ventosae molae

«— А если все люди, которых я люблю, умрут — разве это не будет значить, что смерть победила любовь?»

Как при снегопаде в Ёуу, когда зим десять назад ещё живые жители деревни снежных лисиц волочили по непротоптанным дорогам, усыпанным белым, тушу мёртвого медведя и оставляли толстые кровавые линии, под которыми таяли достигшие земли снежинки. И как примерно в те же годы не достигший совершенного возраста мальчишка, едва ли способный поднять нечто больше своего веса, тянул по всё тем же лисьим тропам тела погибшего племени — всех по одному. С осторожностью и заботой до места алтаря Ким старался отнести только мать. И теперь, став взрослым, пытается не думать о том, насколько Вселенная циклична, раз заставляет его повторить однажды пройденный маршрут — и речь не о давно размытой лисьей тропе где-то в лесах за Инанном, а о том, что хрупкая лисичка снова должна тащить вес значительно больше собственного, проходя по среднему городу Ёнина. Или же это Сону один остался в этом порочном круге? Завёрнутое в белые ткани тело, погруженное в маленькую перевозку, и две руки, прочно держащие её связные ленты — всё, что вбивается гвоздями в пока ещё здравомыслящий рассудок. Здесь нет коней или ещё кого-то, кто мог бы помочь, но Сону и не нужно привлекать к себе лишнего внимания. Он, продолжая прятать лицо под полом капюшона, продолжает идти, но на этот раз с совсем другим человеком. Мальчишка снова тянет за собой бездыханное тело того, кто ценнее всего его сердцу — домой. И он помнит, как на все его глупые вопросы мама вторила одно и то же: смерть никогда не сможет победить любовь. Возможно, изменилось только то, что теперь он во всём этом не один. «— Но ведь даже после смерти любовь к ним никуда не денется… Они уйдут, оставив тебе частичку себя и забрав с собой частичку тебя. Но после всего обязательно что-то останется — и это не ты будешь беречь воспоминания о любимых, а они будут беречь тебя: питать смелостью и поддерживать дух ещё очень долго, если вовсе не всю оставшуюся жизнь». Сону не уверен, чувствует ли он это всецело теперь. Но, по его впечатлениям, которые ещё даже не до конца успел осознать — любовь к кому-то, кого больше нет и никогда не будет, не питает, а напротив, отравляет похуже всякой смерти. И хуже всего оттого, что он бы всё равно ни на что её не променял, будь его воля; кольцо с пальца так и не снимет — ни своё, ни чужое. Как и не наденет нового. Ким-то знает, что в будущем никого-никого… Заканчивается ли их история здесь, раз и навсегда заставляя младшего вести счёт зим не с момента своего рождения, а со дня его смерти? Повязки на полотне скрипят, волочась по поросшей травой (которая увядает по мере его шагов) плитке, но Ким не останавливается, а только прибавляет скорости, спеша завернуть за угол. Уже внутри тёмного помещения, освещённого всего парой свечей, словно кто-то проводит прощальный обряд — пальчики касаются к белой ткани, чтобы откинуть её большую часть куда-то в сторону; снимают с кожи, к которой прилипли лоскутки, осторожно, боясь повредить сильнее. Затем руки переходят к подготовленной самостоятельно марлевой повязке, и, промакивая её в успокаивающем растворе, возвращаются к лицу. Трепетно, словно сдувает пылинки с фарфоровой статуи, Ким протирает грязь, капелька за капелькой убирает приставшую сукровицу. На волосах засохшая кровь, возможно, не только его, и оттого чёрные локоны прилипли ко лбу — наверное неудобно от того, как лезут в глаза. Его милые, глубокие тёмные глаза… Ныне плотно закрытые липкими веками. Сону проводит кончиками пальцев, расправляя не только аккуратно заправленные за уши прядки, но и ресницы. Продолжая бережно приводить чужое тело в порядок, придавая ему его первоначальный вид, Соль замечает всё больше вещей, которые прежде обходил с холодным сердцем и головой, как профессиональный лекарь — сейчас же всё то, что способно рассказать ему о подробностях боя в виде отпечатков на теле полководца, оставляет точно такие же и на кимовом. Как будто он сам там был, и сражался непонятно за что. В его груди осталось сквозное отверстие, из-за которого и наступила смерть — скорее всего от меча, который прошёл насквозь; кто-то из ёнинских солдат, собиравших трупы по полю, скорее всего, успел его вытащить ещё перед тем, как закинуть в телегу. Сону промывает это место, стараясь не отдавать себе отчёта в том, на ком столь родном зияет настолько серьёзная рана, и даже заботливо обвязывает грудь бинтом, как будто в этом есть смысл. Как будто это очередной раненный солдат, а скольких таких он видел на поле боя? Насколько это было больно в моменте? Ох, не больнее чем то, что чувствует Сону при виде этого в настоящем.

«В конце концов, любовь — не о волнах: это совсем не то, что приходит и уходит, — говорила ещё живая мама. — Коли она является настоящей, то все мосты за ней сгорают вместе с дорогами назад»

Да, вместе с дорогами назад. Ким не знает, куда ему теперь идти — нет повода мечтать и об Анахане, в котором не осталось главного. Теперь и пустыня для него… Просто пустыня — куча безжизненного песка. Небо — просто очередной потолок, но без трещин. Две великие реки и само море — всего лишь ёмкость, которой всё равно окажется мало, чтобы уместить в себя все его слёзы. Но что было бы хуже? Молчание при том, что смотрит прямо на старшего, когда он в таком виде, или ничем не подкрепляемые надежды и неизвестность оттого, что так бы и не нашёл тело? Надеялся бы и ждал, молился бы, что Пак не приходит потому, что его бросил, а не потому, что больше не может. И всё-таки — тишина, потому что в их случае с ней не тихо; она оглушает. Сону хотел бы ещё столько ему рассказать, даже зная, что Сонхун ему уже не ответит. О том, как ему было страшно, когда уносили в мешке. О том, как он плакал в своих покоях, боясь не того, что случится с ним — а того, чего больше никогда не случится между ним и командующим. И, похоже, проливал слёзы по этому не зря; будто чувствовал, чем всё обернётся в итоге. — Изначально прибывший на ваши земли пленником, я никогда не думал, что мне будет настолько невыносимо покидать Анахан и возвращаться в родные стены, но, оказывается, рядом с вами даже пустыня показалась мне чудесным местом. Я думал… — говорит мальчик, пока придерживает бездыханное тело полководца, пытаясь продеть покорёженную руку в рукав. Холода мертвец уже не почувствует, но Ким всё равно не хочет думать о том, что привыкший к жаре великий воин будет обречён мёрзнуть в одиночестве после смерти, — что больше никогда вас не увижу, но вы, как и всегда, полны неожиданностей. По окончанию Сону заботливо укладывает его обратно на спину, придерживая за затылок по линии роста волос. Застёгивает последнюю пуговицу на смененной на свежую рубашке, надетой поверх перебинтованной груди. Помещение полуподвальное, обложенное камнем — днём здесь нет естественного света и противно пахнет сыростью. Хотелось бы поскорее вернуть его солнечным лучам, да и в целом Солю жаль, что он не смог предложить условия лучше; тому, кто больше не может выбирать. — Ана, после всего я нашёл вас на площади, — зачем-то он рассказывает Сонхуну и об этом, как будто тот сам не знает. — Вы правда считаете, что такое возвращение служит отличным подарком? — и в голосе вдруг проскакивают нотки такого недовольства, которое он никогда бы не смог набраться смелости высказать Паку в лицо, будь тот дышащим и моргающим перед ним. — А знали ли вы и о том, что просто ужасный обманщик? — Сону нервно выдыхает, ненадолго отпуская из своих ладоней ощущение его остывшей кожи. Всё это вопреки температуре мертвеца может лишь обжигать. Обжигает и лёгкие — всё тот же холодный воздух полуподвального помещения, в котором они оба прячутся непонятно от кого, но Сону бы точно не хотел, чтобы кто-то узнал, где скрывается его сердце и самая серьёзная слабость. Даже если всё уже потеряно… С помощью Сонхуна его по-прежнему можно убить. — А я было поверил в ваши слова сходу, когда при своих солдатах сказали, что я вам не нужен. Думал, что вы правда не любите меня. А вы пришли аж сюда, даже не будучи живым… …Сону бы рассказал ему о том, как сильно тосковал по их разговорам и даже по его глупым солдафонским шуткам. О том, как вместе с Кимом в Ёнине плакали дожди, которых не видело анаханское Небо, как не успел испугаться прихода солнечного затмения, и как ему снились сны со снегом, как кто-то не видел дороги даже сквозь любовь, в то время как Сону видел сквозь самые тёмные тернии. О том, как он видел дорогу в прекрасное, светлое будущее — и всё в глазах Сонхуна. — Простите, всё-таки… — отворачивается Ким на доли секунд, словно боится, что старший увидит его слёзы, и сам расстроится ещё сильнее, ведь привык стирать их с его лица. Даже если обернётся призраком и будет наблюдать за всем этим странным монологом… А что сделает теперь, если больше не может ничего из того, на что способны живые? Ни прикоснуться, ни обнять, ни утешить. — Ругаться на того, кто не может ответить — плохая и несправедливая затея. Рассказал бы и о том, как слишком рано, ещё до конца ставшего общим пути — встретил возлюбленного призраком. Пак не сможет ему ответить, но Сону всё-таки рассказывает всё это, пока заботливо смывает грязь с лица ныне покойного. — Сонхун… — по привычке смакует младший его имя — самое любимое и драгоценное из всех существующих. Шепчет, обхватывая побледневшее лицо обеими ладошками в тёмном помещении. — Почему всё так? Оплаченный Кимом домик подле стен в среднем городе пригодился не так для него самого, как для подобных манипуляций. Сону не знал, что всё сложится именно так, но, видимо, прислушавшись к подсказке гадалки — не прогадал. Точно так же протащить тело во дворец у него вряд ли бы вышло, а здесь и до площади, на которой Соль его нашёл, недалеко. И вряд ли именно здесь его станет кто-то искать. Как минимум неделя на прощание у них будет. Когда со всем заканчивает, мальчик склоняется над не дышащим телом и нежно целует мужчину в лоб, придерживая за умытые скулы — а такое предназначено только для покойников. Но, зная командующего, из-за разницы в росте, позволяющей подобное, он мог бы поцеловать так и живого Сону. Если не Пак, то кто ещё назовёт его Солем?.. Ах, если бы Ким только мог заснуть и проснуться во Вселенной, где он жив и невредим — сюда бы никогда не вернулся. Одно единственное его «Соль» в миг бы воскресило даже те цветы, что завяли с первым появлениеи Кима в Ёнине. — И что ты хочешь, чтобы я сделал? — после сцены с поцелуем в лоб слышится чуть ядовитое из-за спины, и, нехотя отрываясь от тела возлюбленного, Ким медленно оборачивается к источнику звука. — Может мне лучше просто оставить вас вдвоём? Чувствую себя здесь лишним. Матиец не подбирает выражения и не пытается сделать скидку моменту — стоит посреди зашторенной комнаты, скрестив руки на груди и выжидающе глядя на Сону. Здесь всё выглядит так, будто мальчишка из Ёуу подготовил необходимое к прощанию, и остаётся только дополнить похоронную процессию отпевом: какие только роли не играл по прибытии на Эсэ, только вот в отпевальщиков Вон не заделывался. Сону буквально готов вручную раскопать могилу где-то подле каньона и похоронить асэйца, подписав его именем. Для анаханцев нет традиции хоронить в могилах, нет традиции подписывать места их смерти какими-либо датами — как и называть их. И обходить нечто такое, лишь бы сделать по-своему, выглядит самым большим эгоизмом из всех, на которые Соль только способен. «Оставь своего анаханца в земле и прекрати мучить его тело, коли над этим уже постарались на поле боя», — то, что хочется сказать больше всего, но Вон молчит, сдерживаясь. К сожалению, при виде того, как Сону носится вокруг трупа, словно всё ещё может многое исправить — Вон не может сказать, что не понимает его. Это выглядит жалко в той же мере, в какой является тщетным, а Ким почему-то всё равно не сдаётся, но. Чонвон бы тоже, будь его воля, судорожно, с видом умалишённого собирал бы каждого жителя Матэ в тот день самой короткой в истории войны (в которой все проиграли), как разлетевшийся бисер с порванного браслета-оберега, который ему дороже жизни, ведь в нём его душа. Но, в отличие от Сону, у него не было возможности провести похороны. Рассыпавшегося и в тот же момент разбившегося бисера было слишком много, и ни восстановлению, ни сбору в одни руки он не подлежал. Здесь трудно сказать, повезло ли Солю хоть чуточку больше. Мальчишка всего лишь хочет сохранить возможность навещать Ана, но. Была причина на то, что Ким, даже искренне горюя, не повесил руки окончательно, умерев от надрывного плача или остановки сердца, а вместо того, чтобы сразу тащить тело полководца к какой-нибудь горе, где выкопал бы известную одному себе могилу — решил принести белую ткань со всем её содержанием в своё временное жилище. Ещё тогда он на что-то надеялся, и имя этому чему-то было прежним. Ян Чонвон.

ранее.

Сону крутит головой, сидя на коленях на площади, на которой собирается всё больше людей, пытающихся опознать своих родственников, и, поняв, что дальше так продолжаться не может — спешно прикрывает лицо полководца покрывалом; мало ли, найдётся кто-то, кто узнает его? Этого допустить нельзя, потому что у Кима, когда он делает пару шагов дальше, понимая, за чем гонится среди этой толпы, появляется план. Пролетевшие мимо его лица, будто специально чуть зацепив то своими тонкими крылышками — белые мотыльки его направляют. Чувство разгоревшейся в секунды надежды ни с чем не сравнится. Он подрывается и следует за ними, пробегая через толпу, пока не застывает перед поворотом на рынок — а здесь люди ходят хаотичными зигзагами, не имея одного направления. Толпа продолжает своё движение, но не сметает его, когда юноша приставляет ногу к ноге, замирая в самом центре оживлённого гула, и, именно на этом фоне сотен однообразных лиц становится легче заметить, как в глубине точно так же, как и Сону, замирает ещё один человек. — Нашёл тебя, — впервые полный таким количеством решительности, Сону рвано выдыхает, чувствуя, как дрожат лёгкие и попутно сжимаются в кулаки ладони. Он не может упустить его на сей раз. С этого расстояния матиец вряд ли его услышит, но то, что уже увидел — бесспорно. Бесцветные мотыльки кружат над их головами, выделяясь на фоне разноцветных, ярких покрывал, и двое противоположностей стоят в практически идентичных чёрных накидках, прикрывающих головы; среди потока простого ёнинского народа единственные выглядят так. Правильно ли будет сказать «подозрительно»? Не зря Ким чувствовал, что обладатель похожей силы ходит где-то рядом. Бабочки никогда не врут.

сейчас.

Выходя из чонсонова дома Чонвон вряд ли ожидал, что с пути на рынок (надо же было что-то есть, кроме краденного, а все закваски в подвале Пака были мало съедобны) его собьёт обнаруженная на стене листовка, гласящая о розыске обладателя силы жизни. К такому Чонвона та самая жизнь совсем никак не готовила, а ещё она же не готовила его к тому, что Ким Сону не просто вернётся в срок, после чего останется жив, а окажется свободно гуляющим по Ёнину — так ещё и поймает Вона первее, чем тот его. Или Хисын пока что не добрался до Кима, или же всё пошло не по плану и лекаря великодушно простили, но что-то в последнем варианте Чонвон сильно сомневается. Может быть, мальчишка сбежал, почуяв, что во дворце творится что-то неладное? Стоило бы запихать его туда обратно, но, что ж… «Не будем спешить» — подумал Вон и, согласившись на приглашение, пошёл вслед за ним. Со словами «я сделаю всё, что попросишь, если ты только выполнишь мою просьбу» не поспоришь. Слишком уж заманчиво звучит. Учитывая, что всё уже пошло наперекосяк и обманывать никого больше не выйдет, Чонвон был бы дураком, если бы отказался от такой возможности, как сделать Ким Сону своим должником по его собственному желанию. Теперь же они стоят во временном доме Кима вдвоём, пока между ними — накрытый белым полотном труп. Вон надеялся, что этот момент однажды настанет, но уж точно не рассчитывал на то, что увидит безжизненное тело одного из худших врагов прямо перед собой. Потрепало его, конечно, знатно, но от всего того ужаса, что воин пережил на поле перед своей гибелью, осталось не так много очевидных следов. Покойникам плевать, как они выглядят, но. Мальчишка, всё же будучи лекарем, позаботился о нём, как о тяжело раненном живом: даже после его смерти Сону не стал отнекиваться, как от чего-то бессмысленного, а промыл каждую ранку анаханца от пыли, вытер застывшую кровь, поправил прилипшие ко лбу волосы, чтобы те не лезли в глаза, как будто тот вот-вот их откроет (чего не случится), сменил потрёпанную на поле боя рубашку на чистую — одним словом постарался на славу. Одел исконного носителя тёмных цветов во всё белое — символ чистоты. Вот только заслужил ли этого анаханский командующий? Чонвона об этом лучше не спрашивать, ибо он, по сути, видит перед собой картину, о которой мечтал последние месяцы. Смерть Пак Сонхуна, на самом-то деле, была ему даже важнее смерти Пак Чонсона, ведь последний был чем-то личным, в то время как первый — глобальным. У командующего Ёнина не было шансов заслужить прощение, но что-то в душе Вона по нему ныло, тогда как для Ана… Верная дорога вела разве что в преисподнюю. Чонвон знал его с самого начала, а потому хорошо помнил. Портовая часть Матии, где стоят все анаханские корабли. Крохотная девочка, бегущая по пирсу, преодолев те разделявшие её и воина пару метров — очаровательно улыбается высокому мужчине, поднимая голову и являя замечательное личико с отколотым передним зубом. Мать хочет подбежать и забрать её, но будто бы чувствует, что уже поздно, а анаханец только погрузился в ещё более сильное недопонимание, и лучше не будет — так и продолжает сидеть на коленях, как будто пытается смириться; глаза прикованы только к торчащему держалу меча, что висит на поясе асэйской военной формы. Но, вопреки ожиданиям и непредсказуемости реакции варвара, как чужестранца, — улыбка до самых ушей на лице матийской девочки вызывает улыбку и у него. — Вы будете моим мужем! — кричит малявка на родном, совершенно неясном для мужчины языке, и командующий, даже не понимая ни слова, не подаёт виду о своём непонимании, чтобы её не расстроить. Пак лишь молча прикладывает указательный палец к своим губам, прося её быть потише, чтобы не смущать мать, а затем протягивает руку в сторону женщины, веля малышке поскорее возвращаться туда, откуда прибежала. Его по-родному доброе и расположенное выражение лица запомнится ей надолго. — Ладно… — с легким разочарованием в голосе молвит девочка, топя ногой и думая, что её на самом деле поняли, а будущее замужество попросили сохранить в секрете. — Но мы ещё увидимся, красивый дядя! С этими словами она, радостная, вприпрыжку возвращается к побледневшей от страха женщине, которая тут же её обнимает и, еще раз тысячу извинившись, пытается поскорее покинуть порт. Уже, наверное, и забыв, почему туда пришла. — Вот я вырасту… И этот дядя будет моим, — решительно шепчет девушка, наблюдавшая за этой милой картиной со стороны, выглядывая из-за бочки с вином. Только начало их совместного с сестрой караула «заморских женихов», но сколько точно часов получится просидеть в засаде неясно — их могут застукать и оттягать за уши в любой неудобный момент. — В очередь становись! — кричит другая малявка. — Я вообще-то старше тебя. — Вонён, замолчи! — Я же сказала тебе, Вонхи, хватит ошиваться в порту! Взрослые нас наругают. О красоте асэйского полководца слагали легенды, вот они и сделали всё возможное, чтобы прийти на него посмотреть. Многие жители, имевшие с ним хоть пару взаимодействий, подчёркивали, что ещё прекраснее его черты делает неразборчивая доброта, которой он одаривает каждого встречного. Пускай ныне покойные Вонён и Вонхи этого не знали, в надежде оставить свои слежки за статными анаханскими юношами в секрете прятавшиеся за портовыми бочками — Чонвон наблюдал за сёстрами издалека; и не только за ними, ведь присматривать за женщинами своего племени и защищать их от чужаков, даже если это не твои кровные родственницы — прямая обязанность любого матийца. Смешение крови оказалось наименьшим из возможных опасений. При взгляде на обходительное и вежливое поведение анаханских солдат, до поры до времени казалось, что переживать не о чем. Но, даже учитывая, что подобные наблюдения не входили в обязанности жреца — Вон всегда держал уши в остро. Тётушки с дядюшками тут и там, торговцы на рынках, дети и те, кто жили близко к порту, часто имея дело с приезжими воинами, хвалили анаханцев, и атмосфера вокруг оставалась хорошей достаточно долго. Только вот мальчишке во всё это не верилось. Собственными глазами Вон видел, как этот мужчина мило беседовал с другими матийцами, после чего спокойно всадил им нож в спину.

— Нашим людям не давали приказов отдавать матийцев второй стороне, как и не позволяли обижать их, ведь так?.. — с остатками надежды вопрошает Пак, стоя на том же пирсе, когда к нему подбегает обеспокоенный О Шу. — Мне кажется, я видел, как некоторые из наших людей размахивали мечом не на тех, — и осторожно пытается подбирать слова.

Однако на его немую надежду Нишимура отвечает нечто колючее, то, во что трудно поверить:

— Нам отдали приказ убить абсолютно всех, кроме своих. Всех, кого видим. Поэтому, даже если вы видели всё своими глазами и ничего не перепутали — никакой ошибки теми солдатами совершено не было.

— Что?..

Почему?

— Король сказал, что это безотказный план в случае нападения.

Теперь трупом стал он сам — и нет, совсем не жаль. Пришёл на остров с миром, приведя за собой всю армию? Хотел, как лучше? Пытался отозвать приказ? Да вот что-то не получилось. Не знал, что так будет? Но риски всегда присутствовали. Он просто человек, но и сотни умерших — тоже люди, и даже если он будет жалеть всю свою жизнь, никого это не вернёт. Ана осознавал всё ещё до того, как стало слишком поздно что либо исправлять. Именно его идеей было приехать на остров «с миром» изначально, и он задрал планку столь высоко, толком не подумав, что не сможет выдержать её до конца, сохранив жизнь всем. Все лишь не рассчитал свои силы, верно? И за что его тогда надо распять? Вот только в случае, если он командующий, правильно рассчитывать силы — его обязанность. Это из-за него Матэ заметили на карте другие, и началась война. Несмотря на то, что он, должно быть, никогда не имел плохих намерений — от начала и до конца — это его вина. Пусть многое пошло не по плану, в итоге Ян добился как минимум одного важного пункта и дождался немыслимого — смерти командующего Асэ. На него и его глупость было скоплено больше всего злости. Потому что благими намерениями выстлана дорога в Ад. — Мне нужно, чтобы ты вернул его к жизни, — и после всего этого Чонвон должен слушать нечто подобное от стоящего подле его трупа Сону? Мальчишка оказывается до пределов краток; почему-то кажется, что на счету каждая секунда, и дольше с осознанием того, что Ана мёртв, он просто не протянет. Но разве это должно быть ответственностью Чонвона? Вон перекидывает взгляд на сомкнутые очи анаханского командира, и, не подавая ни единого признака сочувствия, равнодушно произносит: — С какого перепугу я должен идти тебе навстречу? — когда возвращает кошачьи глаза на Кима; всё же больше отчаявшегося, либо же отчаянного? Как он вообще может просить Чонвона о таком, скорее всего уже давно догадавшись, что тот ему лгал, склоняя к убийству командующего? Неужели в глазах Кима мир может быть настолько податливым местом, и если да, то не слишком ли это наивно? Может, он обращается к Вону, потому что больше не к кому? А никто другой ему и не поможет, так что в этом он прав. — Просто живи в тишине, Сону-я, — улыбается ему Чонвон, пытаясь по-доброму подсказать. — И наслаждайся по крайней мере тем, что было в прошлом. Будешь целее и здоровее. — Не буду, — резко отвечает ему Ким, и от неожиданности Ян аж вскидывает левую бровь. — То есть, не смогу, даже если захочу. А ты бы… — резко обращается Сону напрямую к матийцу. — Смог бы? Не смог же ведь. Парень, всё это время избегавший зрительного контакта, впервые мужественно переводит его на Чонвона, так и говоря «я не боюсь тебя, а прошу выполнить мою просьбу». — Сколько я себя помню, я не знал тишины. Голоса всех тех людей, которых я убил, никогда меня не покинут, — Сону вздыхает, заметно сдерживаясь, чтобы не сказать лишнего, но молвит от сердца: — Но только слыша его голос я мог почувствовать, что исчезают другие. «Всё будет в порядке» — это не правда, но в это Ким верил, когда так говорил его анаханец. Он был единственным доказательством того, что известные под обидным прозвищем «варвары» — жители пустыни тоже… Всего лишь люди. «Просто хочу дать тебе отдохнуть». Для Сону это было больше, чем возможность перевести дыхание, которой не было раньше. Выцепили из водоворота мерзких клиентов в борделе хотя бы на пару дней… Похитили из дворца, когда он был опасен. Ему позволили взять передышку не только физически, ему позволили отдохнуть от жестокости и бесчеловечности — он впервые узнал, что такое мягкость и бережное отношение. Сонхун был таким всегда, первым и последним человеком, который был с ним искренне добр. С того самого первого дня, как они встретились в доме господина Гю много лет назад, и мальчик из сгоревшей деревни услышал первые, адресованные себе слова, даже не будучи способен видеть; кажется, уши тогда справились лучше собственноручно выколотых глаз. — Только с ним… А голос Сонхуна по сей день повсюду настигнет Сону не только во снах, но и наяву. Он продолжит бояться всего, чего только можно, в каждом предложении достигая слова «смерть» раньше, чем точки или любого другого знака препинания. Вокруг было и будет оглушающе, гулко, и кимовы руки будут всё так же в тёмной материи, липкие и холодные, но. Старший возьмёт их в свои. Опустит ладони на щёки, заглянет в глаза, и этого будет достаточно, чтобы младший сумел задышать вновь. Голоса сотен умерших, голоса жаждущих его тела, голоса ненавидящих и непонимающих на задворках разума Сону наконец замолчат, казалось бы, навсегда позволив забыть о том, что его мучило, и. — Рядом с ним мне было тихо, Чонвон, — реакции на это откровение никакой, пока не оказывается озвучено: — И я сделаю всё, — опускает голову юноша, — что ты попросишь, чтобы вокруг стало тихо снова. Нет, Сону никогда не сможет его вот так бросить. — На этот раз я даю обещание. Соль замирает, ожидая его реакции; ещё ни с кем он не был настолько честен, говоря о полководце. А со стороны Чонвона всё выглядит ненадёжно: раз он сам способен на подобную ложь — способен ли на неё Сону? Обманет в итоге или нет — даже не половина беды, потому что Ким из таких, которые может и сдержат слово. Он-то, дурак, любит своего врага искренне и без всяких «но»; настолько, что даже перестал отличать светлое от тёмного — об этом и глагольствует белая ткань на груди человека пустыни. Чонвон мог бы принять эти слова по-разному, но он только хмыкает, едва ли унимаясь, даже когда чувствует, как медленно плечи начинают дёргаться в такт раззадоривающемуся смеху. Это унижает всё, что сказал Сону, это унижает и полностью обесценивает его, но что теперь? Киму плевать, потому что себе-то он, в отличие от Чонвона, так и не смог солгать. Смешно другое: хотел Ким Сону этого или нет, а они всё равно вернулись в точку, с которой начали — он ведь уже стоял на такой же развилке, под похожим предложением плясать под вонову дудку. На первый раз испугался и убежал, на последний — приполз сам, причём почти на коленях. — И ты готов прям на всё? — глядя исподлобья, резко меняется в тоне Вон, перекрыв все сквозные пропуски для улыбки. — Раз просишь такой помощи, будь готов дать взамен не меньше. — Да, — качает головой Сону в знак согласия, — ради него — да. — Ты уверен? — Умоляю тебя… — Хорошо, — улыбается Вон, явно польщённый звучанием одного лишь «умоляю» в свой адрес — в принципе это и есть то, что он так долго ожидал от ёнинцев: чтобы те просили о помощи, и только матиец мог решать, как сложится их судьба, — я воскрешу твоего командующего. «Воскрешу». Дрожащий голос Сону и то, как, стоя перед Яном, он буквально готов поедать свои ногти от волнения, как услада для ушей — жаль только, не коренный житель Ёнина; в итоге хватит и того, что эсэец. Лекарь даже не успевает выдохнуть с облегчением после озвученного согласия, как вдогонку звучит: — Но при условии, что, даже если моя просьба будет превышать вес твоей, ты это сделаешь. Неуверенно, но Ким кивает. Разве есть что-то, что может превышать жизнь полководца? Сону просто поскорее хочет сбежать в Тэгаю, держа его за руку, как и обещали друг другу — чтобы всё поскорее закончилось, а те, кто настроен на продолжение ссор и даже войну, разбирались сами, без них. Но выйти из этого замкнутого круга до того, как всё рванёт — к этому времени невозможно. — Убей для меня каждого, о ком попрошу. — Кого же? — пытается уточнить Ким, ещё не понимая, к чему его готовит мальчишка. И без помощи Сону некоторые вещи складываются так, как нужно, однако не все, а потому Чонвону необходим запасной план — меры на крайний случай. Если всё окончательно выйдет из-под контроля, ему нужен кто-то, кого можно будет натравить на своих недругов. Кто-кто, а обладатель смерти подойдёт на эту роль. Чонвон медлит с ответом, но всё-таки произносит довольно неожиданное: — Ли Хисына. Когда падал Матэ, он не был королём, однако. Предлагая покончить с Ли, мальчишка не только пытается сделать почву под Ёнином ещё неустойчивее, чем она есть сейчас, но ещё и обезопасить себя — нет слишком много видевшего Хисына, нет и риска того, что кто-то поймает Вона, из-за связи с Нишимурой объявив того изменщиком стороны Эсэ прежде, чем задуманное им воплотится в жизнь. — …И, — наконец дополняет он, — если вдруг где-то увидишь командующего Ёнина — его тоже. — Что?.. — звучит жалобнее, чем можно простить. Вон не знает, жив ли Чонсон и где он находится в настоящем, но если уж сложится так, что он вернётся во дворец (а вернувшись он по-любому начнёт искать матийца и тем самым мешать его планам) — лучше ему умереть сразу. В конце концов, именно этого Вон и добивался с первого дня своего попадания сюда. — Что слышал, — ничего не отрицает матиец. — Ты готов пойти на такое и предать своих же ради своего анаханца? Или же твоя любовь не такая уж и сильная? Сону замолкает, не зная, какие подобрать слова, но они-то здесь и не нужны. Он растерянно бегает глазами по тёмному помещению, чувствуя, что всё это слишком, но вид сомкнутых век командующего отрезвляет, а перекрученные заново воновы слова дают ещё более звонкую оплеуху. Голова и земля, будто сговорившись, идут кругом, но обе в разные стороны, заставляя лекаря чувствовать себя так, будто его разрывает — но правда есть правда, и очередной человек хочет сделать его не более, чем своим оружием: а в отличие от остальных, Вон по крайней мере этого не скрывает. Убить Хисына… Это ли не слишком? Как бы ни боялся, каких бы обид на него ни держал, как бы ни старался избегать — когда-то этот человек был большой частью его жизни, вокруг которой всё крутилось, и Сону… Он же фактически был обязан ему своей свободой — именно Хисын настоял на том, чтобы вытащить его из худшего места на земле; так что неважно, что происходит в их взаимоотношениях в настоящем — всё это никогда не перекроет уже совершенных им хороших дел. Хисын тоже когда-то был к нему честен и справедлив. По-настоящему. В ёнинском есть фраза «беречь как зеницу ока» — и она значит «тщательно, нежно и заботливо охранять». Вот, как это было у них когда-то. Если даже отбросить силу Сону, её не учитывая, в своё время, ещё будучи принцем без трона Хисын ценил его настолько, что никогда не пытался коснуться сам — даже словами. Как Соль может позариться на жизнь человека, которого оберегал больше кого-либо ещё? Даже если это в прошлом. Если их дорогам суждено навсегда разойтись, из благодарности Хисыну за всё, что для него делал, пусть и по-своему — Ким просто уйдёт сам. В память о том, что когда-то Ли был его первой, проходящей и безответной влюблённостью, тоже. Но лишать его самого ценного, что может быть у человека? — Ты не можешь… — с опаской начинает Ким, боясь увидеть реакцию Чонвона, ведь кажется, что она может быть неадекватной, и уговорить его согласиться на другие условия, зная, как он упёрт, может не получиться. — …Попросить меня убить кого-то другого? А если у Ёнина не будет короля и главы армии (числиться без вести пропавшим и быть помеченным как мёртвый официально — это разные вещи) — эта страна не протянет долго и не сумеет пережить войну, ведь лишится двух самых важных основ в самый ответственный момент. Сону так много и часто ссорился с Аном, чтобы тот не навредил Ёнину, из-за того, что не желал уступать свои национальные принципы и не хотел перевеса в войне другой стране, чтобы в итоге… Разрушить всё самому? А именно на это матиец его и подстрекает. Чонвон просит невозможного, он заставляет Кима сделать то, что делать ему явно не умно и не безопасно — это буквально гарантированная дорога в один конец, тут уж без вариантов. Соль всего лишь хотел уйти от всего происходящего и жить счастливо с Аном, забыв о прошедших невзгодах, как о дурном сне, который может прийти и уйти с лихорадкой, но. Сделав нечто, в чём будет себя винить, Сону никогда не сможет проститься с этими ошибками, избавиться от креста грешника и прекратить себя винить — он и без того наделал много того, за что можно лишить нимба и статуса невинной жертвы. Но то, что от него требуют дальше — излишне. Он же никогда не хотел быть предателем однажды принявшего его народа… Однако Чонвон не приклонен и менять своих просьб не намерен. Дальше понижать ставки некуда, а перекосить весь народ Ёнина в простую Ким точно не согласится, но Чонвону такого и не надо. Это было бы легко. Он просит всего двоих. Разве подобное так сложно для сил Ким Сону? — Не могу, — мотыляет головой парень, выглядя так, словно для него всё просто — гораздо проще, чем для Кима, и, если бы мог, расправился со всеми бы сам, по щелчку пальцев. Но, может, именно поэтому сила смерти и пришла не к нему. — Они не твои близкие, — настаивает Вон. — Так в чём проблема? Сила должна сработать на двоих. Их же ты так не любишь, как своего анаханца. — Это правда совсем не… — Ты, впрочем, если не хочешь, можешь не соглашаться, — молвит Вон перед тем, как демонстративно развернуться и направиться к двери, когда проходит мимо койки с возложенным на неё трупом, — поищу какие-то другие способы исполнить свои планы. Всё равно как-нибудь смогу, а ты бейся головой об стену и дальше, смерть без меня ты не победишь. А, точно, — вдруг замирает он, чтобы в очередной раз зыркнуть на стоящего поодаль мальчишку, исправляясь: — Когда говорил биться головой об стену, я имел в виду крышку его, — указывает взглядом на лежащее тело анаханца, — гроба. Какое-то время Чонвон не слышит никаких прочих звуков, как и попыток его остановить, но, стоит только ему всё-таки дотянуться до дверной ручки, ведущей к выходу из шаткого домика, со всей серьёзностью, как за спиной раздаётся слишком уж громкое для кимовых надорванных связок: — Подожди! — выкрикивает Сону, будучи на пределах. Он даже неосознанно делает один шаг навстречу к матийцу, не понимая, как подаётся всем телом, но вовремя тормозит, продолжая уговоры: — Я не говорил, что не смогу… Я… Я сделаю… Я сделаю всё, что ты хочешь! — раз уж Чонвон согласится помогать только на своих условиях. Этот момент — и есть тупик, в который они приходят вдвоём.

— Почему ты говоришь, что я должен любить даже своих врагов, мама?

— Потому что так ты их победишь, — улыбается ему женщина. — Ещё никого ненависть не уводила по-настоящему далеко.

Однако Чонвона завела даже дальше, чем он на то рассчитывал. Выходит, мама всё-таки была не права, а зло побеждает? Но как зло может победить, если, всего лишь раз поступив не по совести, Сону вернёт себе своего Сонхуна? Тогда же… Победит ни что иное, как любовь, хочет того морское чудовище или нет. Лекарь смотрит прямо перед собой — на него, и пытается убедить себя в том, что всё равно окажется сильнее всего этого; даже когда власть почти полностью в руках того, кто умеет только ненавидеть. Следующему наставлениям матери, для Соля важно только то, что он — умеет любить.

— Если твоё сердце будет липким и цепким на обиды, то оно соберёт с мира всю наносную грязь, отравит само себя в последствии. А любовь очищает и учит отпускать. Ведь любя кого-то, ты делаешь одолжение не им, а самому себе. Поэтому впускай и оставляй в сердце только светлые чувства: не только к людям, а вообще ко всему живому.

Чонвон всё-таки остаётся. В его глазах читается прежнее — лёгкое презрение, смешанное с равнодушием, но этот взгляд всегда странен от того, сколько всего противоречивого в себе смешивает. Если бы он только ненавидел эсэйский народ каждой фиброй своей души, он бы просто посмеялся над горем Соля и молча ушёл, злорадствуя, но он всё ещё здесь, и, пусть предлагает выгодные себе варианты — всё-таки помогает тому, кто, по его мнению, должен был умереть первым; это и сделал. Словно в попытках понять своего врага, Соль наблюдает за Чонвоном в подробностях, подмечая любые мелочи в его движениях, словно от этого зависит собственная жизнь. Но вопреки всему, пока стоит над телом заклятого недруга с целью помочь, он не выглядит таким равнодушным, каким бы хотел. Что Вон чувствует, раз всё-таки на это способен? Всегда кажется, что где-то там, за целым пластом янтарного пигмента, сотканным изо льда, скрывается глубокое сожаление и раскаяние по тому, как складывается жизнь; причём не только его. Иногда верится и в то, что матийский жрец сочувствует ещё и людям, которым стремится принести одну боль — сожалеет о том, что его вынуждают делать; хотя себя вынуждает он сам. Делает и жалеет, полосует ножами чужие сердца и при этом сам плачет, словно режет собственное. Не-е-ет, — вот так бы Сону протянул эту ноту, — Чонвон не монстр, каким хочет выглядеть. Это всё наносное. Лекарь не узнает наверняка, потому что Вон никогда не признается — считает себя просто инструментом, оставшимся затем, чтобы выполнить последнее желание духов Матэ. Это его долг, иначе зачем ещё он вышел с острова последним живым? Есть ли за этим инструментом ещё и простая человеческая душа с состраданием и собственными желаниями — правда, о которой Чонвон не захочет ни слушать, ни говорить. Но Сону всё понимает. На его месте сам бы тоже не выдержал, если бы услышал. Несмотря ни на что, Ким проникается больше, чем должен. Так уж вышло, что они оказались по разные стороны баррикад, будучи связаны, но оставаясь друг другу никем, и никакой расположенности быть не должно, но мальчику из Ёуу всё равно легко представить, каково быть мальчиком с Матэ. И, что ж… Это не менее невыносимо, чем остаться последним выходцем из высохшей до ломаных веток лисьей деревни. Разве их судьба не похожа? Сону ведь теперь тоже один в целом мире, и о том, что у них есть хоть что-то общее несмотря на разные цели и полярность — лекарь наблюдает в каждом дальнейшим действии и косом взгляде матийца. Обладатель жизни и обладатель смерти, снова недовольные своими дарами, могут быть хоть немного полезны друг другу, а потому обмениваются просьбами одновременно: Чонвон хочет убить тех, кого планировал с самого начала. Сону — воскресить. Будь всё иначе с самого начала, они, может, могли бы даже подружиться. Жаль только, интересы пересекаются и тем самым противоречат друг другу. — И как ты умудрился найти его среди сотен? — возвратившемуся в центр комнаты Чонвону это ничего не даст, но он всё равно не может остаться со своим любопытством наедине, когда подходит ближе к телу того, кого всё-таки согласился вернуть к жизни. Подумать только — сам от себя такого Вон не ожидал. — С первого раза, — отводит глаза Ким. — По зелёной фенечке. — Надо же, — хмыкает юноша. — И не за такое зацепишься. Отвернувшись от Кима, он произносит будто бы больше обращённое к Сонхуну: — Так сильно хотел к нему вернуться? А этот полководец, даже если ничего не знает об островных обычаях — отлично справился бы с их последованием. На Матие верили в пятую стихию и в то, до чего же сильно она управляла остальными четырьмя. «Если любовь захочет, она подгонит и тучи, и волны, и сравняет землю, и разожжёт давно потухший огонь. Нет ничего, что может быть выше неё. Смерть и сама жизнь склонят перед ней свои головы». Вот, как они говорили. И это же — причина, по которой никакая сила не работает на любимых; не сработала и кимова смерть на полководце Анахана. Островитяне знали всё с самого начала и давно написали об этом в своих книгах, а потому им и не нужен был никакой госари. Знавшие, как победить его силу, они, к сожалению, понятия не имели, как победить войну. Наблюдая за изнеможенным телом командующего Анахана и за тем, как продолжает на него смотреть ещё живой Сону (прямо сейчас готовый отправиться вслед за ним) — понимает, о чём столько лет подряд талдычили трактаты и мудрецы. Даже полжизни проведя в огромном храме в одиночку, жрец никогда не оставался один надолго: его окружало множество людей, и все они до единого верили в силу пятой стихии. Говорили, что любое затмение — это всего лишь шанс встретиться, который она даёт влюблённым друг в друга луне и солнцу раз в полтысячи лет. Затмение случилось впервые за сотни, но встретились не только царица ночи с огненным шаром, но и снежная буря с пустынной, — иначе как ещё могло занести анаханца в Ёнин? Вон останавливается над телом, одалживает у наблюдающего с опаской Сону раскладной нож, и следует по старому пути, делая надрез на измученном запястье левой руки. Золотое свечение привычно расходится от его рук, и лекарь наблюдает за этим с толикой опаски и восхищения. Много лет подряд Сону искал нечто, что сумеет исцелять любые раны, копался в сухих травах и изучал бесчисленное количество книг, силясь хоть как-то перекрыть свой разрушительный дар, однако теперь понимает, насколько это было невозможной задачей — всё в сравнении с даром Вона покажется пылью. Нет, Ким и раньше видел, как он умеет — предполагал, на что способен, по одному ожившему в его руках цветку ещё на том балконе, когда Вон рассекретил себя впервые, но на столько летающих в воздухе золотых бликов, способных осветить всю тёмную комнату и собственное лицо получше сотен свечей, не рассчитывал. Словно в этот промозглый подвал, напоминавший собой гроб, заглянул огненный шар, спустившийся с Неба. Всё выглядит так, словно в стенах случайного домика, близкого к площади, происходит настоящее чудо, о котором Соль и молил Небеса, всё это время плакавший склонённым над телом любимого, — неужели те хоть раз в жизни его услышали? Где-то там, в местах, в которые закрыт вход простым смертным — перетягивают тонкую нить. Между мирами метаются способные обрезать её ножницы и ладони, которыми жертвуют, пытаясь перекрыть доступ к тонкой, легко рвущейся материи. Душе. Ножницы скрипят и всячески тянутся к золотым лоскутам, блестящим над адским котлом, и прикрывающий глаза Чонвон впервые заходит настолько далеко, пытаясь отобрать у них эту нить. Жизнь Сонхуна, за которую он зачем-то борется. Но, сколько бы времени ни проходило и как бы плотно кожа ни касалась к коже уже не живого — ожидаемого чуда не происходит. Вон сильно хмурится, собирая брови, а силы жизни так и бьют ручьём в одно и то же место, но этого будто бы недостаточно. Нить обрезается в последний момент. Надо же, среди сотен тысяч спасённых Чонвоном — этот мёртвый один. Сону, всё это время наблюдавший за происходящим, затаивает дыхание. Ещё мгновение назад его лицо было освещено потрясающим сиянием рук матийца, а теперь… Свет медленно гаснет. Перед глазами только заново погрузившееся во мрак помещение, потухшие свечи и сквозняк, царящий здесь даже при закрытых дверях и окнах. Говорят, что такой поток ветра может появиться в помещении с умирающим, когда его душа окончательно покидает тело, но слышавший о таких приметах Сону не спешит так легко в них верить. Он, словно притворяясь глухим и слепым, даже не видя ожившего и бросившегося в его объятия Сонхуна, с надеждой вопрошает: — Ну что… Что там? Чонвон смотрит нечитаемым взглядом, пока не произносит заключительное: — У меня не получилось. Что значит «не получилось»?.. — Но такого… Не может быть, — молвит Сону, как зачарованный, не готовый принять реальность, даже когда она происходит прямо у него под носом. Сияние было таким ярким, но тело так и не задышало. — Видимо, жизнь окончательно покинула его, и он больше не готов бороться за своё возвращение, — Чонвон отступает на шаг и окончательно отнимает руки, будто сдаётся, готовый развернуться и уйти, словно в том, что произошло, нет ничего такого особенного. — Ему хорошо и там. — Что значит «хорошо и там»? Но… Как же… — не может выдавить ни одного внятного слова Ким. Получается, что душа Сонхуна, утомившись от людской жизни, вот так сама… Оставила его доживать свои дни в одиночку?.. Но почему старший не может вернуться на бренную землю хотя бы ради него? — Человека нельзя заставить жить, если он сам этого не хочет, — пытается достучаться до Соля с помощью самой простой правды Ян. Он ведь уже видел таких людей, и на всех был один ответ. Взять того же покойного брата Ынчэ… Прошло слишком много времени между его смертью и моментом, когда Чонвон нашёл его кости в каньоне, да и на войне он сильно устал; к тому времени ему было уже нельзя помочь. Сила жизни хороша, но они со смертью имеют одинаковое значение, и, коли полоса невозврата пройдена, одна не может отобрать у другой. — С этим ничего не поделаешь, — качает он головой. — Теперь командующий — любимый смерти. Не твой. Но ведь гадалка из дома «Тэрачи» на площади говорила Сону, что у Ана сильная тяга к жизни…

» — Этот человек имеет хорошую тягу к жизни, — приговаривает гадалка, потирая шар и заодно виски со странными возрастными пролысинами, — поэтому, даже если он не окажется среди живых — будет сложно отличить одно от другого. Его душа могучая, поэтому я не могу сказать, жив он или мёртв физически».

Знала ли она с самого начала, что он мёртв окончательно?.. Просто не хотела разочаровывать Сону, отбирая последнюю надежду? Ким настолько погружен в рассматривание покрывала, что не обращает внимания уже ни на что. Мальчишка поверить не может в то, что это происходит на самом деле, а его последняя надежда догорает, унося за собой последний тлевший уголёк. Вону даже немного жаль, что после стольких усилий всё-таки ничего не вышло. Сону сбежал из дворца, вряд ли спрашивая разрешение, нашёл на площади врага, которого затащили в общую ёнинскую телегу по ошибке, и притащил его тело домой. Ему повезло настолько, что он даже встретил по дороге проходившего мимо Чонвона, но результат не изменился. — Я попробовал, — холодно заключает матиец, готовый оставить Соля разбираться с последствиями в одиночку. — И это была моя часть сделки, то, что не вышло — меня не касается. Пришёл твой черёд выполнять своё. Жрец говорит, как есть, не собираясь идти на уступки, и Ким это понимает, но. Если не смог Чонвон — не сможет и сам Бог, и потому, куда бы больше ни подавался Сону, сколько бы он ни пытался и как ни старался… Ничего не удастся исправить. Обрезанную нить никто не вернёт. За полным онемением следует чувство страшной истерики, ощущения невосполнимого горя, которое Ким больше никогда не сможет ничем перекрыть. Сону тоже видел затмение в день смерти командующего, когда случилась битва. Должен ли он был воспринять это, как знак? Столько лет сопротивления, столько лет выживания… Сонхун сумел пережить вырезку всего дворца, охоту на элиту, в число которой входила его пострадавшая в первых рядах семья, смог победить подосланных среди ночи палачей, переиграл каждого своего недруга и даже сумел заставить замолчать самого близкого к себе человека, Нишимуру, не уступив тому своего места, и всё, чтобы в конце концов на поле боя его прикончил безымянный воин… Сону никогда бы не смог назвать его смерть бессмысленной, но именно то, какой она случилась — бесконечная потеря для всех. Вселенная столько лет удерживала его ходящим по земле, здоровым воином, что Киму до конца не верится, как легко она смогла избавиться от него, когда Пак оказался в шаге от счастья. Его не брала даже сила Сону. А как же предки, что так сильно его защищали, делая ставки? А как же Бог? Они все закрыли глаза в тот самый день, или же их ослепило затмение? В то единственное мгновение, когда Небо ослепло и не могло за ним наблюдать — Пак пропустил в свою грудь вражеский меч? Сону, содрогающийся над его телом, никогда не сможет с этим смириться. И теперь ему остаётся только скорбеть. Всю свою жизнь. — Смерть всегда обходила тебя, она никогда не выбирала тебя осознанно, в то время, как к остальным приходила без проблем… — сокрушаясь, крепко сжимает он ладони в кулаки, не способный больше ни на шаг отойти от своего Сонхуна, даже когда он в таком виде. Чонвон не может больше смотреть на происходящее. Раз не способен помочь, то в чём смысл его присутствия? Да и как-то колет в сердце при виде такой картины, но матиец здесь явно лишний. Киму нужно время, чтобы смириться, однако он уже не слышит ничего — настолько, что не реагирует даже на хлопнувшую за Воном дверь. Хочется распять себя самостоятельно, и, вырвав своё тело от гвоздей на доске всемирного позора, на коленях приползти к сонхунову телу. Прижимать его усталое, измучанное врагами лицо к своей груди и плакать так, будто больнее не Сону — а больнее всегда на самом деле тому, кто продолжает жить. — …Она не хотела тебя раньше времени. Она так любила тебя, что не побоялась заставить меня приблизиться, чтобы просто быть рядом. И наблюдать за тем, чтобы тебя никто не забыл раньше времени…— Сону даже не знает, к кому обращается всё это время, потому как дверь за Чонвоном давно безжалостно хлопнула, а Сонхун его уже никогда не услышит, но он всё равно не может остановиться. Солю всегда хотелось, чтобы кто-то забрал его боль, но теперь он и сам хотел бы забрать всю ту, что перед смертью почувствовал полководец. И если бы из них мог бы выжить только кто-то один, Ким хотел бы, чтобы им был Сонхун. Но этого больше никогда не случится. Раньше всё вокруг Кима было слишком гулко, что аж звенело в ушных перепонках, на сей же — оглушает как раз тишина. И если первую часть своего обращения мальчишка произносит собранно, внятно и без рыданий, то, чем дальше говорит, тем сильнее вместе с телом начинает трясти и голос. Но суждено кричать или молчать — Сону не желает лишаться способности говорить, и готов донести свои слова даже до мертвеца; в любом виде. — Ты же любимец смерти! — не выдерживая, он вскрикивает, словно впервые позволяет себе разозлиться на то, что Сонхун не сдержал обещания и оставил его одного, пускай вернулся к нему в виде тела, не оставил даже шанса… — Ты! — Ким заносит руку, чувствуя, как щёки обжигают впервые настолько горячие слёзы. — Не смей умирать. Ты не можешь… Её расстроить… И даже когда ударяет по его груди в сердцах, легче не становится — голос напротив, идёт на спад, ведь лишний раз Ким напоминает себе о том, что командующему уже не будет больнее, чем было в момент смерти. А Сону даже не присутствовал с ним в его последние минуты… Не сумел подарить прощальный поцелуй, не сумел проститься, не сумел попрощаться. И теперь в полном одиночестве задыхается от слёз, комкая в сжатых ладонях прикрывающую сонхуново тело ткань. — Это не я люблю тебя… — шёпот вырывается из уст сам, жалко и жалобно, разбиваясь об остывшую кожу полководца, когда Сону, в последний раз пытаясь его обнять, утыкается в него, пряча своё заплаканное лицо в его чистой рубашке; кладёт покрасневшие щёки на грудь. Тело уже остыло, скоро — сгниёт и его поедят черви. Сону не желает думать об этом, но не может остановиться. — Это всё она, ну же! Послушай… — разговаривает он с белым покрывалом, крепко держа его за руку, на которой кольцо. Отныне Сону уверен в его смерти и проливает слёзы как по настоящему покойнику, а не временному мертвецу. Почему именно сейчас? Почему не на ком-то другом? Почему из сотен или даже тысяч тех, кого Вон воскресил, Пак стал исключением? Пускай матийский мальчишка попытается ещё раз…