magicae pila : волшебный шар
20 декабря 2024 г., 23:25
современность.
Вон гортанно хохочет, как последняя в мире приморская чайка, заявляющая о своём присутствии — и, закидывая голову назад так, что чуть ли не ломается кадык, тыкает пальцем в стоящего столбом-окаменелостью Рики. И всё бы ничего, если бы они не стояли в этом пустом коридоре вдвоём. — Вместо длинных шпал надо было застраховать в компании свои уши ах-ах-ах-ах-ах-ах-ах, — издевается Ян, держа в руках, напротив Нишимуры, свой телефон и показывая тому его же фото из журналистских статей, на котором оранжевым (из-за травы) по белому (из-за неба на фоне) видно, как смачно менеджер Юки тягает несчастного японца за уши. За то, что он подслушивал их с Чонсоном разговор. — Когда ты уже насмеёшься? — скрещивая руки на груди и закатывая глаза, Нишимура не разделяет вонова восторга. Только нога старшего успела переступить порог археологической общаги, как только вышедший из такси Вон наткнулся на младшего; тот пусть виду не подаёт, но точно на всех парах спускался его встречать, только услышав из комнаты звук надломавшегося за время езды по кочкам мотора несчастной хёндай. — Я, между прочим, для тебя старался и из-за этого же пострадал, идиот… — тараторит Рики, скрипя зубами. — Мои уши так упорно пытались вырезать хоть клок информации из болтовни этих старых пердунов, мои лимитированные штаны все были в сырой земле, рот чуть не заполнился земляными червяками, а смех — это вся твоя благодарность? Чонвон явно не из сострадающего десятка мемберов, потому как всё сказанное Рики оставляет как-нибудь на «потом», ловко пропуская мимо ушей, пока листает скриншоты в телефоне, желая, похоже, добить чувачочка этим: — Но посмотри на фото, — ехидно скалится Ян. — Юки здесь такой серьёзный получился, — на одном из них отчётливо видно, как японец сгибается в три погибели, пока его тащат по полю за уши. — Классная статья, фанаты точно оценят заголовок, ой, — он осекается, — подожди, сейчас перечитаю, — и, прокашлявшись, специально громким голосом, чтобы все слышали (хотя здесь никого кроме них нет) зачитывает подпись: — Макнэ группы, Нишимуру Рики, менеджер щедро оттягал за уши за детское непристойное поведение, и… — снова взрывается смехом, так и не дочитав. Здесь не хватает только типичного деревенского выстрела солью в жопу. С недавних пор Рики готов сесть за убийство. Чёртовы журналисты не смогли поймать надзирателя и Чонвона вдвоём, так решили хоть чем-то заполнить эфир, выбрав новой темой для обсуждений пострадавшего от насилия на рабочем месте одногруппника Яна? А как же теперь его просранный на этом поле фэйк эмо образ? Люди такие неблагодарные — вот так старайся для них, чуть ли не жизнью жертвуя, а они… — Ладно, ладно, если серьёзно, — прокашливается Ян, беря себя в руки и сжаливаясь. — Уши-то не оторвались? — Ну и оторва, — цыкает Ники и сам готовится подставить ему своё ухо. — Попробуй проверить на прочность ты, — и угрожающего наступает шаг за шагом в направлении Чонвона, тычась в его выставленные вперёд в жесте «полегче» ладони своим пирсингом, но тот хохочет так сильно, что даже не пытается спастись, а пару раз спотыкается, сделав вид, что отходит. И потому Рики, пока попутно ловит его, называет причину, по которой спускает все эти смехуёчки с рук столь просто: — Я даже прощу тебя на этот раз. Всё равно мы скоро поедем домой, — японец успокаивается от одной мысли о том, что их страдания наконец закончатся, пока делает шаг назад. — Сейчас не до грусти из-за ушей, — и неловко потирает больное место в области двух мочек, отводя взгляд. Силится быть стойким, а на деле правое ухо чуть с серёжкой не оторвали, ей Богу. — Надо праздновать возвращение в Сеул и прощаться с этим чёртовым полем. Но вот с лица Вона веселье тут же сползает поплывшей краской, стоит только услышать слово «домой». — Чего? — Что чего? — Как домой? — его выражение из буквы «зю» резко превращается в прямоугольник. — Что? В смысле? — Домой, — непонятно моргает Рики, хмурясь так, что это видно даже сквозь выкинутую на лоб чёлку; а она у него обычно поднята. — Чего не понятного? Ты разве не хотел? Сначала, когда ты только сюда попал, хён, день и ночь изводил меня сообщениями на тему, как здесь всё плохо и как тебя все достали. И потом тоже, когда я приехал, веселее не стало — всё время у меня под носом проныл, что хочешь обратно в Сеул, чтобы теперь просто… — Но я… Подожди, — резко крутит головой Вон, словно пропускает только что сказанное, находясь в состоянии транса, — почему ты сразу не сказал мне? — резко раскрывает он рот, попутно подбирая слова, но не спеша их озвучивать. — Хотел сделать сюрприз и, — пожимает плечами парень, искренне не понимая, что сделал не так, раз у Вона реакция как перед конечной стадией отёка Квинке, — посмотреть на твою реакцию. — Ты написал мне, что узнал, в чём причина приезда Юки, но так мне ничего и не объяснил! — топает ногой Ян. — А, это… — Пожертвовал своими ушами в пустую, что ли? Так и собираешься молчать дальше? — Вон говорит спокойно (пока ещё), но Рики готов поклясться, что в глубине души тот, представляя себя выше макнэ-шпалы, орёт, тряся младшего за плечи. Но Нишимура правда не понимает, что здесь такого, а самое главное — почему Чонвон не делает противоположного: не обнимает его до скрипа костей и не прыгает с птичьими визгами? Врать не будет, ожидал этого. Да ему Сеул же буквально снился! Тренировочный зал в компании со сломанным кондиционером, олухи-одногруппники, с которыми (помимо Таки и Рики, а Чонвон, видимо, по японцам) чисто деловые отношения. Там всё по-любому в разы роднее, чем здесь. Ему там нужен запас времени для чего-то, или по какому это поводу такая трагедия? И что такого важного можно делать на этом пустыре, чтобы выпасть в осадок после одной фразы про «домой»? Словно Чонвон там жену с детьми покидает, а не просто место каторги. Если так нравятся физические страдания, то чем его тренировочный зал без кондиционера не устроил? — Просто журналисты узнали, кто те скелеты, вот и собрались за сенсацией, — объясняет Вону Рики. — Ничего особенного не произошло. Чонвон сейчас напоминает того самого ребёнка, который долго вырывался и сопротивлялся, не желая ехать к бабушке на дачу, а приехав привык и начинал брыкаться уже перед отъездом домой. — А кто те скелеты по итогу? — чуть подтормаживает Ян, недоверчиво принаклоняя голову; это информация — явно то, за что Юки может четвертовать. Он и компания, как и все здесь находящиеся за исключением Рики, по какой-то причине очень сильно не хотели, чтобы она доходила до Чонвона. Поэтому он, сам того не понимая, напрягается всем телом, будто наперёд знает, что услышит немыслимое: — Ты и прораб, — Рики выкладывает правду, говоря будто нехотя. Глаза же Чонвона медленно достигают таких размеров, что японец уже готовится подкладывать ладони на случай, если они выпадут. — Ты сейчас шутишь? — но невероятную правду Чонвон сходу встречает с неверием. — Издеваешься надо мной, да? Тишина никак не помогает упорядочить мысли. — Н-не…т, — тянет японец. Какие тут издевательства? Если здесь кто-то над кем-то и издевается, то это Ян Чонвон над… — Когда мы уезжаем? — резко выкидывает все прочие доводы и эмоции, с сжатыми в кулаки ладонями переходя к неотложному Вон. — Послезавтра, — вскидывает бровью Нишимура. — Боишься не успеть собрать чемодан? — Может ты бы мне ещё это ночью перед отъездом сказал?! — скалится Вон, демонстрируя превосходный результат двухлетнего ношения брекетов. — Я напишу Юки, что не смогу собраться так быстро, — резко разворачивается парень, собравшись уходить из общаги. — Подожди! — но Рики резко останавливает его, почти что спотыкаясь, пока тянется, но успевает схватить за предплечье. — С какого перепугу ты изменил своё мнение и полюбил эту дыру? Неужто хочешь остаться здесь жить? А как же профессия айдола? Ты всё бросишь? — Да с чего ты взял, — цыкает Ян, плюясь слюной. — Ничего я не брошу, но в том-то и дело, что ничего значит ничего. Чонвон хотел бы выдернуть свой сустав из ладоней младшего, но замирает неподвижно. — У меня здесь есть парочка недоделанных дел. И в Сеул я вернусь… Когда моя душа будет спокойна. Вон не может поверить в происходящее, но шокирует не так то, что происходит с ним и как минимум ещё одним человеком (прорабом) — скорее доводит осознание того, что подобные чудеса в этой местности не первые на памяти местных жителей. Когда панамка рассказывал ему все эти невероятные истории про сны и найденный им скелет с его внешностью, обнимая свои разбитые в кровь колени, пока плакал внутри ветряной мельницы — мог ли Чонвон подумать о том, что его ждёт такой же опыт? И как много людей, застрявших работниками в этой пустыне, присланы сюда встретиться с тенями своего прошлого?.. — А я ведь с ним ещё даже не поговорил, — попутно, с резким шлепком хлопает себя по лбу Вон, задирая чёлку и почти хватаясь за волосы от осознания. Это его первый и, быть может, самый последний шанс расставить все точки над «е», поговорив с надзирателем по душам. Наверное, это покажется странным и совсем не уместным, раз совсем юный мальчишка, только спустившийся со сцены с микрофоном, пристанет с такими подробностями к взрослому, состоявшемся в своей сфере археологу, но. Это чем-то напоминает Вону мечту о его айдольстве: было понятно, что лезет в полную жопу, однако с самого начала он знал, что пожалеет, если не попробует. Вот и сейчас… Отношения с надзирателем никогда не были гладкими и не давали намёков на то, что между ними может быть нечто глубокое или особенное, но. Он как будто никогда не простит себе, если не попытается, а Ян мальчишка упорный, раз дошёл туда, где он сейчас. Может быть Чонвон и поторопит события, но если он вот так уедет — то они точно с ним больше никогда не увидятся. Нужно хватать огромного сома, раз он подвернулся тебе под руки, за что? Правильно, за усы! В своём жизни Чонвон бегал быстро, но чтобы настолько — ещё никогда. — Хён! — выкрикивает в спину мальчишке младший, но к тому моменту он уже скрывается за поворотом на лестницу. Бежит ли Вон в личную комнату прораба? Ах, даже запомнил, на каком она этаже и под каким номером; проследил, пока они со злым спросонья Паком каждый день сталкивались в туалете, во время агрессивной чистки зубов не имея возможности поделить одно зеркало на двоих? Для них это стало чуть ли не утренним ритуалом, как для деда и бабки, проживших вместе лет шестьдесят. Рики смотрит ему вслед, и на его лице почти что не выражается удивления; пускай перед Воном он пытался показать подобную реакцию. Но ведь они вдвоём, как одногруппники, были не разлей вода что в этом Андоне, что на экране телефона, где хранилась их личная переписка. Разве надзиратель мог сделать для Вона больше? Но что ж, придётся быть честными. На самом деле Рики предполагал, что этим всё и закончится. Не то чтобы у молодого парня, едва ли перешагнувшего порог совершеннолетия, есть какая-то особая химия с кем-то за тридцать (Нишимура не хочет думать об этом в таком ключе), и не то чтобы прежде айдол подавал какие-либо признаки принадлежности к нетрадиционной ориентации или дедди-ищус. Просто стоит признать, что за время, когда был в этих полях одним сеульчанином и переписывался с Рики — он говорил только о своём надзирателе. С самого начала. Чонвон совсем не злостный и не то чтобы глупый — просто мысли перегоняют их же анализ, а потому он, сболтнув лишнего на эфире, огчутился здесь. Тогда это казалось ни то данностью, ни то случайностью, но было ли всё судьбой от самого начала и до конца, учитывая, что к нему приставили именно того человека, чью копию нашли под землёй? И Нишимура тоже далеко не такой идиот, чтобы, имея отличный антипример в виде старшего, не сделать выводы и за ним повторить. Все говорят, что один тупее другого, раз они посыпались как домино, прервав айдольскую деятельность и друг за другом отправившись в это забытое Богом поле из столицы, но. Рики подставил себя сам — сделал всё то, что гарантировано отправило бы его к Чонвону, специально. Потому как хотел его увидеть, да и просто быть рядом. Не желал, чтобы хёну было так тяжело и невыносимо здесь одному, и ради того, чтобы ему помочь, Ники даже прервал подготовку к важному соло. Хорошо, что об этом, по крайней мере, никто не узнал — даже сам Чонвон. Иначе его фейковый образ эмо уже бы ничего не спасло — Рики же не хочет выглядеть жалко оттого, что его жертвы не ценят. С тех пор, как нашли скелетов, а японец узнал всю правду — стало ясно, что привязанность Чонвона и Пака друг к другу, пусть и несколько токсичная, не может быть случайной. Похоже у кого-то (у Вона) развился***
ёнинский дворец.
В день обещанной (спустя столько времени недопонятого молчания) встречи, Минхо ждал Хана до самого заката, но тот так и не пришёл. Хотя привратник, каким бы ни был уставшим, в свой единственный выходной не уходил до самого конца. Пока не началась следующая смена, на которую пошёл без минуты сна. А ведь всё ожидание, сидя на холодной плитке придворцового бордюра без воды и еды, он провёл в надежде, что лекарь всё-таки явится, тогда как тот был занят более важными, по своему мнению, делами. Учитывая последние тенденции и то, как весело Ли Хисын общается с духами — долго это место не протянет, и нужно готовиться бежать отсюда заранее. Лучше бы король оказался сумасшедшим, но вся ирония и ужас заключаются в том, что и он, и лекарь — оба в своём уме, а всё равно видят одно и то же. А Хисын на здравую голову ещё и творит… Хан бы никогда не нарушил обещание и не растерял ту единственную возможность помириться с Минхо, встретившись и поговорив по душам, но именно это и случилось. Как придётся понять — не без причины. Всё перевернул тот самый день, когда тварь явилась к лекарю снова, и даты сошлись. Он уже сейчас, пускай не получил прямого согласия привратника, пакует вещи в тканевые завязки и прикидывает, где можно было бы провести остаток жизни, включая старость. Уж простите, но до неё Хан дожить планирует — и Минхо с собой прихватить тоже. «Ещё спасибо скажет» — думает Хан. Ничего не могло быть важнее Минхо, но Хан верил, что всё, что он делает теперь, осознанно — для их общего блага, и потом, когда всё закончится, никогда прежде не целовавший лекаря, привратник набросится на него с благодарными объятыми и с головы до ног засыплет поцелуями, сказав: теперь я понял, ради чего всё это было. Надо только ещё немного подождать и позволить времени взять своё: Хан собирается идти до конца, чтобы выйти из воды сухим. Вот и сейчас лекарь опять переворачивает комнату вверх дном, но на этот раз ища что-то ценное не просто так — с целью прикинуть, сколько придётся на себе тащить, когда он будет ливать из этого треклятого дворца. На будущую жизнь следует запастись как можно большим количеством золота, чтобы потом не знать ни дня горя и бедности. Вызвать специальную телегу, или же действовать более тихо, под покровом ночи уходя на своих двух? С учётом наличия ног Хо будут все четыре, и тогда переносить накопленное золото будет проще, но. Нужно ещё придумать, как убедить привратника принять в этом всём участие — он точно не согласится сразу, а уговоры могут потратить драгоценное время. Пока ещё оно есть, но Хан не уверен, до какой поры. Он завязывает очередной маточек с драгоценностями на будущее, почти что собрав всю свою комнату в эти прочно завязанные мешки. Но, когда довязывает узел на последнем, по классике жанра слышит над ухом: — Ты думаешь, что где-то на земле есть место, в котором я тебя не найду? — шепчет тварь в самое ухо, и Хан весь бледнеет, но больше не срывается на бег, а потому получает предупреждение. — Только попробуй попытаться обмануть меня как в прошлый раз, и те полосы с разводами, оставленные на полу — на этот раз буду на тебе. Понял меня? — велит голос из ниоткуда. Хан сохраняет обладание настолько, что умудряется закончить связь на мешке, ни разу не остановившись, и, медленно отходя от него, произносит: — П-п… Понял, — заикаясь. — Ты мне не нужен, — заверяет монстр, — уж не волнуйся, цели у меня поблагороднее, — и хохочет. — Радуйся, потому что я дам тебе шанс уйти безнаказанным, если ты сделаешь то, что мне нужно. И даже забрать с собой все эти мешки, — тварь не видно, но лекарь физически чувствует, как оно указывает на пакованы краем своего чёрного когтя, служащего остриём похуже ножевого. — Чего… — с опаской и осторожностью, подбирая слова наощупь, молвит Хан. Как и прежде не слышно, где источник звука — этот голос буквально вездесущий. — Ты снова хочешь?.. — Помнишь немого раба? — и тварь начинает звучать куда задорнее, чем прежде. Что же так сильно заинтересовывает его в подобном наборе слов? — Что… Ч-что опять? — тщетно пытается звучать смело лекарь. — Он снова во дворце, — ставит перед внезапным фактом создание, заставляя Хана ненадолго заглохнуть, удивившись тому факту, что пропавший слуга вернулся без своего хозяина. Все во дворце уже давно знают о том, что у командующего Сона появился свой личный, некогда бывший рабом немой мальчишка, и что это был Вон — тоже. А вот что они окажутся по-отдельности и вернётся только один… Что же случилось? —…Но скрывается, и твоя задача сделать так, чтобы он попался. Теперь понятно, почему Хан ни разу не видел его в коридорах. Другое дело дух — от него ничего не скроешь. Тут и на глаза не обязательно показываться, чтобы он обо всём узнал. — К-как я должен… — Иди к королю и расскажи ему, — голос отныне звучит так, словно оно, это создание, повсюду — в каждой щели и в каждом углу, и в теле самого Хана — смотрит на него из зеркала, являясь его же отражением, но не с человеческими зрачками, а с полными кровоподтёками. Собственный образ медленно исказжается на глазах, — какой силой обладает Вон, и Ли Хисын разберётся с ним сам. Ким Сону теперь ненадёжен, а королю нужны какие угодно магические рычаги. Пусть же во дворце объявят охоту на Вона и его дар, он всё равно никому здесь уже не поможет добровольно, а вот если насильно выжать из него всю целительную кровь — это даст многое. — К к-королю?.. — и это — всё, что Хан способен переспросить, до смерти напуганный собственным отражением. — Не делай вид, что не расслышал. — Но я не могу к королю… — Что значит не можешь? — Н-но… — говорит лекарь, чувствуя, как по лбу стекают дорожки холодного пота, — т-тогда он… Люди во дворце… О-они п-поймут, что… Что я лгал о своём врачебном таланте и… — Да какая разница? — звучит куда грубее и злее тварь, отныне совсем не по-человечески, и, пускай Хан стоит неподвижно, глядя в зеркало пустым взглядом — его собственное отражение двигается, как ему заблагорассудится, при каждом новом слове жестикулируя руками. У лекаря всегда были аккуратные ногти — так обязывала профессия, но в отражении он видит лапы зверя с протыкающими рукава дорогих нарядов ногтями. В ужасе лекарь опускает голову, стараясь посмотреть на свои руки, и в реальности они выглядят нормальными — не то чтобы это добавляло покоя. Потому что, снова посмотрев в своё отражение, он видит, как изо рта торчат окровавленные клыки, по подбородку со свежей щетиной стекает массивная слюна, а зрачки наливаются красным, сами будучи беспросветно чёрными вплоть до белков. Он в ужасе отступает от зеркала, пока тварь продолжает являться его отражением, гневаясь: — Раз ты всё равно решил сбегать отсюда, какая к черту разница, что о тебе подумают? — вытягивает он когти. — Донеси информацию и беги прочь. Проблема заключается в том, что этот дух — не Чонвон. — В итоге раб никуда не денется и Ли Хисын поймает его в один из дней очередного визита. Если ты сделаешь всё правильно — именно так сложится будущее. — А что… — говорит Хан, уже не контролируя нижнюю часть своего лица, потому как вся она трясётся. —…Потом?.. — Раба жестоко казнят. Хан бросает всё, что делал прежде, чтобы, собрав всё своё мужество и намотав сопли на кулак — устремиться к покоям недавно вернувшегося короля. Каким бы поехавшим он ни выглядел, они с королём оба друг о друге всё знают, и о том, что ни один из них не сошёл с ума — уж подавно. Хочет того или нет, а Хисын прислушается к словам Хана, потому что они с ним, оба натыкавшиеся на духов, которые обычно не показываются обычным людям, в одной лодке. Лекарь боится и по-настоящему рискует потерять всё, но, раз ему удастся покончить с главной проблемой и заслужить шанс на побег — он готов попробовать. Тогда он наконец сможет забрать с собой Минхо и сбежать жить куда-нибудь в места подобрее родных. — Ваше Величество! — уже успевает выкрикнуть Хан, только заметив в коридоре подле покоев силуэт Ли, беседующего с одним из охранником. Он-то и успевает перегнать тормозящего перед ними Хана с сенсацией в виде: — Ваше Величество, Ким Сону снова исчез! И тогда лицо повелителя окончательно меняется в красках.***
древность, средний город Ёнина.
Раз Хисын не спешит появляться на горизонте, явно не торопя повторную встречу с заново найденным лекарем, после худшего сна в своей жизни Сону всё-таки решает сбежать из дворца. Но совсем ненадолго. Говорят, что золотая клетка, в которой заточена певчая птичка, мала, но всегда открыта чуть ли не настежь — и вопрос заключается только в том, хватает ли птичке смелости пролезть сквозь её прутья или по крайней мере попытаться повернуть голову в сторону не провёрнутого замка. Если птичке некуда лететь, ответ отрицательный. Сону всегда можно было сравнить именно с ней, и, не будь его воли и веры в лучшее, не будь появившегося стимула извне — он так бы и сидел, повесив нос и опустив руки. Выходить наружу, сопротивляясь обстоятельствам, не было бы смысла, хотя, несмотря на повсеместную охрану — Сону бы нашёл лазейку, возможность, если бы только захотел. Он-то, в конце концов, не первый год знает эти стены, а наружу выбирался без предупреждения достаточно часто. Теперь Ким понимает, что смысл сдвинуться с чётко расчерченного «его» места появился — он не успокоится, пока не докопается до истины, а учитывая, что его уход временный, как уж нибудь дворец подождёт до следующего возвращения. И, чего греха таить, это первый его «побег» — то что было «до» не считается, ведь тогда Сону похитили; так и можно будет объясниться перед Хисыном, если ситуация совсем зайдёт в тупик по его приходу. Сейчас же Соль старается не думать о проблемах, которые ещё его не настигли — блуждает по городу, пряча своё лицо и волосы под тёмным капюшоном на случай, если его повторные поиски устроят раньше запланированного (да и не хочется лишний раз мелькать перед глазами городских смотрителей, а то мало ли), и сам не замечает, как проходит мимо приклеенного к таверне объявления, на котором висит написанное кривым почерком: «В поисках обладателя силы жизни» На художников, видимо, решили не тратиться. Никаких портретов и подробных описаний, а одно только размытое: «предположительно каштановые волосы и низкий рост», но так выглядит буквально половина Ёнина. Вдобавок к надписи мелким почерком виднеется уточнение — «если вы заметили странные манипуляции, напоминающие целительство на высоком уровне, обязательно обратитесь к охране при вратах». Сону, не вчитываясь в подробности, так как нет никаких рисунков, довольно быстро минует настенную листовку, не обратив на неё должное внимание, но. Некто, по кому не видно, как же сильно он подходит под описание, незаметно для глаз посторонних срывает её, комкая и засовывая себе в карман. Чонвон готов материть всё, на чём свет стоит. Похоже, он уже давно не появлялся в верхнем городе, так что следовало бы заглянуть во дворец — причём, желательно, сделать это в виде горного духа, наведавшись именно к лекарю Хану. От кого ещё могла поступить утечка информации, если ею владел только он? На волне перманентного гнева (он появляется от резко накатившего осознания, как же хрустально хрупки все его планы), Вон тоже не замечает подробностей. Как на наполненной народом улице, совсем недалеко от него мимо проходит точно такое же чужеродное создание, пытающиеся слиться с толпой — такое же маленькое, вонового телосложения. Они, оба в тёмных капюшонах, разминаются. И в нём, пусть проходит мимо, посреди бела дня мальчишка ни за что не узнает Ким Сону, которому угрожал в ночи — как и он его. Сону заворачивает вниз по лестнице, заходя за здание, которое заполняют четыре этажа таверны (казалось бы, для местных бандитов), и спускается по ступенькам в какой-то прохладный подвал. Привычно, жизнь его ничему не учит, раз ходит по всяким тёмным углам, рискуя своей жизнью и здоровьем, но. На табличке с ёнинскими иероглифами, за которой скрывается силуэт спускающегося куда-то вниз Кима — красуется надпись «дом Тэрачи», и, пускай идти в малоизвестное место боязно, мальчишка ориентируется достаточно быстро. Пока у Чонвона есть советник в лице помолодевшего библиотекаря (который всё равно мало на что влияет, учитывая, что сам Вон всё для себя решил), для Сону советниками отныне не послужит даже свечение луны — последнее время она только и делает, что сгущает без того пасмурные краски, пугая его ожиданиями худшего. Раньше при взгляде на неё Солю казалось, что где-то на другой стороне земли на то же смотрит и командующий Анахана: и таким образом они с Сонхуном, можно сказать, поддерживают зрительный контакт. Однако за последнюю ночь, сколько ни разевал шторы, луна отвечала ему, что где-то там, со стороны Асэ, никто ею не любуется. На этот раз ему правда очень нужен совет со стороны живого человека, от кого-то, кто совершенно ни о чем не знает — ни о даре смерти, ни о истории любви с худшим врагом, ни о браке с мужчиной, ни о пленении, ни об изгнании, ни о напряжённых отношениях с королём, — и ответит ему неискушенно. — Пришёл, — при входе Сону улыбается тучная женщина чуть старше возраста, когда называют «матушка», но не дотягивающая до звания старушки. — У нас новый посетитель! Накройте на стол! — воодушевлённо хлопает она в ладошки. Две высокие девушки послушно кивают, принося всё необходимое, пока женщина, сильно хромая, следует к маленькому круглому столу и приглашает присесть туда и Сону. Тот слабо кивает двум работницам в знак приветствия и незаметно следует до указанного столика, поправляя натянутый до самой переносицы капюшон; снять головной убор ещё при входе, наверное, было бы уместно, но Ким не может так рисковать — вдруг его здесь кто-то узнает? Не то чтобы он, конечно, был на слуху настолько, но в прошлом его здорово носило по городу в роли лекаря и травника, чтобы многие жители знали его в лицо. Приказом матушки «накройте на стол» является фиолетовый платок для карт, которые с минуты на минуту окажутся на нём разложены. Сону, как ни в чём ни бывало, блестит одними лисьими глазами, водя ими по тёмному помещению без окон, стараясь то изучить. — Присаживайся, чего ты, не стесняйся, — кивает ему женщина на выдвижную табуретку с серебристым ковриком, вышитом совсем не в ёнинском стиле. Сону кивает, неловко садясь на самый край, но одна из девушек позади помогает ему подвинуться до конца, после чего обе помощницы, отреагировав на команду тётушки, покидают помещение. — Ты иностранец, ведь так? Сону резко поднимает свои карие, обращая их к ней. — Нет… — Ну мне-то не ври. — Я родился недалёко отсюда, честно. — Ладно, — недоверчиво щурится при взгляде на него тётушка. И откуда она знает? Сону не хотел говорить о том, что он из деревни снежных лисиц. Было огромным риском сюда идти, но знавший, что его заточение в анаханском дворце вроде как (по наблюдениям Кима) не было публично оглашено, Сону верил, что, если ненадолго покинет дворец и выйдет в простой люд, никто не будет искать в нём ёнинца намеренно. Он просто погадает и вернётся на место — тогда ничего такого не произойдёт, правда же? Никто из военных старшин не хотел поднимать в городе ажиотаж, а потому сохранили его присутствие в секрете. Он не сбегал даже от Сонхуна, нет — остался всё тем же пленником (и без месяца супругом), и не стал бы идти на побег в Ёнине, но эту однодневную вылазку обещал себе простить. Одни Не6еса знают, что ему ответить, а потому он и пришёл к той, кто способна с ними поговорить. — Не переживай, я вижу, что ты не разговорчив, — улыбается тётушка, — у нас изредка бывают такие, как ты, — говорит она с акцентом даже больше, чем тот, который Сону слышал у Ана. Ох, какое облегчение. — Вы даже не спросили, зачем я пришёл. — Обычно гадающий знает, что к нему пожалуют — намного заранее, — улыбается ему тётушка. — У тебя очень красивые глаза, мальчик. Такими бывают только те, что полны любви. Сону вздрагивает от неожиданного комплимента, но подальше так и не отсаживается — гадалка всё же внушает некое доверие. — Что ты хочешь узнать, дитя? — по-доброму смотрит она на Кима. — Пускай вопросов слишком много, тебе лучше постараться сконцентрироваться на главных. Лекарь прокашливается, и, приосанившись, вытягивает руки на стол, в волнительном сосредоточении уточняя: — Я хочу узнать про того, к кому привязано моё сердце. Все пальчики Кима отлично видно с этого ракурса, и. Женщина загадочно улыбается, стреляя глазами в направлении кольца, которое мальчишка носит на безымянном; в Ёнине на левом пальце оно не имеет той силы, ведь должно быть на правом, но. Это совершенно не мешает гадалке понять, что к чему. — Красивое у тебя колечко. От того человека? — Как вы поняли? — Неважно, — качает головой матушка. — Будь осторожен с украшениями. Не стоит показывать их направо и налево недобрым людям. Ну, что? — наконец отвлекается она от секундной рассеянности, опуская тему с кольцом так, словно никогда не поднимала его первой; рассеивает невидимый туман ладонью. И, загадочно подперев подбородок сложенными в замок руками, вопрошает: — Что ты хочешь узнать о том самом? Сону трясёт головой, поняв, что только что сильно отвлёкся, думая о супруге. Он испытывает невыносимую тяжесть в груди беспрерывно — со вчерашней ночи, и, пускай никаких видимых признаков нет, что-то ему подсказывает, мол, случилось нечто страшное. Последнее время лекарь был донельзя тревожным, но эта ночь пересекла все возможные границы, потому как израненная душа Кима на этот раз переживала не за себя. Не могло же это чувство возникнуть на пустом месте? Словно нечто, чего он боялся больше всего в жизни, случилось. Всегда можно сделать хуже, чем уже есть, и сбегать со дворца, подложив под покрывало подушки, изображающие человеческую фигуру — от начала было гиблой затеей, потому как Сону, скорее всего, не успеет вернуться прежде, чем охранники обнаружат обман. Идти назад всё равно придётся, потому что ему больше некуда, и тогда здорово достанется, а без того напряжённая атмосфера обострится ещё сильнее. Если честно, не присутствуй этих ужасных гирь, которые мешают дышать, и сна, являющегося с мало приятными подробностями — Сону бы не рисковал настолько сильно собственным благополучием. Теперь же, сидя на этом стуле в помещении, погружённом в полумрак — он чувствует, что помощь гадалки… Раз дошёл аж в гадальный дом из самого дворца — это его первый и последний шанс узнать всё нужное и навсегда прекратить переживать об Ане. Пусть живёт свою жизнь, раз выбрал её, так? Сону больше некому задавать все эти вопросы, а особенно столь волнующее, от чего пересыхает в горле и выкручивает всё солнечное сплетение: — Жив ли он? Женщина, привыкшая к вопросам из серии «какого пола будет мой ребёнок» и «изменяет ли мне жена?», явно не ожидавшая такой глубины вопроса, нервно прокашливается, словно в горле поселяется ком. — Ого, вот оно значит как… Словно это крайние меры и оно было заготовлено на особый случай, она достаёт нечто круглое, спрятанное в ещё одном фиолетовом мягком коврике, и, ставя на стол, принимается разворачивать до тех пор, пока Сону не начинает видеть своё отражение в крупном хрустальном шаре. — Это же мужчина, я правильно понимаю? — Да. — Твой брат? — Мой любимый. Женщина молча кивает, продолжая ворочаться с шаром. Сцена напоминает какую-то, которую можно было бы прочитать только в детских книжках, — а кому ещё Сону может верить, как не ей? Как бы иронично это ни звучало, складывается ощущение, что из всех, кто его окружает, правду скажет только незнакомая женщина с картами. — Военный? — Можно и так сказать. — Опиши мне его. — Он… У него всё лицо в родинках, — первое, что Сону вспоминает с дрожью в теле и трепетом, пока закидывает голову и несмело водит зрачками по мутному потолку, представляя на его месте полюбившийся себе образ. — Тёмные волосы… И светлая кожа. Он высокий… И он — самый красивый человек, которого я видел в своей жизни. Но для меня его сердце даже красивее, чем лицо… — Старше тебя? — Да. — Он действительно хорошо к тебе относился, — качает головой женщина, — нежно. Сону поджимает губы, но не успевает уйти в дебри молчаливых раздумий, потому что женщина подпихивает его выдать больше информации: — Расскажи мне ещё. Описаний будто бы не хватает, потому как Сону стопорится, может оттого, что боится выдать в сказанном анаханскую внешность — всё-таки у Сонхуна классическая. Да и назвать его имя он не может, потому как знать его имеет право только сам Соль… Губы шевелятся, словно в трансе, отпуская слово за словом, и Ким почти может представить его стоящим за своей спиной, точно призрака. Так страшно услышать отрицательный ответ, что перед тем, как женщина вздыхает, собравшись с мыслями — Ким крепко жмурится. Только бы не что-то плохое… — Он тебе не враг, дитя моё. Хотя местами ты можешь думать иначе, — улыбается она тому, что видит в отражении хрусталя (тогда как для всех остальных там просто прозрачное скопление туманностей), а Сону слушает её с глубоким переживанием, выраженным на лице. Она отрицает каждое из его сомнений — как Сону мог не верить Сонхуну хотя бы раз? Даже одного было бы много. — Этот человек имеет хорошую тягу к жизни, — вдруг приговаривает она, потирая шар и заодно виски со странными возрастными пролысинами, — поэтому, даже если он не окажется среди живых — будет сложно отличить одно от другого. Его душа могучая, поэтому я не могу сказать, жив он или мёртв физически, — отодвигает она шар, как нечто, что больше не нужно, как вспомогательный инструмент, — скажу про кого угодно, но не про него. Может, тебе есть, про кого спросить ещё? — Вот как… — мальчик опускает поникшие глаза куда-то в область своих коленей, перебирая сложенные на них в лодочку пальцы обеих рук. — Больше спрашивать не про кого. Мне… Нужен только он, понимаете? «Я хочу увидеть его, я хочу обнять его — хотя бы один единственный, последний раз. Я хочу знать, что он жив. Хочу навсегда утихомирить свою тревогу этой мыслью» — Понимаю, — хмыкает женщина, умиляясь силе чужой преданности. — Зато я могу сказать точно другое, — но после этих её слов он озадаченно поднимает взгляд: — Что, госпожа? — Если он умрёт — вместе с тем закончится и история чего-то очень большого, знаешь?.. — с этими словами гадалка чуть наклоняет голову, смотря на мальчишку исподлобья с большей убедительностью. — Поэтому твои переживания можно понять. — История чего-то очень большого?.. Например, Двуречья? Сонхун настолько важная деталь во всём этом механизме, а не только в жизни Сону… Учитывая, какое он большое пятно в истории — понятно, почему Ким так легко становится эгоистичным, раз хочет спрятать его от всего мира, оставив одному себе. Женщина одобрительно кивает, всматриваясь в полученную информацию дальше: — Поэтому до сих пор любящие его предки делали всё возможное, чтобы он мог жить. Это, к слову, они позволили ему быть с тобой, — кивает тётушка, — одобрили вашу связь несмотря на то, что все обстоятельства были против. За это ты можешь быть им благодарен. Отчего-то Сону вспоминается их свадьба в церкви и благословение от священника. «Силой, данной мне от церкви, провозглашаю вас мужем и мужем». Джэюн, сам будучи из Анахана, фактически перенёс в своём благословении напутствие от их общей с Аном земли, тогда как ни там, ни тут браки между мужчинами не были приняты или хотя бы немного уважаемы. Даже Юн, как проводник Небесных напутствий, благословил их — единственный согласный с их связью человек в мире. А уж предки Ана… Поспособствовали этому. — Правда?.. — вздыхает Ким, чувствуя странную благодарность на дне рёберной рамы. — Да. Но они преследовали исключительно выгоду касаемо его будущего, — гадалка возвращает мальчишку на землю, — обычно мнение самих подопечных не учитывается. Они хотели, чтобы он был в порядке, и посчитали, что быть в порядке он сможет, когда рядом с тобой, — Сону надрывно выдыхает, слыша эти слова. Надо же… — За пределами жизни с тобой его ждала куда более ужасная участь. Получилось ли у них уберечь его в итоге… Не знаю. Наверное, сейчас ты думаешь обо все возможных противоречиях, но скажу тебе одно — отпустить не получится. Запретные или разрешённые — чувства это не то, чему можно давать подобные определения. Если они уже проросли, никто не в праве навешивать на них что-то извне. Ни мнения, ни традиции не будет здесь кстати. Чувства, когда настоящие — они сильнее всего, и, — она озадаченно потирает виски, без толики сомнения произнося: — От тех, что есть, ты уже не избавишься — слишком далеко зашёл. — Будет ли у меня шанс узнать, что с ним? Хотя бы потом? Сейчас он очень далеко от меня, и… Женщина накрывает хрусталь платком, словно всё для себя поняла. По её лицу сложно прочитать что эмоции, что ответы, но она говорит Сону только то, что он должен услышать: — Не знаю. Шар говорит, что он ближе, чем тебе кажется. Кажется, что теперь она видит больше, чем прежде — её голос становится непривычно холодным и топорным. — Как это понимать? — часто моргает Ким, растерявшись, ибо не ожидал такого услышать. — Прямо. — Будем ли мы вместе?.. — Без понятия, в каком виде, — женщина потирает лоб, задумчиво всматриваясь в узоры на скатерти, — но вы обязательно воссоединитесь. А это — всё, что Сону надо знать. — С тебя пять золотых.***
Гадалка говорит Сону, что Сонхун находится ближе, чем ему кажется, и, сам не зная, почему, Ким не находит ничего лучше, кроме как… Начать скитаться по среднему городу. На оставшиеся монеты, которые ещё при побеге взял с собой из прикроватной тумбочки, Соль оплачивает себе жильё на несколько дней — им оказывается найденный по объявлению маленький хиленький домик у стен, отданный каким-то дедушкой, отправляющимся к племянникам на несколько дней. К счастью, тех денег оказывается достаточно на ближайшие несколько недель, а учитывая, что сдававший ему целый дом дед был едва ли зрячим — вряд ли он сможет запомнить и выдать лекаря властям. Сону будет предоставлен себе на ближайшие пару дней. Первое время побудет в среднем городе никем не найденным. Есть ли у него планы возвращаться скорее? Были до тех пор, пока он не пришёл в гадальный дом, а теперь чувствует, что придётся задержаться на воле — там, где ему не ограничивают передвижение. Свой временный дом Сону особо не обустраивает за исключением того, что сам собирает сухие ветки за стенами, и ими же прогревает камин, — по дороге прихватывает и всякие травы, а за время, что он идёт к дому, они успевают скукожиться и стать пригодными для измельчения. Сухие ветки не трудно ломать. Привычной рутиной травника он занимается по вечерам, а вот уже третье утро подряд посещает площадь — обычно в это время на неё привозят «новеньких». С каждым днём здесь появляется всё больше куколок в покрывалах. Молится он о том, чтобы не найти ничего себе известного, но находиться здесь и присматриваться к трупам под белыми покрывалами — пусть и абсурдная, навевающая лишнюю тревогу на сердце, но своего рода позволяющая успокоиться идея. У командующего почти ноль шансов попасть в Ёнин в виде привезённого домой трупа, ведь и Эсэ — это не его родина; это буквально видно по лицу и надо быть слепым, чтобы перепутать мёртвого анаханца с ёнинцем, но. Сону всё равно хочет быть уверен в отсутствии каких-либо совпадений. Всему виной двойственное напутствие гадалки про то, что они воссоединятся, но неясно, в каком виде — после такого Киму всякое лезет в голову. Но не найти его здесь достаточно, чтобы поставить крест на худших своих предчувствиях и, обнадёжившись тому, что «Пак действительно рядом, но где-то в другом месте; вот, может прячется где-то на улицах Ёнина» — успокоиться, продолжив поиски в другом месте. Учитывая, что дворец снова стоит на ушах из-за его очередной пропажи — время не самое подходящее, но вот уже очередной раз вдоль площади Юдаев его словно ведёт что-то свыше. Старые знакомые каменные стены, поросшие травой, рынок с цветными покрывали вместо потолков неподалёку, и медленно седеющий мужчина со своим молодым племянником — они и так всегда были заняты, но после последних сражений работают без продыха. С каждым днём поступает всё больше новых трупов, и, как видит Сону, шагая близь линии с белыми покрывалами, их становится только больше. — Они недавно вернулись с линии фронта Анахана — заходили далеко в пустыню. — Правда? И чего молодой король добивался… — Не знаю, но погибло много людей. Кажется, он пытается атаковать прежде, чем атакуют нас — такова тактика. — Сразу видно, что командующий Ёнина не при деле — он бы такого не допустил. Сону сам приходит сюда сегодня, наслышанный о последнем бое. — Говорят, что с последнего боя забрали не все трупы, а только три с лишним сотни, — переговариваются мужчины, вытирая со лба пот; в этом сезоне погода уже не настолько жаркая, как в предыдущем, но физический труд сказывается на перегреве мгновенно — работники постоянного в движении и носят тяжести на себе. И если обычно парочка родственников, Юдаев, как-то справлялись со всем количеством сами, за последний день навезли столько, что пришлось просить помощи добровольцев, которые помогут перенести и разложить тела по пустым местам, которых из часа к часу становится всё меньше. Пока младший, Кога, трудится бок о бок с другими молодыми мужчинами, которые сами едва вернулись с битвы живыми, его дядя, старший Юдай, ведёт учётные записи привезённых, и вычёркивает найденных. — Завтра и послезавтра ещё подтянется достаточно. Лучше бы родственникам поторопиться с опознанием и закончить всё сегодня, ни то не останется места для новых. — Я сделаю объявление, дядя, — кивает мужчине Кога, младший глашатай, пока, еле держащий глаза открытыми от переработки, проходит мимо, повыше закатив рукава. Трупы ещё не начали разлагаться, но противный запах гнилостной смерти, смешанный с потом ещё живых, уже прилип к коже намертво. Сам Кога едва дышит, замотав в ткани и разложив последние тридцать трупов в одиночку, потому как напарники были заняты оставшимися тремя сотнями — работа нелёгкая ни морально, ни физически. Неподалёку от него, Сону, шагавший вдоль заполнившейся траурным белым площади, чувствует, как в прочный кулак сжимается всё его нутро, стоит только услышать пронзительный женский крик. Он поворачивает голову на источник звука, и тут же видит, как неподалёку женщина падает на колени, практически те ломая, и. — Сыночек! — это слишком, чтобы становиться свидетелем подобной картины, пока сам кого-то ищешь; пускай знаешь, что не найдёшь. И что хуже? Надежда или точная уверенность в том, что это — всё, тупик? — Боги! Мой сыночек!.. — пока Ким пребывает в странном состоянии анабиоза, женщина кричит в сокрушительных рыданиях, прижимая к себе тело с задранной в области лица простынёй. Она узнала его только что, заглянув под два покрывала. Голос ломается, потому что горло не выдерживает, и весь мир вокруг Сону будто бы тоже рушится, срываясь с петель вместе с её криком. Это, может, был её единственный ребёнок, и вместе с ним пропал всякий смысл жизни. Толком не начавшаяся война между Ёнином и Анаханом уже погубила столько жизней… Пожилая женщина на границе своих лет осталась совершенно одна, и теперь не просто некому будет заплакать на её похоронах, а даже их провести. Не должны родители хоронить своих детей, не должны старшие сёстры плакать по младшим братьям, не должны супруги лишаться друг друга, толком не успев привыкнуть к тому, что связали свои жизни… Зрачки Сону надрывно расширяются от одной мысли об этом. И всё происходит посредь белого дня. Как же страшно это пережить. Душераздирающе — Сону нехотя резко отворачивается, прося себя не смотреть, пока к сбитой с ног горем женщине подходит старший Юдай, тщетно пытаясь предложить помощь, потому что выглядит так, что она, потерявшая ориентир между небом и землёй, вот-вот задохнётся, отправившись на тот свет вслед за сыном. Нельзя приравнивать себя к этому и впадать в отчаянье — ещё слишком рано. Нет, это не с ним и не про него. Ещё есть надежда. Шанс найти среди покрывал Юдаев нечто, что не должен, никогда не равен нулю, но Ким практически уверен, что ходит меж рядов с трупами чисто чтобы себя успокоить, убедившись в том, что всё в порядке и здесь Ану нет порядкового номера. Это же просто невозможно, чтобы он оказался здесь, а не в Анахане, хотя он наверняка присутствовал на той битве, как командующий, раз уж решил им остаться и никуда не сбегать. В целом, до тех пор, пока их не опознают родственники, у привезённых с фронта трупов нет имён — одни лишь присвоенные цифры (по факту раскладки по площади), и нет ничего оскорбительнее, чем потеря имени, для коренного ёнинца; даже коли она временная. А для анаханцев бы это было чем-то нормальным… Место, конечно, не из радостных, и, несмотря на прямое попадание солнечных лучей, самому Сону не очень приятно здесь находиться. Простыни меняли недавно, но большинство из них пропитаны пятнами в цвет листьев в глубокую осень; какая как раз стоит на улице сейчас, пускай всё ещё тёплая. Больно смотреть на это, понимая, сколько людей не вернётся домой, пускай они уже дома. Раньше Сону был уверен, что ему никогда не будет суждено пережить такое во взрослом возрасте, ведь матушка погибла ещё в годы, когда он был маленьким ребёнком, но из-за кое-кого, спустя столько лет, впервые мальчишка начинает ощущать минусы своего избавления от полного одиночества: раньше, будучи чуть ли не вынужденным отшельником среди людей, он не чувствовал ничего особенно при взгляде на поля с белыми куколками, но теперь… Зная, что, раз теперь может быть любим, где-то здесь, чисто в теории, мог бы быть кто-то из его родных… Из-за Сонхуна он почувствовал себя как другие люди. Не только бесстрашным от любви, но и безумно уязвимым. Словно одно рвущее душу знание — и его уже тоже не будет. Как матери, держащего на руках своего взрослого ребёнка, но навсегда, как бы сильно ни вырос, ребёнка. У того, чтобы быть живым настолько, а не как он раньше в подобии человека, определённо есть свои плюсы и минусы. Непривычно чувствовать себя так, как будто грудь пробили кривой и острой стеклянной тарой. Жаль, лезвие сразу не вытащили — Киму ещё предстоит ходить здесь и чувствовать, как стекляшкой продолжают крутить прямо у него под кожей. Вдруг Сону замирает, почувствовав, как резко и чуть болезненно, слепя, в его зрачки проникает блеск чьего-то украшения. — Дорогие граждане Ёнина, мы собираемся дать вам пару советов по поводу поисков родственников… Это назойливое сияние, если бы могло издавать звуки, сейчас бы закричало, чтобы привлечь Кима. От преломления солнечного света об металл, оно практически заставляет его ослепнуть — остановиться, чтобы зажмуриться и потереть заслезившиеся глаза, уж точно. — Если обнаружите своего человека — пожалуйста, сообщите сначала нам, чтобы мы могли вести учётную запись. Пока Юдай младший делает объявление, Сону замирает перед белой тканью в крайнем ряду. Он останавливается именно здесь совсем случайно, как будто кто-то невидимый дёргает его за руку и велит опустить голову в верном направлении — на то самое, привлекающее к себе блеском, отражающим солнце, кольца на безымянном пальце правой руки одного из трупов, спрятанного под тканью. — Тем, кому нужна помощь с переноской — обращайтесь к старшему Юдаю. В то время как все трупы спрятаны целиком, именно у этого из-под покрывала торчит бледная рука с длинными пальцами и кольцом на одном из них. Но кольцо — это первое, что цепляет Сону, потому что следующее, что он видит… Гораздо хуже. Едва ли заметным очертанием от того, что с головы до ног смешалась с красными подтёками, Ким узнаёт знакомый ему зелёный оттенок. — Носите это с собой, — просит Соль, передавая своему анаханцу вручную сплетённую фенечку зелёного цвета. — Зачем? — легко принаклоняет голову заинтересовавшийся командующий. Сону сам не понимает, как медленно подгибаются его колени, и он как-то умудряется сопротивляться, ни во что до конца не веря, — но словно силой тысяч рабов, тянущих на себе построенный корабль, их тащат ко дну. — Это инаннское плетение, там много пряли и люди оттуда научили меня прясть тоже, — неловко молвит Соль, в стеснении от такого настойчивого взгляда отводя глаза. — Используйте это, как оберег. Так я буду уверен, что, как бы далеко вы ни были, вы будете под защитой и всё закончится благополучно. Как оберег, — заново отпечатывается на памяти уходящим в никуда шёпоте — и он разбивается о грудь Кима в настоящем. Сону смотрит с печалью, но командующий ему улыбается, принимая подарок. — Хорошо, Соль-а. В настоящем же трясущаяся ладонь тянется к неплотно затянутому белому покрывалу, из-под которого торчит залитая кровью рука, и, даже чувствуя как немеют конечности, мальчик не останавливается. Ким не знает, почему, но он не спешит делать этого мгновенно, словно хочет, но безумно боится увидеть, что та за собой скрывает. Обручальное кольцо и фенечка… Сону даже не успел посмотреть, правая или левая. Белая ткань открывает участком за участком, заставляя с каждой секундой по мере приближения к лицу павшего воина задерживать собственное дыхание, хотя мальчишка искренне не понимает, зачем так реагирует — он поверить не может, что действительно делает это, потому что всё это не по-настоящему. Такого же не бывает, правда? С минуты на минуту он лишь убедится в том, что сходные украшения на руке — это чистое совпадение. Наконец он, предательски сильно дрожа, разворачивает намотку в области лица, стремясь то увидеть, и. Подарок показался бы любому другому безделушкой — мелочью, но командующий Пак явно так не думает, потому как в тот же день вплетает фенечку в свой меч, чтобы она всегда была рядом с ним; чтобы Сону всегда был рядом.От парализующей тело боли, полководец наматывает часть зелёной фенечку на своё испачканное кровью запястье. Остаток выбивающихся из порванных связей ленточек сжимает в ладони так сильно, что трещат кости — согнутые пальцы не смогут разжать даже после смерти. Пусть хотя бы так супруг будет с ним до конца.
Ким видит перед собой его. — Отдаём команду и разворачиваемся, — и чувствуя, как ему смотрят в затылок, выражая всевозможное непонимание, Хисын выдаёт: — Мы едем домой. — Вы уверены, господин? — Сегодня они сами с собой разберутся, — уверенно кивает Ли, с щеки стирая рукавом прилипшую грязь, смешанную с чужой кровью. — Оттащите трупы наших людей из крайней линии, а за остальными вернёмся потом. Воин, получивший приказ, чувствует, как леденеют застывшие капельки пота на его лице, и, почётно кланяясь, разворачивает лошадь, натягивая поводья. Он передаёт приказ короля остальным людям, и ждавшие дальнейших распоряжений на краях строя воины все разбегаются по разным местам, чтобы, буквально хватая и таща за ноги, за руки, за край доспехов, беря под мышки, да хоть за что — оттаскивать мёртвых товарищей. Бездыханные тела по-особенному тяжелы для того, чтобы тянуть их на себе, будучи раненными, а времени на отступление болюче не хватает, и, ужасно спеша прихватить с собой как можно больше (ведь никто не хочет снова сюда возвращаться во второй раз) — мужчины, стремящиеся и выполнить приказ, и сохранить самих себя целыми да невредимыми, хватаются за всех в светлой одежде, кого только видят; такую и правда носят только ёнинцы. Они настолько сбиты паникой, что даже не замечают, как в число схваченных на скорую руку попадает и некто анаханской наружности, потому что даже при сомнении проверкой служит фенечка, которую погибший воин держит в руке — она-то точно эсэйская; и потому никто не медлит, закидывая его в телегу. На этом человеке нет представляющих Асэ чёрных доспехов, а одна лишь белая ткань и лёгкие штаны — всё своё снаряжение и обмундирование воина из пустыни он скинул по пути на Матэ, чтобы не утонуть с лодкой, не зная, во что это выльется. Именно так ёнинцы поспешно отступают, по ошибке прихватывая с собой и Ана. Его меч остаётся брошенным где-то в поле, где происходит его последняя битва, и его, быть может, найдут через тысячи лет, ничего не знающие об истории его владельца люди: далёкие предки жителей Двуречья — южные корейцы. Ну а тело Сонхуна… Вернётся к тому, кто любит его больше собственной жизни. Сону точно видит это, и никакой ошибки быть не может. Побледневшие губы и испачканное в собственной и чужой крови лицо — рана на щеке не просто не зажила, а дополнилась новыми ссадинами и царапинами. А зелёная фенечка, сплетённая Кимом… Как мальчишка сразу её не узнал? Он просто безумно не хотел в это верить. Сонхун же не забыл об обереге даже в момент, когда погибал. И чем дольше на него смотрит, тем явственнее Соль ощущает, как кто-то, решив распять его окончательно — то пробоев в сырых досках вбивает гвоздь за гвоздём; и все в его тело — грудь, сердце, горло. Шарашат по пальцам, заставляя те трястись, но до самой смерти (собственной) не отпускать края покрывала. Мальчик держится за белую ткань, как за спасение, тогда как она — не более, чем завершающий и бесповоротный вердикт. Живых в такую не закутают, потому что как мёртвые они не мёрзнут. «Я не боюсь своей смерти, но я боюсь увидеть твою» Ана абсолютно точно мёртв. Сону никогда не хотел верить в то, что это случится на самом деле. Дышать становится всё сложнее. «Он ближе, чем тебе кажется», — женщина из дома гаданий была права. Не так давно Пак оказался рядом с Сону. Но, увы, не в таком виде, чтобы прийти к нему на своих ногах. Вот, почему оказаться здесь пришлось Киму. — Сон… Хун… — это вылетает из губ само, — Сонхун… — пусть мальчик и знает — тщетно. Но Ким как будто продолжает звать его, обращаться в жалкой на грани безумия надежде, что тот его услышит и, наконец, перестанет так жестоко шутить. С самой первой их встречи у командующего ведь был специфический юмор — надо же, а Сону до сих пор к нему не привык. — Прекратите надо мной шутить… — Сону изо всех сил борется с желанием погладить его по щеке, а затем резко ущипнуть не только самого себя. Он стоит фактически на грани прежде не виданного сумасшествия, раз так разговаривает с самым настоящим покойником, пытаясь до него достучаться. Но вот, ещё немного — Сонхун проснётся, сотрёт со лба и обеих щёк кровь, попросит помочь ему размотаться из этого дурацкого кокона белой смерти, сядет, сутулясь, и, пока его глубокие глаза сложатся в милые, несерьёзные полумесяцы, посмеётся до искорок из глаз ровно до тех пор, пока не заметит слёзы на лице у младшего, а растерявшись, не начнёт его успокаивать, вытирая влагу своими руками, как привык это делать. Тысячи раз извинится, сказав, что переборщил, но, по крайней мере, убедился в силе чужой любви. Эти глупцы по молодости вдвоём любят проверять то, крепче чего не сыщешь. Сону знает, что если подождёт ещё совсем немного — всё перечисленное обязательно случится, но. Так и не случается. Поджимающий губы, он больше не может контролировать дрожь. Ладонь так и остаётся держащей краешек белой ткани, в то время как вторая тянется к собственному рту в попытке прикрыть. В этом месте лежит кучи замотанных трупов, и потому с каждым часом пребывания вокруг собирается не меньше плачущих здесь и там людей, которые обнаруживают среди всех этих «куколок» своих родственников: горячо любимых мужей, родителей, братьев, сыновей. Гадалка была права, что ж. Они воссоединились. Приходящее с опозданием, осознание жестоко сносит с ног. Кто теперь будет целовать Сону вместо солнечных лучей по утрам, кто будет делать ему искусственные картонные цветы, кто будет обнимать его тёмными ночами, говоря, что он не монстр, а если и монстр — то его можно любить и таким? И, рассматривая совершенно безобразные серые облака, обещать, что вместе с ними уплывёт всё плохое? Кто будет носить его на руках, защищая босые пятки от скорпионов и раскалённой плитки? Кто будет касаться к нему безнаказанно и прижимать к себе по ночам? Теперь он будет делать как прежде только одно — заставлять по себе скучать. А кто теперь будет любить его и примет его любовь? Сону на этой площади такой не один. Он здесь далеко не самый несчастный, а всего лишь один из, и, несмотря на то, что всякий отсюда поймёт его горе — никто никогда не осознает его в полной мере. Потому что Ана потерял не только Сону — а весь мир. И совсем не будет странным то, что кто-то плачет, упав на колени или приложив лоб к испачканной плитке — многих здесь больше не держат ноги, а скорбеть прямо на месте в порядке вещей; столько печали не донесёшь до дома в дырявых карманах души. Но если Сону издаст хотя бы один звук — он больше не сможет остановиться. И дело не в том, что на площади его запомнят, как сошедшего с ума от горя, а в том, что тогда он не сможет ничего сделать — ничего из того, что получилось бы в тишине. Оплакать нужно, но не на оживлённой же площади? Сону обязан забрать Сонхуна себе. Спрятать в объятиях смерти, как-то положено. Раз он и есть смерть, то никто больше не имеет на это права — только Сону может проводить своего старшего, даже если при взгляде на него погибает сам. Лучше бы из них двоих первым умер Ким — сейчас он понимает, что так было бы легче, но, раз его душе положено остаться с Сонхуном до конца, то он будет здесь для него. Ничто не помешало ему вернуться к Солю. Из-за отсутствия типичной анаханской одежды и наличия чуть сгоревшей на солнце кожи, перекрытой кровью, никто не заметил подвоха. Цвет волос не помешал захватить его с собой, потому что после того, как чёрный на себя примерил командующий Ёнина, к нему перестали так остро относиться, бросив ассоциировать только с анаханцами. Оттаскивавшие тела своих людей, солдаты так спешили, что смотрели только на первые попавшиеся признаки, и под них полководец Анахана подошёл в первую очередь из-за фенечки с инаннским плетением, которую сжимал в ладони. Из-за неё никто не сомневался в его происхождении. Что ж, получается, как и говорил Сону — она выполнила своё предназначение, послужив оберегом. Супруг Сону не смог выжить, но благодаря ней они встретились снова. А Ана, всё-таки, как сейчас видит Ким, вернул на палец снятое ранее кольцо… Значит Сону и вправду никогда не стоило в нём сомневаться: он не просто не бросил его, а ещё и сделал всё, чтобы вернуться к нему хотя бы в таком виде. Горько. Горько так, что Сону сам вот-вот ляжет к нему вторым трупом, отравив собственной силой самого же себя, но. На деле Ким крепко сжимает его ладонь, приземляясь на голую землю на сей раз не только коленями, а практически всем телом, без страха испачкать светлую юбку, и, сгибаясь над вторым телом, отпускает тихие слёзы, которые в миг прокатываются по остывшей коже, чуть размывая солью кровяные подтёки. Вот он, тот день, когда Сону подтверждает слова Ана про соль на раны — теперь всё с прямым смыслом. Мальчик попутно соприкасается с ним обручальными кольцами, казалось бы, в последний раз — лечь бы к нему в могилу, да только на этой площади ей нет места. Даже если в анханских традициях принято оставаться костями на поле, в котором ты погиб, проиграв бой — Сону заберёт его тело себе и похоронит в соответствии с собственными обычаями; в конце концов, ему не в новой тащить на себе мёртвое тело — ещё ребёнком справился с целой деревней. Он не позволит ему лежать одному, среди других незнакомых, неопознанных воинов. С другой стороны, раз он здесь — когда Сону умрёт, он всё-таки сможет лечь рядом с ним? А Сонхун казался таким непобедимым… Оказался просто человеком: младший уже было позабыл, насколько вместе с тем, что прекрасно, больно быть живым. Все эти ночи и солнечные дни пройдут мимо, обернувшись в пыль вместе с костями, но разве можно позволить им остаться навеки забытыми? Пока Ким ещё жив, в мире есть хотя бы один человек, который обо всём знает и помнит, а потому придётся протянуть ещё хотя бы немного, верно? Ким думает только о прощании, наступления которого не желает, и на фоне бледного, безжизненного лица Ана (которое, как казалось раньше, никогда бы таким не стало), столько картинок проносятся перед его глазами, словно они были не вчера, а происходят прямо сейчас… Всё ещё… Он всё ещё рядом и его руки поверх простыней и кимовой прохладной кожи — такие тёплые. Сону чувствует, как мягко его гладят по волосам. А когда, полностью обнажённый, мальчик утыкается носом в изгиб его усыпанной родинками шеи, вдыхая всю ту нежность, что исходит от самого любимого в мире тела, он понимает, что Сонхун пахнет, как его самая заветная мечта. Сону знает это, потому что даже сейчас пытается обнять его хотя бы украдкой, пока никто не смотрит. До сих пор тот же, родной запах слышится и сквозь слой смешавшейся с пылью крови, пробиваясь к нему прорастающими из-под камня цветами…Всё это время Сонхун пах, как несбыточная.
