Глаза Джэюна карие, но настолько ясные, что из-за отражения пока ещё не опавших зелёных листьев, часть из которого уже обращается в оттенок оранжевого — видится изумруд. Он осмеливается заглянуть в душу правителя в ответ, когда они останавливаются в середине леса, и. К своему ужасу, видит там кого-то ещё. — Разве в Ёнине мало людей, которые могли бы провести обряд королю? Уверен, это честь для каждого, — Джэюн пытается не замечать то, что увидел: всё-таки не священника это дело, каким существам поклоняется правитель вражеской для него страны. Это его ошибки, вслед за которыми последует своеобразная расплата. Дьявол не бывает щедр без причины. — Это не брак по любви, — зачем-то признаётся ему Хисын. Почему-то хочется, чтобы он знал. — Насколько я знаю, брак по любви в целом редкость в королевских краях, — но святой отвечает так, будто ему всё равно. Новость о скорой церемонии и просьба там присутствовать несколько сбивают Джэюна, но… После того, как по внезапной просьбе сам же провёл венчание Ана в той наполовину разрушенной церкви — сомнительно, что ещё что-то сможет его удивить в этой жизни. Скорее священника смущает фраза про пленников и преступников — их-то зачем? Лишние смерти тех, кого можно было не трогать. Лучше бы в честь собственной свадьбы король устроил праздник жизни и подарил всем амнистию, а не убивал. — Но почему вы решили казнить абсолютно всех? Я вас правильно понял? — Правильно. — Если это необязательно, почему вы не можете оставить их в покое? Как священник Джэюн, конечно же, не может промолчать, узнав, что погибнут люди, большая часть из которых в тюрьмах — невиновные. Задача любого святого — пересилить светом и милостью как можно больше зла, и от своих задач Шим не откажется, где бы ни был: на территории врага или на собственной, но. Действительно ли он верит в то, что сумеет хоть как-то повлиять на Хисына? Но раз до сих пор он был в состоянии влиять на решения Ана и даже изредка анаханского короля… Попробовать поговорить стоит. — Я хочу править и знать, что не сижу на пороховой бочке, а тюрьмы очищены от всех, кто может представлять угрозу или месть. Если произойдёт восстание, все несправедливо обиженные присоединятся к врагу. — От заключённых вы может и избавитесь, а что будете делать с вулканом? — Юн говорит смелые слова покладистым и спокойным голосом, потому что знает, что прав: — Пороховая бочка здесь он. — Жертвоприношение, — отвечает ему король, не пытаясь увильнуть от темы или хотя бы немного её приукрасить. — Ты ведь слышал об обряде первой императрицы? К собственному сожалению — да. По разговорам местных служанок и другого наполнения дворца Шим знает только о том, что первая жена короля должна быть убита. Жертвоприношение по своему шокирует, но в чужой монастырь не ходят со своим уставом, а это — чуть ли не главная традиция Ёнина, которую повторяют раз в сотню лет вместе со сменой короля. — Вы действительно готовы поступить в согласии с обрядом? — но почему именно сейчас? Почему именно Хисын? — Это моя обязанность перед страной. Перед моей землёй. Нет, значит, всё-таки священнику не показалось — что-то не так. С ним разговаривает Ли Хисын, но все эти ужасы готов осуществить не он. Пространство в его теле с душой делит кто-то ещё, кому здесь не место. Можно было бы волноваться о себе, как о святом, но. Этот кто-то никогда не доберётся до Шима — Хисын не позволит его тронуть. Всё равно Юна здорово настораживает присутствие чего-то совсем не святого. Будь Ли не таким человеком, может, Джэюн бы не обращал на это внимания, но Хисын выше и лучше этого. Уверен ли он в том, что поступает правильно, по своей воле? Темнота не перетягивает людей на свою сторону — она приходит за теми, кто уже пожаловал на её порог, поэтому здесь святому сказать нечего. Он лишь надеется, что сущности, выбравшие Хисына — ошиблись и вскоре поймут это. Они могли бы поговорить об этом подробнее, но вдруг священник оступается. Джэюн почти падает, потеряв равновесие, но король протягивает к нему скрытую под широким королевский рукавом руку, и, быстро среагировав, крепко обхватывает запястье. Камушки, из-за подвижности которых священник чуть ни сорвался, спадают вниз по крутому склону вулкана, и святой нервно сглатывает, поняв, что любая неосторожность могла бы обернуться трагедией: но смущает не то, что мог умереть сам, а понимание, как рисковал король, когда согласился с ним сюда прийти. Но ничего страшного. Хисыну даже полезно пройтись к вершине вулкана перед церемонией бракосочетания — всё равно вскоре придётся сюда вернуться, крепко держа сопротивляющееся тело будущей жертвы, а там уж риск самому свалиться будет ещё больше, чем сейчас. Шим так и продолжает смотреть куда-то себе под ноги, стараясь не выражать признаков несчастья на своём молодом лице, а Хисын больше не намеревается спрашивать, что так сильно его мучает. Теперь и самому не дают покоя достаточно вещей. Им обоим будет проще молчать.

***

ёнинская темница.

— Я видел статую возле ваших покоев, — зачем-то говорит Ян, чувствуя, что хотя бы за это мог бы отблагодарить полководца. Пока стражи шагают по коридору с ним в руках, они проходят мимо статуи, которая заставляет зацепиться за себя взглядом. Потому как донельзя сильно напоминает Вону его самого, и, словно это чувствует, юноша, прощающийся с относительной свободой последний раз перед тем, как оказаться за решёткой, не может уговорить себя не повернуть на неё голову. Сердце колет так, словно оно по-прежнему может чувствовать что-то кроме злобы. С острыми чертами лица, вся из камня, с кошачьими глазами и отросшими волосами, с тоненьким острым носом, с впалыми скулами… Незаконченная, сделанная лишь до края груди… «Вон» «Командующий Ёнина» — …Вы хотели воссоздать сломанные скульптуры, которые видели на острове? — Отчасти и из-за этого. — Теперь я начинаю понимать, почему с самого начала вы проявляли ко мне такое внимание, — медленно качает головой Вон. — Всё из-за вашего пристрастия к лепке? — С пристрастия всё началось, — соглашается Сон, — но на нём не закончилось. Как тебе? — и зачем-то интересуется мнением Яна. — Получилось хотя бы немного похоже? Чонвон тяжело вздыхает. Можно было бы отнекиваться из вредности и упертости, из-за сотни обид, но Чонвон не настолько слеп, чтобы отрицать чужой талант. Он слабо кивает в знак согласия, а вслух произносит лишь: — Меня давно никто не лепил… — Значит я буду, — сказано негромко, но ударяет по слуху настолько, что Чонвону становится жаль, что он не глухой. Даже если бы Пак не знал, что по образу Вона уже когда-то было слеплено множество произведений искусства, он бы не сомневался в том, что не первый его скульптор. Красота Чонвона не оставляет сомнений, что до Пака могла быть и была ещё целая куча воздыхателей. Чонвону поклонялись. И продолжат поклоняться даже после того, как с лица земли исчезнет последнее, что осталось от его народа. Чонсон готов сделать всё возможное, чтобы так было. — Не хочу, чтобы тот раз в моей мастерской был последним с тобой. Я мог бы остановиться только тогда, когда вылепленные мной статуи с твоим лицом не превысили бы число тех, что когда-то стояли на острове. И ими бы я мог заставить хоть весь Ёнин. — Зачем? — Я не могу назвать точную причину, которая тебя успокоит, но лепка по образу самое дорогое и желанное мероприятие в Ёнине. Ей удостаиваются только единицы, и это почти невозможно купить. Ведь лепить можно только то, что считаешь поистине красивым. «Я нравлюсь придворным дамам, потому что они надеются, что я их вылеплю», — Чонвон помнит, как Сон упоминал этот момент, когда пытался убедить его позировать. — Могли бы найти кого-то другого, — смотрит в пустоту Ян. — Красивых людей много. Или вы с самого начала считали, что я единственный вам подхожу? Чонсон молча улыбается, словно Вон спрашивает о чём-то очевидном. Но на этом примере понятно, что многие вещи совсем необязательно говорить вслух, чтобы осознать. Всё это время Чонвон не просто не был ему «неровней» — он был гораздо выше всех существующих рангов; и в том числе того, который был у полководца. Это Чонсон всё это время был обязан кланяться в ноги и приносить ему присягу даже выше, чем королю. Вон был священным символом острова, который он сжёг дотла. И на фоне свершенных действий слова теперь ничего не весят. — В любом случае, теперь я точно знаю, что ничего не перепутал, хотя сомневался, — Сон говорит это позднее, чем мог бы, но ведь лучше поздно, чем никогда. — Точно могу сказать: обращайся ко мне, как к ровне. Для меня ты по-прежнему жрец. Чонвон не знает, хорошо это или плохо, потому что Чонсон — это всё ещё Чонсон. И его жадность глаголет об одном: раз в руки командующего попался кто-то столь высокого происхождения, ломать ему крылья даже интереснее. Вон символ, трофей, который остался после сомнительной, но победы над безоружной армией: из настолько далёких земель сложно что либо привезти, однако жрец был хорошим подарком, который пришёл к нему сам. Доплыл и дополз. С самого начала командующий, зная обо всём, с удовольствием наблюдал за тем, как тот, кому прежде делали подношения, пресмыкается, опускаясь до уровня жалкого червяка. Прислуги. И сам перед собой тешился, до чего навоевался. Из всех его военных побед эта была «самой-самой». Вон не поверит в то, что Пак, привыкший к его уязвимости и собственной власти, согласится поменяться ролями — что однажды будет ему служить. И так же не поверит в то, что Сон когда-либо прекратит гордиться тем, что сотворил с Матией, но. «Для меня ты по-прежнему жрец», — без кулаков, а бьёт под дых настолько, что выбивает воздух: остаться равнодушным так и не получается, хотя Ян ещё как-то пытался его игнорировать. — Какой же я жрец без храма? — хотелось бы знать именно это. В Ёнине нет тех, кто будет ему поклоняться, как то когда-то было на Матэ. Слабо верится, что именно этот Вон много лет назад мечтал занять место короля Матии и показать, как надо править. Благами талантливых предков и тысяч прочитанных книг (ведь в храме мальчишка почти никогда не занимался физической работой) он был умён для своего возраста — смышлёнее многих мудрецов, и у жреца было достаточно разума и желания, чтобы управлять страной. Если бы не место, уготовленное с рождения, его бы ждало великое будущее. Но Вон, всё же, мечтал о равновесии, а не самом троне, как статусе. Сколько себя помнит, матиец не был лишён ни амбиций, ни желаний взять всё под свой контроль. Жаль, не было возможности. — Если хочешь храм — будет, — а Сон готов свернуть для него горы. Именно так это звучит. — Всё, что хочешь — сделаю. Ты для меня важнее всего. Но главную вершину ему не покорить. Врать — так и не научиться. Чонвон никогда не споткнётся о то же, обо что споткнулся лекарь Ким: пример-то у него прямо перед лицом. Не попросит человека поставить себя выше родины, и сам бы не смог так для него сделать. А всё остальное, что Сон мог бы ему посветить… Пыль. Слепил статуи вместо разрушенных, построил для него яблочный сад, чтобы заставить того почувствовать себя жрецом снова, потому что всё это время знал, кто Вон такой и откуда пришёл. И как после всего этого Чонвон может говорить что-то такое: — Насколько далеко может зайти твоё всё? — чувствуя, что статусные границы да стены наконец рухнули, раз сам впервые обращается к нему, как к равному, которым всегда был. Чонсон многое для него сделает, но, как часть восходящей империи, никогда не позволит ему затмить свои главные ценности. — У этого всего не будет пределов, — однако полководец достойно выдерживает его упрёки. — Возьми себя в руки и будь моим навсегда, Чонвон. Я не сделаю тебе плохо и больно. — Не сделаешь мне плохо и больно? — поднимает на него глаза Вон, глядя пронизывающе, исподлобья так, словно до него всё-таки добирается дьявол. — Ты уже сделал. И сам об этом прекрасно знаешь. — Даже если так… Вместо того, чтобы мстить, ты сотворил для меня много добра, — ловит его взгляд полководец, имея в виду собственное исцеление, неоднократный возврат к жизни, сопровождение, постоянно прикрытие и помощь. Насколько горько служение для того, кто привык, что служат ему? Чонвон пережил несметное количество унижения, погряз в страхе за своё прошлое и будущее, утопился в горе, но всё равно был Паку другом. Ещё и… С учётом того, что абсолютно всё из этого перечня (за который по гроб жизни не расплатишься) жрец делал вопреки, — и я обязан отплатить. Хотя бы сейчас. Потому что Чонвон никогда ничего не был ему должен, это Чонсон, это он должен был склонить голову и молить прощения на коленях. Но даже если Вон попросит у него об этом и Пак, наплевав на все свои принципы и достоинства командующего империи, верно выполнит просьбу… Действительно ли поздно — лучше, чем никогда? «Превратили мою страну в поле боя… Вы использовали мой дом, как свою стратегию» Все те горы раскаленных балок, в которых кричали погибающие, заточенные раненные — вместо того, чтобы спасти, им делали лишь больнее. Процветавший город, от которого не осталось даже каменных руин. Испачканная в разбившихся телах спрыгнувших вода, кровавые скалы, сломанные в безуспешной борьбе ногти и отрубленные головы, которые, когда город опустел, по дороге вместе с женскими волосами разметал ветер. Сестры, которых Вон потерял, его сгоревший дотла храм, в котором насиловали и убивали тех, кто пытался спрятаться, и обезглавленная мать, которую он так и не смог спасти, хотя помог многим. И те умерли. К чему объяснения? Сон и сам всё прекрасно… — Ты же понимаешь, что я никогда этого не забуду? — говорит Вон о виде собственной страны, который до сих пор ему снится. А он бы хотел запомнить родину совершенно другой. Ведь она была какой угодной — красивой, цветущей, нежной, зеленой и волновой, сладкой сухофруктами и терпкой словленной в море рыбой одновременно, но не мёртвой. — И не надо, — зачем же тогда ставит Вона перед неизбежностью, говоря ему, что: — с ненавистью любовь всё равно ощущается сильнее. Они идут рука об руку. Но о какой любви может идти речь? — Я отправил вас не за папоротником, а за гибелью, сколько раз ещё повторять? — матийцу не остаётся ничего, кроме как всё усложнить. Лучше уж так, чем принять всё, как есть… Но в то время, как оправдываться должен бывший коренной житель Матэ, оправданиями его потёсанной, дырявой души отчего-то занимается сам полководец: — Ты же не убил меня до этого сам, хотя было столько возможностей. Отправить же человека с правом выбора на верную смерть — никакое не покушение. Я сам решил повестись на твои манипуляции. Вон тяжело вздыхает, не веря своим ушам. Что это ещё за небылицы? Или же гордость командующего настолько сильно колет мысль о том, что его могли обвести вокруг пальца? И что этот был какой-то мальчишка без народа и племени? — Вы хотите сказать, что поехали на Матэ, зная всю мою историю, и что я хочу, чтобы вы там умерли? — переспрашивает Ян, не веря в то, что полководец мог вести себя настолько безрассудно. — Зная, что я хочу, чтобы вы ответили за все свои грехи там?.. Что бы Чонвон ни говорил, полководец в состоянии поставить себя на место младшего, и признаёт, что, безусловно, тоже решил бы отомстить своим обидчикам. Сон сделал бы всё то же самое, если бы только был настолько же умён, но, в отличие от Вона, Пак более импульсивный, и не стал бы выжидать подходящего момента, чтобы побольнее уколоть — убил бы сразу, как добрался до своей цели, после чего бы жалел о спешке. А Вон преодолел куда более извилистый, долгий путь и провёл более кропотливую работу. В этом вся разница. Как стратегу Паку проще восхищаться им за всё свершённое, чем ненавидеть. — Главное только то, что, поверив тебе и поехав на Матэ, — тон Сона никак не меняется, оставаясь всё тем же, понимающим, — я действительно нашёл цветок. Так ты, Чонвон-а, можно сказать наоборот — мне помог, — улыбается он напоследок. Звука нет, но Вон слышит, как что-то, напоминающее бетонную плиту, приземляется на дно груди, ломая рёбра и сдавливая внутренние органы. Неверие, страх и растерянность — впервые кто-то опережает его ожидания, заставая врасплох. Матиец медленно косится в сторону Пака, сдерживая лезущее отовсюду удивление. Что значит нашёл? Госари?.. — Вы… Что вы сейчас… Если бы Пак Чонсон действительно нашёл госари (на что Вон никак не рассчитывал), дальнейшая история и все представления Чонвона о ней полностью бы переписались. Но что такое? Почему земля всё ещё не ушла из-под ног? Ёнин стоит на месте как ни в чем ни бывало, а король, ставший «императором», правит как прежде? Что Чонсон, мать его, успел загадать, раз нашёл и сорвал папоротник, но при этом ни на что не повлиял? Хотя как ни на что? Что, если он, поступив эгоистично, загадал, чтобы чувства Чонвона прекратили ему поддаваться, и… Иначе почему сейчас мальчишка, признавшись ему в своей ненависти, чувствует себя так странно? Словно врал не Чонсону. Вону страшно догадываться. — Вы уверены, что это был госари? — но надежда умирает последней. — Я видел цветущий папоротник собственными глазами, — уверенно отвечает ему полководец. Чонвон замолкает, находясь в прострации. Что-то на дне зрачков загорается, а затем снова тухнет, заставляя его выдать лишь лишённое всяких эмоций, гаснущее: — Понятно. В тюрьме нет никаких других источников света помимо факелов: только горящим огнем и удается довольствоваться, когда Вон пытается разглядеть выражение лица полководца. Цветок же нашёл не он, а рассказ Пака подтверждает только то, что растение действительно зацвело на воновой родине, а потому не зацветёт нигде в другом месте ближайшую жизнь, и Вону можно не пытаться его искать. Облегчение могло бы смешаться с тревогой, а надежду перекрыло бы отчаянье… Юноша никогда не почувствует и не узнает, не прочитает чужие мысли и не проникнется, но Сон хотел бы сказать ему всё, как есть. Несмотря ни на что, Пак хотел бы продолжить жить ради него, а не умирать за него — так у него появится гораздо больше времен и шансов быть рядом. И если есть хоть что-то, что он может сделать для Вона теперь, то… Чонсон будет защищать его, как никогда не защищал даже себя самого. — Вы сорвали папоротник? — говорит Чонвон с лёгким неверием, ведь до сих пор в изменениях на лице Сона он не видел ничего, что могло бы указывать на успешный срыв такого огромного чуда, как госари. Не мог же он ничего не загадать, заполучив выстраданный цветок? — Меня опередил другой человек. Что и следовало ожидать — ничего он не срывал. Но кто тогда?.. Худшие ожидания подтверждаются. Зрачки Вона всё сильнее округляются, с каждым новым словом выходя за границы: — Там был кто-то ещё?.. — Там был командующий Анахана. У матийца нет слов. Чёрта с два Чонвону бы повезло настолько, чтобы бесконечная магия в виде любого исполненного желания досталась человеку, который на его стороне. И когда ему казалось, что хуже быть уже просто не может, Чонсон выдаёт что-то такое? Удивительно прозвучит, но в этом действительно нет его вины — на собственном опыте жрец знает о том, насколько Ана Шу изворотливый и хитрый. В нём есть все черты классического анаханца, а в их стране те списывают со змей да скорпионов. Он, конечно, понятия не имеет, что мог загадать анаханец вроде Пака: сколько лет такого человека ни знай, предсказать его действия всё равно не сумеешь. Но его желание, коли воплотилось бы в жизнь, каким бы они ни было — уж точно не пошло бы по одному пути с планом Чонвона. Успокаивает только то, что Вон видел его мёртвым уже после срыва госари, а даже стараясь спасти его без всякого обмана, не смог. Неужели тот идиот загадал умереть, чтобы не видеть всех тех ужасов, что будут твориться в обеих странах с подачки матийца? Сбросил с себя груз ответственности. Но странно. Если не хотел наступления конца настоящего света — мог бы просто попросить его спасти. Попросить ведь можно было всё, что угодно! Но Пак Сонхун просто лежит мёртвым настолько, что ему не смог помочь даже сам Ян. Этого добивался? Проклятый полководец. Зато теперь совершенно неважно, какое желание мог бы загадать Чонсон. Цветок всё-таки забрал другой человек, вряд ли сумевший использовать его силу мудро и впрок, а время никогда не обернётся вспять и не побежит в пользу Сона — оно идёт только вперёд. Прощение — это меньшее, что Пак хотел бы почувствовать и чувствует, убедившись в том, что совесть Вона никогда не была чиста и тот ожидал момента, чтобы прикончить его; теперь он не может сказать ничего против, точно зная, причиной чего однажды стал сам. Единичной смерти было бы мало, чтобы успокоить душу последнего живого матийца. — Ты пойдёшь со мной? — но Сон должен по крайней мере попытаться. — Я останусь здесь. Чонсон не может скрыть разочарования, но вряд ли он надеялся на то, что, раз Вон уже загремел за решётку, его удастся достать отсюда с первой попытки. Раз так хочет посидеть и подумать о жизни в одиночестве — пусть подумает. Пак даст ему время, но в самом конце… Его обязательно отсюда заберёт.

***

— К слову, — легонько, нехотя выпуская руку, тонкость которой прочувствовал сквозь ткань одежд, король от него отворачивается, чтобы полюбоваться видами со склона. К настоящему моменту они забрались достаточно высоко. — Почему тебе так нравятся анемоны? Ты заставил ими все свои покои и до сих пор соглашаешься, чтобы тебе приносили только их. Но они чуть ли не самые хрупкие и так быстро вянут… Разве не лучше найти что-то более долговечное? Это же просто цветы, верно? На горе таких почти не растёт — Шим ходил в лес так часто лишь затем, чтобы их найти. Эти цветы преследовали его во снах, а он — их. Святой явно выбрал анемоны не просто так: у всех цветов есть свой отдельный язык, с помощью которого люди, которые пока каким-то причинам не могут произнести нечто важное словами, выражают свои чувства. Хисын знает, потому что Сону часто рассказывал об этом, когда они прогуливались по веранде и он делился тем, какие цветки хочет найти на поляне и засушить. У травников и священников, оказывается, есть нечто общее. Может, если бы Ли по-нормальному понимал ботанику, он бы сам догадался, что за тайное послание замаскировано в ответе Шима. Но о том, что значит ветреница Хисын хотел бы услышать именно от Джэюна, а не прочитать на страницах пыльных книжек. У короля нет времени на такое. Да и что он будет делать, если узнает о том, что, к примеру, анемон значит невзаимность? Такую же горькую, как и его лепестки. — Анемон символизирует… Много чего. Его второе название — ветреница. Вы знали? — Шим явно не спешит делиться более личным отношением к цветку, но всё-таки делится его историей. — Анемоны действительно очень хрупкие растения, и потому во многих культурах они символизируют быстротечность жизни, хрупкость, печаль, горе, смерть и даже девственность. — Вот оно что… — Все это символы, основанные на недолговечной природе этого дикого цветка, — Шим продолжает идти вперед по мятой листве, продолжая рассказ, — его нежных лепестках и его названии, означающем «из ветра». Этот цветок считали ребенком воздушной стихии, — Хисын продолжает послушно идти за ним, внимательно слушая и ни на секунду не перебивая, даже когда у него устают ноги. Грех сказать что-то лишнее, худшее наказание за это — прекратить слышать голос, такой же ясный, как журчание ручья. — Некоторые культуры на Асэ также верили, что лепестки анемона могут предсказать дождь: так, если его лепестки закрывались днём, люди понимали — быть буре. Эта примета много лет назад помогала жителям моей стороне реки вовремя спрятать вещи и загонять скот в стойла. Ещё говорили, что анемоны защищают от злых духов. Некоторые верили в их магическую силу и носили их в карманах, чтобы оградить себя от недоброжелателей, другие же использовали высушенные цветки для привлечения удачи в разных ситуациях, в зельях и медицине… — А для чего их используешь ты? — На Асэ из-за засухи их почти не осталось даже на самых водных территориях, — пожимает плечами священник. — Но есть шанс найти в Ёнине, и причина, по которой я хочу это сделать… — мужчина замолкает, будто обдумывает, стоит ли говорить откровенно. — Они успокаивают меня. Напоминают мне, кто я есть. — Разве такое можно забыть? Шим качает головой. — Можно. А анемоны цвели на моей родине. Чуть дальше Анахана. Даже если я никогда туда не вернусь, а я знаю, - всё таким же спокойным тоном молвит Юн, - что не вернусь, они помогут мне сохранить память о том, каким красивым был мир, когда река Асэ обмельчала не до конца, а я жил в тех краях. Вот оно что... Значит, как и любой простой человек, священник скучает по родине. За всё время Хисын наконец-то может понять, что он имел в виду и даже испытать к нему глубокое сочувствие, хотя прошло некоторое время с тех пор, как он забыл, что это такое. Джэюн порой поражает своей человечностью, а затем снова оторванностью от земли — к сожалению правителя, слишком верит своей священной книге и крестику. Они идут по лесу дальше, наконец выходя на заполненное невысокой травой пространство — ближе к кратеру вулкана её остаётся всё меньше; теперь вокруг только чёрные камни и сухая почва, в глубокие трещины на которой проваливаются ноги. Зато, обернувшийся Юн замечает, какой с этого ракурса открывается вид: легко наблюдает, насколько велик Ёнин на Эсэ с его ветряными мельницами, и как на фоне ветрил и бесконечных полей жалки защитные стены верхнего, среднего и нижнего города. Шим любуется с высоты, красотой да величеством местном природы. Отсюда всё видится как на ладони, и о том, что испытывает король, глядя сверху вниз на свои владения, остаётся только догадываться. Для короля Ли Ёнин — не просто государство, а родина, которую ему ничто не заменит, поэтому Джэюн понимает, почему он делает для своей страны настолько много. Это его, шимовы предки когда-то переходили с места на место, пока не остановились в Анахане, и он начал чувствовать себя человеком мира, а не одной земли — везде в новом месте он бы смог приспособиться с уважением, как кочевник, которым не являлся. Потому что кочевники захватывали, а священники вроде Юна кланялись и благодарили за подаренную хозяевами чужого дома еду. По напутствию отца-астронома проведя столько лет в Анахе, Шим тоже был верен Анахану на Асэ, но не в той мере, в которой Сонхун — настоящий коренной житель. Предки же Хисына смогли построить жизнь на вулканической почве, на которой все цветёт лучше, но может в любой момент исчезнуть. Они боролись за своё место, и. В Ёнине все так хорошо растет, процветает и благоухает не просто так. Определённо была причина, почему Ёнин так долго выдержал без извержений, и почему именно пепельноволосым Ли удалось усыпить могучий вулкан Макхамы. Они наконец-то добираются до кратера, и Шим оставляет вид на города позади, полностью отдавая своё внимание и замершее сердце огромному провалу. Король подводит его излишне близко к краю, не останавливая до самого конца, и священник, прежде никогда ничего не боявшийся, чувствует, как дыхание замедляется, а ноги становятся ватными. Но оторвать взгляд так и не может. Чем-то напоминающий гору из песка, каменный котёл, как в описаниях священной книги, расходящийся бесцветными трещинами на дне, цепляется за саму душу. На высоте воет ветер, выстанывая имена когда-то погибших, сброшенных туда людей, и священнику становится настолько плохо, что он старается об этом не думать. — Вы говорите о жертвоприношении, значит… — вдыхает воздух, тянущий гарью, Шим. Этот запах стоит здесь даже не смотря на глубокий сон Макхамы. — Речь не только о женитьбе? Вы женитесь на ней не потому, что хотите взять в жёны, — звучит скорее как утверждение, нежели вопрос — Джэюн всё и сам отлично понимает, пускай ему малоизвестны обычаи Ёнина. — Это юноша. — А?.. — Я беру в мужья юношу, — исправляет его наблюдающий за ложным спокойствием священника король, и не понимает, чего Джэюн боится больше: дна вулкана под своими ногами или же его ответа, — потому что для обряда не принципиально, какого пола супруг. Шим нервно сглатывает, поджимая губы. Очередной грех… Сколько ещё заповедей нарушит король Ёнина? Сколько ещё раз он будет выбивать почву из-под ног столь ужасной правдой? Юну невыносимо вычёркивать каждый новый пункт в священной книге, помечая всё, как нарушенное Хисыном, которого он не считал за монстра. Молчаливый вулкан словно разговаривает с ними с помощью воющего ветра и леденящего кровь вида давно застывших трещин. — После того, — принимает Шим условия, меняя речь, и остаётся спокойным до конца, — как возьмёте в мужья, вы собираетесь… Сделать с ним что-то нехорошее? Хисын двусмысленно улыбается, впервые за время сегодняшней прогулки не побоявшись нарушить расстояние, и делает размашистый шаг к Джэюну. — Если тебе так любопытно, я покажу на твоём примере, что его ждёт, — и, хватая за край рукава, тащит к самому краю, до которого осталось всего ничего. — Вот сюда, указывает он на самое жерло, следующее за обрывом на тысячи жизней вниз, — много лет подряд сбрасывали людей, избранных для обряда, — твердит Хисын едва ли слышно, от чего у Джэюна, глядящего прямо в сердце горы, расходятся мурашки по коже. — И Сону тоже… Ким Сону?.. — Вы сделаете своим супругом Ким Сону?.. — не верит в услышанное Джэюн. Священник вздрагивает, и едва ли сдерживает себя в шаге от того, чтобы вскрикнуть — так и не озвученный, голос тонет на дне глотки. На себя ему может быть и плевать, ибо давно смирился со всеми жизненными перипетиями, но на своих близких, которых готов защищать до смерти — никогда. С Сону он не близок, и пусть его по-человечески жаль, мгновение бросает Шима в дрожь не из-за переживаний о Киме, а об Ане — его супруга принуждают к браку с другим, пока он находится вдалеке? И что у них случилось, если мальчишка здесь с Хисыном, а не со своим любимым в Анахане? Шим слишком много не знает о том, что случилось, а если бы узнал ещё и о смерти Сонхуна… Сам бы сделал шаг навстречу вулкану прямо сейчас. — Но это не продлится долго, — пытается успокоить его Хисын, — я сделаю всё в соответствии с обрядом и избавлюсь от него. Не Сону первая, не Сону последняя жертва. Как и я не последний, кто отдаёт эту жертву Макхаме. Ты и представить себе не можешь, какие у этой горы аппетиты. Вместо страха при взгляде на центр вулкана и повторяемом имени супруга Ана в голову Джэюну приходит только холодная мысль о том, что можно со всем этим сделать и как он способен помочь, как благословленный разговаривать с Небом. Если планы Хисына — правда, а Пак собирается возвращаться за своим Солем, ему следует поспешить. Шим уже думает о том, как по возвращении в свои покои будет день и ночь сидеть на коленях, стирая те в кровь за прочтением молитв: о благополучии супругов, которых благословил сам же, но. Пока Юн не успевает ему ничего ответить — показывая ему своё доверие, король меняется с ним местами и сам становится к вулкану спиной, отходя в пугающую близость к смерти. Ещё полшага, и он упадёт. Перед Шимом внезапно открывается отличная возможность для того, чтобы убить короля. Будь у священника подобная цель, он бы, воспользовавшись моментом, столкнул бы Ли в кратер, не повёв глазом, а затем скинул бы всё на несчастный случай. Или вовсе никому бы не сообщал о том, что случилось, согласившись с поднявшими пургу поданными, мол, король бесследно исчез. Если бы Джэюн помог Хисыну упасть в котёл в эту секунду, сколько бы всего в мире изменилось? Прямо сейчас покончить со всем для Шима бы было очень легко. Ким Сону остался бы жив, а Сонхун бы забрал его отсюда. Кто-то бы другой пришёл на место покойного правителя, и, поскольку у Хисына не осталось живых родственников — кто-то новый был бы без головы на плечах, и Анахан бы захватил их на раз-два. Самый настоящий враг всем, кого любил Джэюн — Хисын, а одно маленькое касание, и всё бы… Но в церкви его никогда так не учили. На всё воля Божья, и, раз Бог видит короля Ёнина живым до конца сегодняшнего дня — не Юн в праве вершить его судьбу, как и судьбу обоих народов. Вместо того, чтобы поставить на всём точку, Шим, дёрнувшись на уровне каких-то инстинктов, протягивает к нему руку, стремясь обхватить. Хисын доверяет Джэюну не зря, потому что знает: принципы и клятвы ему дороже мгновенных возможностей, и в этом как его самая большая сила, так и слабость. Ли довольно выдыхает, будто не думал, что священник не настолько равнодушен, как пытался показать, и перехватывает ладонь, чтобы позволить им поменяться местами вновь. Теперь у края Джэюн, но ноги его уже не в половине шага — одна по-серьёному, в свободном полёте висит прямо над жерлом, но до самого конца он не падает. Его жизнь, как и прежде, полностью зависит от решения Ли, однако король держит намертво явно не затем, чтобы отпустить; лишь показывает свою власть. Хисын тоже бы давно его убил. Если бы хотел. Анаханцы всегда славились своей жестокостью, не только в том, как расправлялись с врагами, но и с собственными людьми, нарушившими закон. Таковы были издержки карания и поддержания покоя в крупных военизированных городах, чтобы те не выбивались из-под контроля армии. Однако правила, по которым действует новоиспечённый король Ёнина… Шим не может ничем это объяснить: зачем эта жестокость, и, главное, для кого она? Разве духам не плевать, как именно и кого сбросят в жерло вулкана? Или они питаются страхом, отчаяньем и разрушенными надеждами, а не человеческими телами? В его понимании существует лишь Бог, в понимании короля — духи, которым нужно отдать жертву. И тогда они будут на его стороне. Звучит невероятно, но если ты растёшь с малых лет, слыша, как это вбивают в голову всем вокруг, включая тебя, противиться или отрицать просто нет повода. Ты никогда не поверишь, что может быть по-другому, и что обойтись можно без подобной жестокости. Принимаешь это, как данность, ведь так делали твой отец, дед, прадед и дальше по родственным веткам. Джэюн может понять. Но не оправдать. — Тебе повезло гораздо больше, чем Ким Сону, — шепчет вздрогнувшему священнику король, пока держит его над пропастью. — Я сделал всё, чтобы ты не оказался на его месте, видишь? Камушки под ногами крошатся от того, что тело Джэюна, держа намертво, ещё сильнее склоняют над самым краем, образуя более серьёзный градус для остроты ощущений — Хисын и сам еле удерживается в неудобном положении, и один неверный шаг приведёт к тому, что оба они полетят вниз, пробивая своими телами слой застывшей магмы. А там глядишь, и не остывшая лава… Если бы они оба упали туда сейчас, всё бы закончилось? Шим давно был наслышан о правилах жертвоприношений в Ёнине и всяко поражался их жестокости, ведь все они стояли на главном законе алхимии (магии, которой почти не осталось в мире, но было куча сказаний в святых книгах) — если хочешь что-то получить, ты должен отдать нечто равносильное. Нельзя скинуть в жерло человека, которого знать не знаешь, а вот тот, к кому питал эмоции хотя бы в прошлом и о ком хоть немного, но будешь с укоризной жалеть всю жизнь — достойная плата. Потому что от этой ноши не избавишься никогда, и страна будет стоять на твоём вечном чувстве вины, пока ты не умрёшь и не придёт следующий, кто повторит эту судьбу. Великие государства строятся на общей трагедии, а веками стоят на чужом горе, передающиеся из поколения в поколение. По большому счёту, на месте Ким Сону изначально должен был оказаться Шим Джэюн. Однако Хисын, ничего не отрицая, говорит ему прямым текстом, ведь свой выбор он сделал: — Я никогда не смогу взять тебя в мужья, — улыбается мужчина. Не холодно, не остро, а ласково. — Но ты всегда будешь моим, Джэюн-а. Король всё ниже наклоняет его над вулканом, держа за талию. За спиной Юна, где-то внизу, открывается котёл в настоящий Ад, но речи Хисына говорят скорее о том, что он всегда царствовал на земле — и идти далеко за ним никогда не было нужно. Люди, чьи сердца отравлены ненавистью, в которую превратились безответные светлые чувства — творят разруху ещё при жизни. — Поэтому я никогда не убью тебя, слышишь? И наказывают других обязанностью жить. — Я буду милосерден только к тебе. «Я никогда не причиню тебе боль, и именно поэтому ты будешь о ней мечтать. Как об искуплении, которое никогда не настанет, и свободе, которую ты не получишь даже после смерти. Ты будешь моим вечно, даже если вечность не будет обещана нашим телам. Я найду тебя, где бы ты ни был — вытяну из-под земли, спущу с небес и крепко обниму, когда наши тела сравняются: в людском воплощении, в переплетениях ростков цветков (может, даже твоих любимых) анемонов, в соединении росы, во взглядах других влюблённых. Даже если я не буду твоим, ты — моя часть», — всего одна фраза в итоге приобретает значение в целую страницу. Шим не слышит этого, но может почувствовать и прочитать в глазах короля. Они смотрят в самую душу, а значит и у него она есть. «Я никогда не убью тебя» — звучит как особая милость и надёжность, подаренная правителем. О таком покровительстве и выделении из толпы мечтал бы любой, но. От этих слов больно. Хисын никогда не исполнит то, чего Шим жаждет больше всего на свете. Священнику грех самому лишать себя жизни, даже если он этого захочет — не он давал себе дыхание, и не ему у себя его забирать — видит Бог, какой большой этот грех. Но желать чего-то, чего никогда не сможешь исполнить — разве нарушение? В самых своих смелых мечтах Юн не может быть свободен, но он бы хотел, чтобы это, столь ужасное, сделал кто-то за него. И Бог бы его не винил. Заходя за грани жестокости по отношению к другим людям, Ли делает из себя милосердного только с ним, потому что сохраняет жизнь Шима до самого конца, тогда как… Джэюну хотелось бы, чтобы его убили. Чтобы его убил именно он. Вот тогда бы это было настоящее милосердие.