ventosae molae

Пол под ногами проваливается, и Чонвон крепко жмурится, стискивая зубы. Чувствует, как встречная волна ветра лижет его щёки, но звука собственной насмерть переломанной шеи так и не долетает до ушей. В какой-то момент Вон понимает, что и сам в принципе не долетает никуда. Свободное падение не может длиться вечно, а мальчишка… Просто замирает в воздухе, словно обрёл крылья. Толпа издаёт вскрик от ужаса, и уже это заставляет матийца, крепко закрывшего веки, несмело их открыть, чтобы хоть украдкой взглянуть, что происходит и насколько страшны последствия сломанной шеи; ничего, что с этим миром он уже попрощался. Но что это за странное чувства обхвата на талии появляется столь не вовремя? Верёвка поменяла своё расположение? У Вона свело живот? Или это эффект повешения? Говорили же, в каком непрезентабельном виде погибшие от удушья тела предстают после казни. Чонвон готовит себя к худшему, но когда опускает голову, видит, что не висит висельником и даже не парит над землёй духом свежего мертвеца. Где-то в метре от него события набирают обороты. Стражи площади в панике перебегают с места на место, замечая, как замертво валится мужчина, что привёл казнь в исполнение — надо же, палач успел нажать на механизм спуска, но погибает раньше приговорённого по самым невероятным причинам; потому как некто в тёмных одеждах, появившись из ниоткуда и вскочив на деревянную стойку, со скоростью молнии проходится клинком по его шее, заставляя повалиться в самый низ и испачкать своей брызнувшей кровью толпу. Всего одно касание меча к коже, но какое точное… Не успевают стражники толком сообразить, как одного за другим, бросившихся ближе к сцене, обезвреживают такими же мгновенными тычками — притаившиеся на крышах домов, стоящих вокруг площади, лучники в чёрных мантиях целятся точно в мужчин в военной форме, и попадают в одного за другим. Чудом промахиваясь, стрелы летят мимо Сона, хотя он относится к их потенциальным мешеням, придя сюда в форме командующего. Замерший в нескольких шагах от Чонвона, но по-прежнему где-то внизу стойки, Пак задерживает дыхание. Точно дымом, его окутывает отвратительное предчувствие, ведь на доли секунд кажется, что это брызнула кровь Чонвона, а лучники пытаются добить его первым. Но, к его облегчению, они делают точно противоположное… Его защищая. Как и все остальные, Чонсон не понимает, что происходит, но в лёгком опьянении адреналином всё равно не отказывается от изначальной цели: всё ещё стремится забрать Чонвона первым, но паника в толпе, в которой он замкнут, нарастает быстро — двигаться против суматошного потока народа, который при виде крови несётся кто куда, невозможно, и с каждой новой прилетевшей по мирным стрелой командующему не остаётся ничего, кроме как пригибаться, а в конце концов вовсе впечататься в землю всем телом. Сон чертыхается себе под нос, понимая, что спасти своего мальчишку он сумеет только при условии, что сам останется жив — при нынешних обстоятельствах сложны обе задачи. Впрок наевшись пыли и столкнувшись взглядом с приземлившимся подле его лица наконечником, командующий крутит головой по сторонам, но из-за поднявшейся от топота бегущих горожан пыли ничего не видит. Очередная стрела успевает поцарапать его щеку. Что за чертовщина вообще здесь происходит? В средний город проникли чужаки? Анаханцы? Пускай там, внизу, от суматохи и поднявшейся в воздух пыли ничего не увидеть, для стрелков, затаившихся на крыше, открывается совершенно другой горизонт, и они тщательно следят за тем, чтобы никто не поднимался на стойку с виселицей: отстреливают всех, кто подходит к ступенькам, способен помешать или позариться на безопасность самого главного из них, подоспевшего к висельнику (раньше, чем вонов позвоночник сломался от инерции). И командующему Паку действительно лучше не лезть. Пока вокруг происходит нечто странное, чему нельзя дать объяснения — вовремя словившие, крепкие руки держат Вона в воздухе, не позволяя верёвке натянуться до конца и сжать его тонкую шею сильнее дозволенного. Не натянутая, она до сих пор обнимает его шею, но больше не способна причинить вреда. В конце концов, не смело опустив голову, уже успевший попрощаться с жизнью Чонвон сталкивается глазами с парой невероятно тёмных зрачков, выглядывающих из-под маски вместе с тонким участком кожи. — Сзывайте подкрепление! — В среднем городе вторжение! Он полон чужаков! В действительности, чего не заметили часовые подле башен — город уже давно заполнен незаметными стрелками, взявшими все под свой контроль. Они не атакуют толпой, но рассажены по главным точкам на карте. Пока где-то за спиной ёнинские стражи вопят, прося подкрепление, невероятная мощь предвкушения пробирает тело Чонвона дикими мурашками, напоминающими собой тысячи иголок, и вместо того, чтобы замереть, мир становится оглушающе громким — уши матийца одолевает странный призрачный свист с того света. От взгляда напротив по телу разносится ток, и мельчайшими частичками своей души Вон чувствует не ощутимую ногами вибрацию, которая разносится кругом Ёнина где-то в глубине земли — с самых низов наружу движется апокалипсис, колыша вулканическую магму. И он выглядит в точности как схвативший матийца мужчина в мантии. Первым делом Вону кажется, что это сон, и Боги шутят над ним уже после смерти, показывая ему всяческие вариации, о которых мечтал, но не мог получить воплощёнными. Однако что-то внутри настойчиво шепчет срывающим крышу криком: спустя столько времени ты наконец дошёл до начала. В этой позиции, сидя на руках и лишь за счёт этого не задыхаясь в расслабившейся петле, Чонвон смотрит на него сверху вниз, и голос чуть ниже его уха кажется как никогда реальным — таким же, каким Вону удалось запомнить его в Инанне. — Вот видишь? — молвит обладатель тех самых знакомых мальчишке глаз тихим шёпотом, пока в разбегающихся в толпе людей, в кого толком и не целились, попадают десятки стрел. …Вот видишь, Вон, сколько людей погибает, лишь бы была спасена твоя жизнь. И ничего страшного, если погибнет ещё больше. Мужчина в тёмных одеждах, пробравшись на сцену, держит мальчишку навесу с каким-то странным налётом мрачной романтики, а, наконец стянув с себя тёмную маску, произносит: — Я сдержал обещание, Чонвон-а. Тёмные, как чернила для письма, отросшие волосы развевает встречный поток ветра, стоит только мужчине избавиться от сковывавшей движения маски — и матийца будто парализует, когда он всматривается в его разлетающиеся локоны и горящие глаза. Существует ли среди живого что-то, чего он желал увидеть перед собой сильнее? — Рики… — в придыхании выплёвывает Вон, не веря своим глазам, и, казалось бы, наплевав на то, что происходит вокруг — теперь на этой деревянной стойке помимо виселицы существует только матиец и кочевник. Живой. Он живой! Мальчишка чувствует невероятный прилив энергии, понимая, что на тот свет ему отправляться ещё рано. Ставки не подвели Чонвона.

***

Но что случилось с Нишимурой там, в пустыне, и откуда он снова появился перед Воном? Восставший ради него из пепла.

И о чём же, на самом деле, думал Ана, когда отправлял его в пустыню? Был ли Чонвон прав в том, что командующий лишь в глухую использовал кочевника, как преданный человеческий ресурс? На самом деле, Сонхун никогда не бросал и не забывал О Шу. Ещё в момент, когда вернулся во дворец из ёнинского плена и не обнаружил там Нишимуру, Пак не устраивал поминальных вечеров и не оплакивал его громко только потому, что не собирался верить в его смерть: как бы Рики ни обижался на этот факт, вместо того, чтобы отпевать в церквях, его искали по приказу Ана, но делая это тихо, дабы не поднимать кипиш во дворце и за его пределами. Если бы позволил себе страдать, Пак не смог бы предпринять необходимых мер, а следовало действовать быстро. Пак Сонхун любил его тихой, не броской, братской любовью и, что бы ни говорил сгоряча — никогда не жалел о том, что спас в детстве. Его поступки просто вынуждают говорить вещи, жестокости которых Ана пугается сам: — Вернись, откуда вышел. В пустыню. Но происходящее требует подобных мер. В день изгнания Нишимуры Ана выбрал наименьшее зло из всех тех вариантов, что перед ним открывались: Паку тоже было больно и горько так поступать, изгоняя кочевника навсегда; пускай О Шу сделал в разы хуже, забрав самое ценное, что у него было. Даже так полководцу всегда было жаль, что между ними диким плющом разрослось столько недопониманий, но Рики было не доказать обратного — он не поверил бы ни в одно отрицание своих убеждений, звучавших, как «это вы во всём виноваты — раз никогда не были со мной искренни». Но из-за Нишимуры Ана нарушил главные варварские правила «непрощения», сохранив ему жизнь. В тайне ото всех. — Отправьте О Шу туда, откуда он вышел. В пустыню, — говорит командующий, повернувшись к своим солдатам спиной. Принятие даже такого решения даётся с трудом, однако Пак, проглатывая обиду, оставляет главную оговорку: — Но ни за что не причиняйте ему вреда. Будет сопротивляться, стукните пару раз, но не смертельно. Ему понадобится ещё много сил на скитание и поиск нового дома. — Ана Шу, то есть вы просто хотите, чтобы мы отпустили его посреди песков? — искренне не верят в услышанное его приближённые. Спровадить Нишимуру Пак не доверил бы кому попало, мало ли, кто его недолюбливал и мог воспользоваться ситуацией в виде безоружности, поступив жестоко по отношению к кочевнику. А эти люди проверенные, и они обязательно сохранят подробности особенного приказа Сонхуна в тайне, не добавляя от себя ничего лишнего. Тяжело выдохнув со склонённой головой, полководец подтверждает: — Верно. — Но какой смысл оставлять его в пустыне? — искренне не понимают, что движет командующим, мужчины. — Позволять ему быть здесь, в столице, как понимаете по последним событиям, я больше не могу — здесь срабатывает «или я, или он», — объясняет Пак. — А так я дам ему шанс самому разобраться со своим будущим, но вдалеке от Анахи. «В пустыне Нишимуре некуда идти, но, как её ребенок, вряд ли он пропадёт насовсем — уж где-то найдёт пристанище, посуетившись» «На то он и кочевник» Когда прочная завязка разрывается, рушится не только то, что она соединяла — последствия задевают и множество других механизмов: лишившись О Шу Пак останется без верного друга, брата и тыла, а дворец, привыкший сбрасывать все свои беды на разрушительный характер головореза, в свою очередь насторожится по другим поводам. Несмотря ни на что, какую бы грань ни переходила их разорвавшаяся связь, всё равно навсегда останется та тонкая, едва ли заметная ниточка, которая продолжит оставаться мостом — и да, Сонхун не смог бы поступать с ним настолько жестоко, казнив после всех тех лет, проведённых бок о бок за совместной службой, а потому лишь сделал вид перед остальными. Хотя бы по старой памяти… — Если вас спросят о случившемся прочие солдаты, — напоследок обращается он к доверенным наёмникам, готовым выдвигаться, — ответьте, что О Шу мёртв по моему приказу. Пусть на его примере знают, что бывает с ослушавшимися, и дальше думают, что в Анахане нет места жалости. Потому что это правильно, пускай и не для Сонхуна — от тех, кто мешает, здесь избавляются — он обязан хотя бы создавать видимость того, что следует правилам своей родины. Власть имущие должны подтверждать собственную позицию и не позволять садиться себе на шею, вот и Ана не желает прослыть исключением из списка непреклонных поводырей. То, что он делает… Показуха, не более. Вывезти в пустыню и отпустить — уже слишком, но Пак бы ни за что не смог убить Рики. Всё-таки тот был ценным человеком однажды, им же и останется впредь — понятия братства в прошлом для него не бывает, поэтому таковыми они останутся навсегда, просто теперь пойдут разными дорогами. Когда Нишимуру вывозят в пустыню, его развязывают и дают право на: —…последнее слово, О Шу. «И перед тем, как отпустить, — вздыхает командующий, — обязательно припугните его, сделав вид, что действительно собираетесь казнить. Хочу, чтобы привыкший к моей благосклонности, он хоть раз в жизни по-настоящему испугался», — вот, почему наёмники играют свою роль до конца. Но, что бы кто ни говорил, изгнание куда более унизительно, чем смерть в пустыне от клинков своих же. Последнее скорее обидно, а вот первое ни в какие ворота не лезет. Ана точно хотел его проучить, сыграв именно на самолюбии. — Вы можете произнести их сейчас. В пустыне сегодня ветрено. Если бы такой же ветер сейчас был в Ёнине, он бы добрался и до мальчишки-раба, о котором даже у смертного одра, каковым считает происходящее, не может прекратить думать Рики — раскрутил бы ещё сотни ветряных мельниц над воновой головой и потрепал его волосы, как-то же самое могла бы сделать крупная ладонь Нишимуры. Значит, пусть хотя бы этот ветер туда дойдёт, и послужит знаком. Ники, препятствуя другим, силящимся сломить его настроения, улыбается, прикрывая глаза — специально отворачивается от всадников, чтобы обезоруженным вытянуть затёкшие от завязок снятых кандалов и верёвок руки в обе стороны и, как птица наслаждаясь полётом, впустить в лёгкие пыльный воздух, а не открывая рта произнести то самое. Важное. «Прости меня, Чонвон-а» — говорит он перед тем, как тело насквозь протыкают оба лезвия. Только вот не тело Рики. Нишимуру собирались припугнуть, и, в целях проучить — отпустить скитаться в пустыне, а не убить, но не успевают наёмники с ним толком попрощаться, изъявив истинную волю Ана да отпустив в свободное плавание по пескам, как их тела валятся замертво, на поражение проткнутые непонятно откуда взявшимися стрелами. Всё это время бывший повёрнутым спиной, не желая смотреть на лица вывезших его анаханцев, кочевник замечает подвох не сразу. И лишь когда его тело слишком долго не чувствует боли от меча, а где-то позади в конце концов слышится мучительный хрип, он оборачивается. Рики в опаске крутит головой, понимая, что торчащие из тел бывших побратимов стрелы не могли взяться из ниоткуда. И, оказавшись прав, совсем скоро он видит приближающихся к нему вооружённых всадников на конях — они постепенно окружают с разных сторон, беря в кольцо; на этот раз направляя оружие на него. Нишимуровы глаза тут же встречает блеск наконечников. Острое зрение позволяет разглядеть особенность сечения держал, которые торчат из тел погибших анаханских наёмников, что валяются под ногами. Что-то есть в этих стрелах особенное, что-то пугающе знакомое, ведь деревянные струнки на концах вырезаны наверняка вручную и отображают традиции тех, других — не анаханцев, только вот Рики никак не может вспомнить, куда его отсылают росписи на чужих держалах для луков. Он с недоверием щурится, принаклоняя голову, потому что до сих пор запоздало пытается осознать происходящее. Только что он не погиб, как должен был, но точно ли это к лучшему? Возможно, прямо сейчас перед безоружным наёмником раскрывается куда более крупная опасность. Сразу же представив, что против этих странных воинов он, выброшенный в пустыню на произвол судьбы — ничто и звать его никак, Нишимура заново поднимает голову: их где-то с десяток, а не пара человек. Кочевника окружают всадники на вороных конях без каких-либо эмблем. Но это точно не анаханцы и несомненно — не ёнинцы. Кто они такие? И что это сейчас получается? С самого утра всё происходящее напоминает собой абсурд, на который раньше бы судьба не решилась, но что-то пошло не так. Нишимура впервые в жизни воспротивился воле полководца — затеял бой против Ана, в котором почти сразу же проиграл, после чего сам Сонхун нарушил свои принципы, потому как терпение закончилось. Рики изгнали из страны, направив в пустыню, в которой должны были казнить, а он сам уже практически успел принять столь непростую и горькую судьбу — больше никогда не увидеть Чонвона, но. В процессе приведения казни в действие его внезапно спас неизвестный народ? На ум приходит именно мысль о «спасении», ведь чего они мелочились неясно — раз уж стреляли по асэйским наёмникам, могли бы и этого несчастного прибить заодно, только вот всё выглядело так, как будто Рики выделили. Интересно, это потому, что он был без оружия и явно выглядел, как пленник? Пускай они держат уши в остро, не спуская брюнета с мишени, до сих пор медлят, не стреляя в него так же быстро, как поступили с анаханскими наёмниками — это, возможно, лишь вопрос времени, а их появление не было актом добра. «Чего вы хотите?!» — хочет спросить на анаханском Нишимура, но что-то его останавливает. Наверное, потому, что сами воины молчат. Мёртвые наёмники из Анахана, исполнявшие приказ Ана Шу, тоже больше не могут нарушать тишину, а потому и не сумеют донести до головореза самое главное из того, что он должен был услышать. «Ана Шу не собирался вас убивать — он был зол, но напротив, сделал всё возможное, чтобы сохранить вам жизнь даже в той ситуации, в которой не смог бы простить» Рики так и не узнает, что Пак не отдавал приказа его казнить. Будет казаться, что всё потому, что от участи изгнанника его спас кто-то извне, и обида на Ана, наверное, не пройдёт никогда. Вот, что по-настоящему горько. В какой-то момент воины на конях расступаются, давая дорогу, казалось бы, главному здесь — кому-то, всё это время шедшему позади. Но главой конвоя оказывается не мужчина, не старый предводитель отломленного от основной армии войска и даже не юноша, а некто куда более властный и устрашающий своей энергетикой. Женщина с торчащим из-под маски неровным срезом хвоста, словно кто-то отрубил её волосы во время боя с ножом, сидит на коне. Её лицо и тело, как и у всех остальных здесь присутствующих, полностью закрыты облегающими тканями, которые носят только профессиональные воины, и торчат одни только глаза. Пока солнце палит всё сильнее, заставляя линии песка вдалеке смешиваться с линией неба, она глядит на головореза сверху вниз. Узкий разрез тёмных глаз без двойного века — значит не ветвь чистых анаханцев. Однако, несмотря на то, что безоружный, Рики далеко не жалок в её глазах. Просто не может быть таким. Женщина, не ожидавшая, что её конвой станет свидетелем анаханской казни (но её явно интересует наличие провинившегося перед Анаханом, словно в соответствии с правилом — враг моего врага мой друг), велит своим воинам подождать, молча вытянув вперёд открытую ладонь, и они, толпа вооруженных мужчин, слушаются её, как самую главную. Уверенная и независимая, она наверняка ведёт за собой целые войска уже не первый год — в своём племени госпожа вместо командующего. Зачем-то брюнетка решает спрыгнуть с коня, чтобы спуститься до уровня изгнанника, чем явно напрягает группу воинов за спиной и подвергает себя опасности. Но, подойдя ближе, вместо того, чтобы действовать осторожно и заранее группироваться, не доверяя приговорённому к казни Нишимуре — без всяких слов рывком стягивает с себя маску. Торчавший из-под ткани густой хвост рассыпается, и её длинные чёрные волосы треплет горячий поток воздуха, идущий откуда-то с юга, а бывший настороженным, Рики в миг теряет дар речи. Она бессовестно молода — едва ли старше самого Нишимуры. — Ты вырос таким красивым, — смотрит не женщина, а молодая девушка на него оценивающе, пока ещё без улыбки, а осознание до самого кочевника докатывается с мучительно сильным запозданием. Он просто не верит своим глазам. — Не думала, что в итоге ты будешь настолько выше меня. Но разве после всего, что случилось и сколько они оба прошли по-отдельности, рост и то, как изменился Рики, возмужав — имеет хоть какое-то значение? Тем более, когда в её глазах он навсегда останется тем маленьким растрёпанным мальчуганом.

годы назад.

» — Мисора! — выкрикивает маленький Рики. Попытки сопротивляться истощению продолжаются недолго. Когда сестра всё-таки теряет самообладание и ударяется лицом в песок, строй продолжает двигаться, волоча за собой её ничтожный вес, и оттого царапая её щеки, трущиеся по земле, о мелкую пыль. Мальчик тщетно продолжает попытки спасти свою сестру, но, увы — её замечает подоспевший охранник. И, тут же отстёгивая из строя у него на глазах, слышит слово мольбы на языке кочевников: — Прошу вас, господин, — умоляет ребёнок, продолжая выдавать сестру за мальчика, — он свалился от жажды, но он правда очень сильный! Если вы дадите ему совсем немного воды, он… Он встанет и пойдет! Я обещаю, господин, пожалуйста! — Разговоры в строю! — рявкает мужчина, когда отбрасывает бессознательную девчонку прочь от линии несущих цепи, а уходящему вслед за другими, по-прежнему пристёгнутому ребёнку только и остаётся, что проговаривать её имя про себя: — Мисора… — и бесконечно оглядываться, потому что их линия оказывается всё дальше и дальше от точки, на которую выбросили Мисору, чтобы с ней расправиться. Скорее всего, заколют копьем, как поступили со всеми другими — их участь похожа и совсем не завидна. В конце концов старший брат окончательно теряет её из виду, когда они уходят достаточно; может быть, и к лучшему в том, что так и не увидев момент «избавления от не нужного груза». Конон тоже давно мертва — несмотря на юный возраст, её восприняли, как девушку пригодного для деторождения возраста. В силу того, что она выглядела старше своих лет, старшую сестру, как и остальных женщин кочевников, убили ещё на их стоянке во время резни. А теперь… Ещё и семилетняя Мисора. Родители, две сестры — у мальчишки не осталось никого в целом мире. Ему не удалось их уберечь, хотя едва это было возможно в возрасте, когда он сам нуждался в защите. Только собственный народ, от которого изо дня в день будет лишь убывать — всё, что осталось в его жизни. Это осознание бьёт по голове, да и всем остальным участкам тела — сильнее смирительных розг, но ребёнок все еще не принимает его, как что-то реальное. Мальчики не должны плакать — они должны собраться и защищать своё так же достойно, как это делают женщины их племени, ничем друг другу не уступать. Как делали — потому что их больше не осталось. Ни одной. Анаханцы вырезали всех, чтобы не позволить кочевникам продолжать свой род. Но при нападении Рики почти сразу забрали из дома, и пускай он успел украдкой увидеть нападение на старшую сестру и гору сложенных друг на друга трупов, не мог знать всех подробностей — как и того, что случилось с оставшимися на стоянке на самом деле.

день, когда произошла резня в племени кочевников.

Взрослые мужчины с оружием просто врываются в палатки и насмерть режут всё, что попадается под руки. Воины пытаются защищать своих жён, обученные бою, безоружные юные девушки отбиваются из последних сил, но никому из них не дают ни шанса — возвращаются даже к тем, кого не добили. Попытки бросаться бежать по пустыне босиком — гиблая идея, ведь каждого беглеца, которого догоняют, лишают жизни ещё более жестоким и извращённым способом. А догоняют их всех — перевес в виде лошадей и более удобного в переноске оружия стоит на анаханской стороне. Забитые тела несчастных стаскивают в кучи и скидывают в нечто, напоминающее братскую могилу, а живых, в основном маленьких детей, сковывают цепями, чтобы отправить в пешее путешествие до самой столицы. Кочевники всегда жили в перевозных юртах, а меняли место своих стоянок они часто. Спали на полу, используя вместо подушек плетеные коврики из сухих палок или вовсе камни; смотря что окружало их на новой остановке. Дом для кочевников был везде, поэтому они не строили его, как крепость; скорее хранили как-то, что в любой момент можно взять с собой, отправляясь в новый путь. Подобные строения не служили щитом или особенно надёжным укрытием: поголовно сшитые из мягких тканей, такие дома было достаточно разрубить мечом, чтобы войти внутрь. И так поступали анаханцы, делая разрезы мечами в стенах вместо того, чтобы искать вход в чужое жилище. Они ворвались на стоянку, когда кочевники были меньше всего готовы, вламывались в их дома, в которых тщетно пытались спрятаться самые беззащитные — матери с детьми, старшие сёстры с детьми семей. И кровь каждого из них оставляли брызгами на обратных сторонах тканевых стенок юрт. Конон повезло только в том, что в момент, когда началась резня, она не была в своей юрте, но, к сожалению, успела вернуться в поселение. Когда она понимает, что нужно бежать, один из анаханцев ловит её на углу, схватив за волосы, и собирается прирезать, успев всадить нож в низ живота — свидетелем именно этой сцены и становится младший брат Конон, которого в эти же мгновения насильно тащат пополнять ряды пленников. Рики не может помочь ни сестре, ни самому себе — держат намертво, готовые приковать его к общему строю: и заметивший всаженный в тело старшей сестры нож, он не увидит того, что случится дальше. По этой же причине не узнает всей правды о произошедшем ещё долгие годы, позднее посчитав, что один из трупов в общей куче принадлежит ей. Не ожидавшей, что её перехватят на углу, Конон удаётся избежать первого удара, который должен был быть смертельным, потому что нож попадает в область кармана с нашивкой, в который она накануне собирала ритуальные камни у реки Асэ — лезвие лишь немного проходится по коже, но благодаря камням не входит глубоко под. Пока она пытается прийти в себя, с ног анаханца сбивает подоспевший юноша из её племени. — Спрячься, где можешь, и я приду за тобой! — кричит он, отвлекая нападающего, а видя, как Конон медлит, давит на больное, подгоняя её: — Не думай обо мне. Найди своих родных и защити их! Молодой парень из соседней юрты — они знакомы лучше, чем просто хорошо, и как бы Конон ни хотелось его покидать… Каждый должен быть ответственен за свою семью — у неё она есть. Запоздало понимая, что вообще происходит на их стоянке, до первой попавшейся пустой палатки Конон добирается одна. Видя, что анаханцы по очереди, словно вычищая, заходят в каждую юрту, девушка спешит спрятаться в самой крайней в поисках оружия: в племени ей известны все, а потому Нишимура теплит надежду на то, что в жилище бывшего вояки должно храниться хоть какое-то оружие; до настоящей оружейной ей всё равно уже не добраться. Поначалу Конон, не знавшая, насколько всё серьезно, хотела найти Рики и Мисору, но приходится принять решение не соваться на улицу лишний раз: либо её брат с сестрой уже мертвы, либо она, если её поймают одной из первых, ничем им не поможет. В интересах Конон оставаться на свободе как можно дольше; кочевники сильны до тех пор, пока не скованы. Ей удаётся найти складной нож для разделки дикой животины, и, судорожно бегая глазами по стенкам юрты в поисках приближающихся теней анаханцев, соображает на ходу — времени, пока и до неё доберутся варвары, чертовски мало. А судя по тому, что за ужас Конон видела снаружи, пока выглядывала через тонкую щель… Она как раз подходит под цель, которую анаханцы назначили главной сегодняшним днём: умерщвление молодых девушек возраста бракосочетания. Пока снаружи доносятся крики, Конон выпускает из рук корзинку с сухими камушками, которые собирала на засохшей реке, хотя ещё пару секунд назад держало намертво приросло к пальцам, и они отчего-то не расцепились даже в момент, когда её пырнули — но придётся заменить ручку корзинки на ручку ножа. Зрачки бегают из стороны в сторону, пока девушка пытается хоть что-то придумать. — Если они ищут в первую очередь молодых девушек… — проговаривает она пересохшими губами, и. — Должна ли я сделать вид, что не отношусь к ним?.. Только что её схватили за косу… Выпутаться удалось, но маловероятно, что столь большое везение повторится — Конон привлекает к себе слишком много внимания, как женщина, и этого не простят даже её трупу. Что в Анахане, что в племенах кочевников — волосы являются главной гордостью и достоянием человека (что мужчины, что женщины), а потому отрастив косу по самые колени, Конон была завидной партией. Длинные и прямые, волосы были её главной гордостью, которую она всячески украшала бусинами и плетениями. Но разве у порога смерти они сыграют ей хоть какую-то добрую службу? Решившаяся в мгновение, девушка крепко обхватывает весь хвост ладонью, и, натянув его, отбрасывает всякие промедления — безжалостно рубит. Не получается сделать этого за один раз из-за густоты, но, чувствуя, как время поджимает — отчаянно пилит всё до победного, стиснув зубы. Прячет остатки срубленного под ковёр, на скорую руку перебинтовывает грудь первой попавшейся в чужом доме тряпкой, накидывает на себя одежду, оставшуюся от старого воина, владельца дома, (который наверняка в эти минуты пытается защитить поселение от анаханцев), и, крепко обхватив нож, ждёт, пока в юрту вломится враг. За стенками палатки видно, как снаружи рассыпаются те самые тени, и, не выглядывая из-за юрты, Конон наблюдает за тем, что становится различимо по самому параду теней: кто-то грубый и жестокий поднимает руку на силуэт хрупкой девушки, мгновенно закалывая её насмерть. Нишимура кусает губы в кровь, видя, что погони продолжаются, и понимающая, что, даже притворившись мужчиной, не сумеет дать отпор взрослому воину, Конон решает поступить иначе. В её случае не стоит пытаться сражаться — заранее знает, что выиграть не удастся, да ещё и имея в запасе всего один жалкий короткий нож, тогда как у варваров мечи и стрелы. Пускай в будущем по судьбе именно стрелы станут её любимым оружием — сейчас нет такого варианта. Анаханцы так стремятся истребить женщин кочевников, что протыкают сверху даже тела уже мёртвых, но с мужчинами так не мелочатся. Застреливают или единожды бьют ножом и проходят мимо. Значит, пока выглядит, как мальчик, шанс есть. Девушка старается не издавать звуков, пока делает слабый надрез на шее и, вся дрожа от боли, стремится испачкать себя в собственной крови. К моменту, когда добравшийся до крайней в деревни юрты анаханский воин заходит внутрь, ничего не вызывает у него подозрений. Окровавленное тело мальчишки с перерезанной шеей не требует дополнительного внимания — значит, остаётся только дотащить его до горы трупов и скинуть туда. Так с Конон и поступают, с отрубленными волосами и надрезанной шеей приняв за мертвого мужчину. Тогда она всё-таки не умерла, пускай Нишимура младший был убеждён в обратном. Тот юноша кочевник, помогший ей оправиться от первого нападения и позволивший выиграть время, чтобы притаиться, к сожалению, так и не смог выжить, но благодаря его храбрости спаслась девушка, у которой изначально не должно было быть такой возможности. — Я думала, — говорит женщина более спокойным голосом, многое за ним скрывая, — что больше никогда тебя не увижу. И вот, что по-настоящему важно. — Конон! Нишимура Конон. И всё-таки фамилия действительно на что-то влияет, ибо и брат, и сестра — оба избежали смерти, когда не должны были. Конон живее всех живых, ведь в тот день, когда ей посчастливилось схитрить — ее самой глубокой раной осталась та, которую она нанесла себе сама; это, разумеется, если не считать душевных. Остолбеневший Нишимура, всё ещё пытающийся воспринять заново открывшуюся ему реальность, переводит блестящие, слезящиеся глаза со знакомого силуэта на всех тех людей, что стоят у Конон за спиной, и осознание наконец-то накатывает новой волной. Как же их много… И все эти люди — кочевники?.. Впервые за столько времени Нишимура кажется себе таким маленьким и незначительным уже не на фоне целой пустыни, а на фоне других воинов: привыкший считать себя последним, одним в целом мире в худшем из смыслов этого слова — своими глазами он видит, как же сильно ошибался все эти годы…. Рики спас неизвестный народ, который оказался его собственным. Кочевники не вымерли. Они не исчезали и не разучились держать оружие. Они практически не изменились. Головорез, проведший годы своего отрочества в Анахане, не может справиться с эмоциями, и вместо того, чтобы давиться сомнениями — тут же всё отбрасывает, стараясь подойти ближе, но получается быстрее, чем дозволено, и воины за спиной женщины напрягаются пуще прежнего, снова направляя на него стрелы. Они не знают и всё ещё не поняли, что он один из них. Но, в конце-то концов, перед Нишимурой Конон её родная кровинушка, а своё она в обиду не даст. — Опустите стрелы, братья мои, — ласково обращается она к напрягшимся лучникам у себя за спиной, даже не оборачиваясь. — Самый любимый из вас вернулся. И мужчины послушно опускают оружие. А Рики… Ему необязательно ни всматриваться, ни спрашивать напрямую — на всякий вопрос заранее отвечает особенный говор, который отличается от анаханского, но как никогда сильно напоминает ему… Нет, ошибки быть не могло — галлюцинации, к счастью, тоже. — Ты жива… — на придыхании вырывается из уст кочевника. — Но как… Как тебе удалось… Будучи ребёнком в анаханских тюрьмах, в которых держали «боевых» рабов в виде той самой сотни, Рики не единожды становился свидетелем того, как после жестоких игр с гладиаторского ринга выносили трупы кочевников, на чьём лице застывал перманентный ужас. Глаза многих оставались открыты даже после смерти, и последней заботой стражников было лишь избавление от их тел. Сквозь тонкие щели древесных заборов, ведших на ринг и наглухо закрывавшихся в тот же момент, как начиналась игра — он мог наблюдать за тем, как одни мученики сворачивали другим шеи, а занятых спальных мест в их казармах оставалось всё меньше. Протыкали их копьями или душили голыми руками, пока вовсе не начали лицом к лицу сталкивать не с людьми, которых почти не осталось, чтобы выпускать на ринг — а с дикими животными. Жестокости асэйцев, проявленной по отношению к коренным жителям пустыни, не было пределов, а вместе с тем и сомнений, что они за собой никого не оставят. И тогда Рики думал: может, не так уж и плохо то, что его родные сёстры не смогли дотянуть до Анахи, а погибли ещё близь собственных поселений и не застали всего этого мрака. Чудом выжившие во время резни, все оставшиеся всё равно были обречены погибнуть чуть позже. Там и тогда умерли последние кочевники, Нишимура был уверен, но. — Значит, тогда погибли не все?.. Не вымерла и его фамилия. Рики помнит, как корил себя за то, что не смог защитить Рёхэя и прочих своих друзей, ведь считал, что они его последняя весточка, отправленная родом и способная соединить с народом. Считал, что потерял неотвратимо… Тогда как чудом оставшиеся выжившие пытались окрепнуть где-то поблизости, а потому до поры до времени не показывались. — Я и сама думала, — говорит девушка с превеликим чувством тоски, а сама всё не может насмотреться на брата — Нишимуру младшего, — что ты мёртв, а потому не пыталась искать. Расспрашивала про тебя у других кочевников, — печально качает она головой, но в эмоциях, меняющихся на ее лице, все равно просматривается легкая улыбка. Рики так сильно изменился… Нишимура вырос, к сожалению, не только в плане роста и возраста. Он сильно похудел и осунулся, лицо утратило детские припухлости и черты сильно погрубели — не тот же и его взгляд, но когда смотрит на Конон… Да, Небо, это всё ещё Рики, которого она знала. — Мисора была с тобой всё это время? И одного потемневшего выражения оказывается достаточно, чтобы дальше можно было не продолжать, но он всё-таки говорит правду: — Наша Мисора боролась до конца, но она не дошла даже до Анахи. Конон принимает это быстро. — Вот оно как, — понимающе кивая, — может, — с трудом вздыхает она, — это и к лучшему. Мисора была слишком слабой, чтобы выжить, и тянуть её за собой равнялось подписывать приговор на страдания: анаханцы не были достаточно добры, чтобы избавлять от боли тех, кто дотянул до столицы — всех, над чьей жизнью уже были заключены контракты с организаторами игр, редко умерщвляли, несмотря на мольбы. А Конон не такая, за хрупкими плечами хватает потерь, и пусть к этому никогда не привыкнешь — стоит думать не об оставшемся где-то далеко за спиной, а о будущем и том, что можешь в нём сделать: не сокрушаться над каждой безымянной могилой, в символах над которой узнаёшь имя своего родного. Все кочевники до единого были рождены для того, чтобы в конце их жевали стервятники, но до тех пор их ноги пройдут величайшие шелковые пути — и пускай все посторонятся. Конон не будет тратить время впустую. Как не тратила бы их волевая матушка. Жаль, что её убили одной из первых — Конон всё-таки не смогли и не смогут впредь. Кочевники во главе со своей предводительницей забирают спасённого от казни Нишимуру с собой, возвращаясь на свою временную стоянку — целое поселение кочевников прячется в лоне горы, скрывая их от изредка проезжающих мимо купцов и анаханцев, которые, возможно, ищут, где прячутся всё чаще нападающие на них племена. Королю явно не спокойно, ибо он помнит, что уничтожил всех кочевников до последнего, но найти их здесь горожане так и не смогут. «Какая разница, где твой дом?» — главное кредо кочевников, которые могут организовать тот самый дом в любой, пусть даже не пригодной к жизни точке земли. И Конон подтверждает за собой этот статус, когда собственными глазами Нишимура видит, где всё это время от варваров был сокрыт его народ. В голове не укладывается то, что сестра и их люди были к О Шу настолько близко, а он и представить себе не мог… Конон сама переодевается в свободный халат, брату же выделяет чистую одежду и сухой паёк, а когда Нишимуре удаётся немного отдохнуть и прийти в себя, вызывает его на разговор, украшенный не чаем, а полученной из-за границы выпивкой. Брат рассказывает ей весь свой путь с тех самых пор, как их заставили проститься, и она подмечает тот факт, что он служил в Анахане, да ещё и на такой высокой должности, однако совсем не злится: — Всё в порядке, ты же пытался выжить — и у тебя это замечательно получилось. Рики рассказывает и про Сонхуна, говоря, что, если бы не он, так бы и не смог остаться последним, как он себя считал, кочевником. Но в конце концов всё равно закончилось тем, что Нишимуру сослали в пустыню по приказу своего же спасителя. — Анаханцы в своём репертуаре, — расстроенно вздыхает Конон, — но повезло, что я и наши люди оказались поблизости в то же время, что тебя вывезли, — и подливает младшему ещё выпивки, будто утешает. Такое вино не делают в Анахане и не изготавливают в пустыне, но на немой вопрос Рики о том, откуда у Конон и её людей столько еды с напитками, она опережает его: — У нас есть договор о дружбе с далёкой страной, — спокойно объясняет она брату. — Они снабжают нас провиантом, оружием и водой. Правда, что касается оружия — многие преспособления мы предпочитаем изготавливать сами, — намекает девушка наа традиционные узоры на держалах стрел. Рики так отвык от родного говора, что по-прежнему едва ли может принять то, что ему не нужно пытаться подделывать акцент и можно говорить расслабленно. — Договор? — уточняя: — Но как тебе удалось его получить? — продолжает осматриваться Рики, все больше узнавая во внутренних узорах самодельных палаток нечто, напоминающее ему родные юрты. — Не помню, что бы старшие в наших старых племенах учили нас с кем-либо сотрудничать. Она двусмысленно улыбается, ведя головой. С чего бы начать свой рассказ? — Ну, — лениво подбирая подбородок ладонью, — а я научилась. Других вариантов у неё, как у беглянки, и не было. Конон была не единственной, кто додумался притвориться мёртвым — молодому поколению удалось измазаться кровью уже погибших и слечь в кучу, сделав так, чтобы варвары подумали, мол, это их коллегии свалили оставшиеся тела в одно место для подсчёта, тогда как ещё живые буквально лежали поверх своих погибших друзей и знакомых. Однако среди «трупов» молодых было достаточно выживших. Пока уцелевших уводили на цепях, они, дождавшись заката, подались в бега. Совсем юные, большинство из которых были детьми или юношами возраста Конон. После того, как сумел выжить на гладиаторском ринге и был освобожден с помощью Ана Шу, Ники остался во дворце по своей воле, думая, что его сестра мертва — поэтому тоже не пытался никого искать. Не сопротивлялся и не бежал даже после того, как у него появилась такая возможность, ибо просто считал, что ему некуда идти. Но запертый в подвалах для гладиаторов и ограниченный теми связями, Рики многого не знал о тех, кому удалось добраться до столицы. Многих украденных из племени продавали на аукционах в тайне от правительства, поэтому на самом деле выкраденных кочевников было больше нашумевшей сотни — остальных разбрасывали по миру. Может, в Анахане и правда никто не выжил, но в соседних странах на это было больше шансов, и многим из них повезло только потому, что некоторые анаханские купцы зарабатывали по-чёрному. Конон тоже не думала, что брат жив, и не стремилась соваться в Анахан, который от начала и до конца использовал к кочевникам недружественную политику. Во времена, что они были подбиты и беспомощны — риск идти в столицу варваров на поиски кого-либо из своих был не оправданным. Однако, пускай число выживших кочевников не могло возрасти в геометрической прогрессии — были люди, для которых враг оказался общим. С давних времен не все даже самые коренные жители Анахана были согласны с политикой короля, но, в то время, как прочие присоединялись к военному совету или выступали на стороне Ана Шу — существовали так же воины, которым светило стать разве что изгнанниками: многие из них были простыми асэйцами низкого сословия, продданные в военное рабство или обреченные сражаться на гладиаторском поле, но как граждане Анахана имевшие больше прав, чем чужестранные рабы. Они были ни за кого, а просто против любой действующей власти. Так же были не нашедшие себе места талантливые воины, откалывавшиеся от основной армии — они уходили в скитания, и по воле судьбы натыкались на таких же, ничему не принадлежащих кочевников. Таким образом была создана община отступников, и она постепенно росла. Не все из них были представителями кочевых племен, но абсолютно все служили Конон. Спустя годы выжившие кочевники объединились с отступниками из нижних слоёв Анахана и стали называть себя повстанцами, поселившись в лоне горы. Но тогда как прошлое поколение мёртвых кочевников всяко перемещались, Конон и её людям нужно было сидеть на одном, самом безопасном месте, чтобы их не заметили. А когда находишься в статичном положении — добывать пищу и чистую воду становится невыносимо. Однако и эту проблему ей удалось решить благодаря поддержки, поступившей со стороны. Конон удалось добраться до одной из мелких стран Асэ, где она, чудом попав во дворец, долгое время работала прислугой. Во дворце она продолжила нести с собой легенду, которая изначально помогла ей выжить, и притворилась мужчиной: начинала с роли коротковолосого евнуха, которого из доверия подпускали к королевским отпрыскам ближе, чем кого-либо другого. А потом, так уж вышло… Влюбилась в одного из старших детей короля. Мальчика её возраста, в итоге выбранного наследником. Он первый догадался о том, что она женщина, и именно благодаря его защите Конон смогла избавиться от привычной роли слуги — отрастила волосы, задержавшись во дворце, как самый милый гость. По прошествии времени она рассказала обо всех своих бедах юноше, уже ставшему королём к тому времени. Власть над маленькой страной без всяких амбиций не испортила его, а лишь напротив, помогла укрепить веру в то, что Конон единственная женщина, которую Его величество хочет видеть рядом с собой. Больше, чем собственного счастья, он желал её радости — а потому велел делать всё, что вздумается, и так она назвала единственное, чего жаждала: посика выживших кочевников и восстания своего народа. Он был первым человеком, который узнал столько правды. Он любил её любой, а потому принял и сторону жестокой, немного дикой по рождению завоевательницы и искренне сочувствовал её горю. При поддержке короля продовольствием и благами той свободы, что он давал Нишимуре старшей — их племя воссоздавалось по ниточке, росло и крепло. Он помог выкупить рабов кочевников из других стран и собрать тех, что работали на полях его собственной, приведя всех к Конон. И теперь, когда она стала их предводительницей, попросил лишь одного. Когда всё закончится, а его женщина добьётся своего — пусть возвратится к нему счастливой. — Какие у тебя планы, сестра? — и спустя столько лет стараний, по чистой случайности отыскав Рики в лице чуть ли не казнённого анаханского солдата, она наконец может услышать все эти слова. Как и со всей искренностью ответить: — Я собираюсь, — вытирает она испачканные в бордовом уголки губ тёмным рукавом, на котором не остаётся видимых следов, — объединить армии, что будут на нашей стороне, и с помощью них захватить Ёнин на Эсэ, — опустив в очередной раз отпитый напиток, она поднимает на Ники горящие огнём глаза, признавая: — армия, состоящая из кочевников, слишком мала, чтобы поработить целое государство, пускай за прошедшие годы мы росли и крепчали… Тех асэйцев, которые присоединились к нашей общине всё равно будет не хватать. А я хочу быть уверена, что иду в новое место с Армагеддоном. — Для этого, — легко понимает её ход мыслей Рики, всё ещё с трудом верящий в счастье повторной встречи, — тебе нужна помощь всей анаханской армии, верно? — Как ты себе это представляешь? — смеётся Конон. — Они наши враги. — Но я им не враг, — улыбается Нишимура, и надменность сползает с лица старшей сестры. — Ведь за столько лет во дворце Анахи, да ещё и на высоком посте, многие люди там начали считать меня за своего. Не все, конечно, но всё-таки… По правде, ничего не может перебить родное. Потому и говорят, что кровь не вода, а Нишимура Конон как никто другой совпадает с Нишимурой Рики в помыслах и планах. В ответ на его уточнение девушка пьяно смеётся, и пока её щёки краснеют, Рики может слышать чёткое: — Анахан тоже захватим. Раз уж теперь вместе, мы захватим всё Двуречье, Рики-я. Были никем, станут всем. Вспомнят, кто они и откуда вышли. — Захватим, — выдыхает она, отпив ещё и чувствуя приятное жжение в горле, — и весь мир ответит за наш народ. Пустим корни везде, где только возможно — обойдём хоть всю существующую землю, как и полагается кочевникам. И Рики нравится эта задумка — в первую очередь потому, что он знает, как её можно осуществить. Всё-таки в Анахе Нишимуру младшего, как бы ни пытались притеснять или же смотреть косо, воспринимали за своего, и на его стороне было достаточно воинов: в основном те, кому довелось хоть раз воевать с Рики плечом к плечу и успеть понять, что на поле боя на него можно положиться. Правой рукой полководца в военизированной стране не становятся без причины, а наёмник, если того захочет, отыщет себе последователей, которые помогут осуществить планы сестры и, как теперь получается, его тоже. Сама Конон подгадала отличный момент в истории, учитывая, что прямо сейчас без Ана Шу Анахану пришло время рушиться в анархии. Нишимура никогда не был героем для Анахи, и даже если уважали, его скорее боялись, считая больше опасным, чем необходимым элементом, но вот: зарекомендовать себя как героя тем, кто находится на пике своей слабости — удобнее всего. — Кстати, — между делом интересуется Рики, — что с твоими волосами? — А? — приосанивается Нишимура старшая, по привычке протягивая руки к своей косе, к уменьшившейся длине которой до сих пор не может привыкнуть. — Да так, один подлец подрезал в бою. Она помнит тот день, как будто это было вчера. Поджигатель как будто принимает осознанное решение и, прокусывая дырку в центре, разрывает пальцами всю оставшуюся ткань, когда та раздаётся порванной на части линией. Командующий Сон отскакивает, когда давление обрывается, высвобождая наёмника, с которым вступил в потасовку, из его тисков и даёт тому путь к свежему воздуху. Но вместе с тем… Пак в удивлении хмурится, когда замечает, как вместе с тканью по плечам незнакомца спадает… Чужак бросается к лезвию, чей блеск снова его привлёк. Коса. Это девушка?.. Пак, понимая, что не успеет угнаться — делает рывок, чтобы не позволить тени добраться до оружия, наваливаясь весом всего тела. Незнакомый силуэт, как и предполагалось, валится вместе с ним, но Сон успевает протянуть руку. Вместе с тем — схватиться за нож и, уже когда разворачивается к ней — замахивается. Девушка слабее физически, как и ожидалось, однако её тело куда изворотливее — это в корне меняет понимание данной схватки; Пак делает вывод, что взять ту измором не получится. Она успевает увернуться первый раз, успеет ещё второй и третий, точно песчаная змея. За эти секунды командир принимает решение, что её нужно хотя бы ранить, чтобы не ушла далеко или в случае, если является служанкой где-то поблизости — сразу же была видна издалека в виду кричащего плечевого ранения. Чтобы впредь не сумела скрыться, когда они начнут поиски. Командующий успевает замахнуться в сторону её сгиба локтя, чтобы пырнуть туда, но она ловко выкатывается из-под рук. Однако лезвие умудряется обрубить отброшенную в сторону косу, а она встаёт на четвереньки, выпучив глаза. Снова между ними образовывается расстояние, дающее время для отдышки. Конон едва ли отрастила длинные волосы с тех пор, как жила жизнью коротковолосого евнуха, притворяясь мальчишкой, и вот, опять! Чёртов анаханский отпрыск срубил чуть ли не половину драгоценной длины. Едва соединения вдох с выдохом, она поднимает глаза, сверля его со всей ненавистью, как будто обещает «ещё вернуться и взять реванш», а затем… Буквально подскакивает с колен. Резко оказавшись стоять на ровный ногах, с вздымающейся вверх грудью, она игнорирует ощущение потряхивания в теле и молча вытягивает руку в сторону. Но зачем?.. Что значит этот жест? Пак не сразу понимает, к чему это, но чувствует, что в этом явно нет ничего хорошо. Совсем скоро сзади слышится свист, топот лошадиных копыт, и в ту же секунду на бешеной скорости мимо не так проскакивает, как пролетает наездник в похожей на её одежде и, схватив за выпяченное в сторону запястье, рывком утягивает её на седло, чтобы так же быстро ускакать. В руках Сона отрубленной остаётся только толстая, густая, чёрная коса. Такие волосы особенные, они — как определяющий фактор, которым придётся крыть, когда сюда прибудет разбираться вторая царская часть воинов. — Анаханцы… — шепчет Сон себе под нос, покрепче сжимая остатки связанных тканью, чужих, рассыпающихся в ладони волос. — Почему их так мало… Почему не целая армия, а пара человек? Потому что это были не анаханцы, а кочевники. И рядом они находились гораздо чаще, чем можно было себе представить. За прошедшее время Конон и её люди уже не единожды нападали на Ёнин, начав с поджога деревни садов. Как самую старшую дочь в семье, Нишимуру Конон растили, как будущую мать и продолжательницу своего рода, и повзрослев — она действительно ею стала. Только вот для всего своего рода. Матерью для кочевников, пообещавшей, что вернёт, казалось бы, навеки утерянное. Имя их народа. — Но и за это мы ему отомстим, верно? — тепло улыбается Конон, имея в виду командующего Ёнина. Конон долгое время держала весь свой гнев и амбиции (которые были не меньше, чем у Рики с его жадностью к крови) сжатыми в кулак, дожидаясь более подходящего момента, когда можно будет нанести удар: было бы сравни самоубийству громко заявлять о существовании своего народа, пока он так мал и не имеет поддержки. Она же всегда по-тихому нащупывала слабые места, прорехи в чужой тактике и армейской системе, после чего с удовольствием пользовалась своей хитростью — просто давала пуск неотвратимому. Как тогда, устроив поджог деревни садов и заставив ёнинцев окончательно обозлиться на анаханцев; никто тогда не знал о существовании кочевников, а потому думали друг на друга. Сколько же за это время она насмотрелась на эсэйских отпрысков — Нишимура не единожды переступала границу Эсэ и порой пробиралась в самый город, чтобы сделать более подробные карты городов для своих людей, а когда у неё появилось более чёткое представление об улицах-лабиринтах нижнего и среднего Ёнина, решилась на меры посерьёзнее. У кочевников стояла задача пополнить армию, но перед этим рассорить всех, кто близок друг к другу и стоит у власти. По Двуречью было разбросано достаточно подосланных, которые втирались в доверие к местным и черпали от них информацию. Стравить страны друг с другом или сделать нечто такое переворотное прямо изнутри — то, чем они занимались, а государство с расшатанным политическим строем проще всего покорить, заставив его армию присоединиться к своей. Нишимура старшая приводила своих людей, чтобы прощупывать почву и устраивать мелкие неприятности, сцепляя Анахан и Ёнин друг с другом, а за последнее время, обострив конфликт двух сторон Двуречья, позволила своим людям вмешаться в несколько боёв, что проходили в пустыне. Всё не закончилось на нападении на деревню садов. Кочевники так же были теми, кто захватил смотровую башню подле Анахана, они же устроили резню в пустынной сцепке Асэ и Эсэ, стреляя с высоты огненными стрелами. И они — те, кто собирается вести восстание в Анахане в дальнейшем. Поскольку их численность была невелика и они не могли брать врага чистым количеством, под влиянием Конон была разработана обманная тактика сливаться с противником и застигать его врасплох «нападением от своих». Не дать понять, что враг, на самом деле, не так опасен из-за малого количества. Таким образом, в разгар боя воины терялись, видя, что против них внезапно начинают сражаться люди в такой же униформе и спустя всего десяток минут уже просто не знали, откуда ждать подвоха, а какой из воинов окажется очередным подставным. Сначала рушилось здравие духа, ибо находиться на поле становилось невыносимым даже для самых смелых — главы целых батальонов теряли контроль. Они не могли трезво оценить численность противника, а потому и не догадывались, что она весьма незначительна. В итоге несчастные жертвы делали основное количество работы самостоятельно, без дальнейшей помощи кочевников — резали друг друга, подозревая в обмане, и проигрывали от паники. Тогда Чонвон, в один из подобных боёв, подавшись в бега из Ёнина и притворившись оруженосцем, чтобы оказаться ближе к Пак Сону, сам заподозрил что-то неладное. — Что происходит? — обращается один из воинов к побратиму. — Разве эти люди… Не были с нами в одних телегах? — видя, как, заведшие собственных людей в кольцо, на первый взгляд изображая тыл — некоторые ожившие начинают резать своих же. Одинаковая форма уничтожает точно такую же, заставляя окончательно потерять нить и понимание того, что происходит. Снова выбегающий из палатки в поисках новой порции раненных Ян, наблюдающей за происходящим, в ужасе замечает все эти детали, понимая, что, если продолжит по-глупому исцелять всех, кого видит, этот бой никогда не закончится. Потому что половина их собственной армии — состоит не из своих людей, и они с командиром не в курсе «где кто». Внешне из-за одеяний выглядят одинаково, а времени на отсеивание неверных просто нет — сила так не сработает, даже если до сих пор Вон потратил её не всю. Мрут на глазах, убивая друг друга, и вроде бы свои, и вроде бы изменщики, и даже анаханцы — просто все. Приехавшие вместе с остальным конвоем предатели, которых не вырезали с павшими во время переворота, либо же новоприбывшие шпионы — абсолютно неважно, потому что настоящие эсэйцы оказываются в меньшинстве, погибающие от клинков на этот раз даже не асейцев, а тех, кого считали своими. Невозможно сглотнуть слюну от сухости в горле, невозможно моргнуть, как бы ни щипало и ни резало глаза от сухости воздуха — Чонвон проваливается в чертоги реальности, чувствуя странную обречённость. Армию всё-таки постепенно разбивают, — преобладающее количество предателей говорит само за себя. Как верила Конон, жители Двуречья ни о чём не догадывались. Правда было одно странное происшествие, когда после успешного боя в их племя, скрытое под ущельем, пробралось два самозванца — исчезли они так же беззвучно, как и пришли. Это забавно, учитывая, что они сумели залезть в телегу, воспользовавшись тактикой девушки, но тогда она здорово напряглась, не знавшая, что с ними делать. Какой смелостью надо обладать, чтобы решиться на такое, когда знаешь — всё равно попадёшься? Чонвон с Чонсоном и сами не поняли, на кого наткнулись, когда решили притвориться своими, слившись с толпой. Телега с ёнинскими самозванцами, следующая за кучей других, сделав ещё один круг для безопасного спуска, наконец подъезжает к засаде и останавливается. Над головами оказывается отвесная скала, создающая идеальную тень, а воющий на сгибах каньона ветер даже без воды обеспечивает легкое ощущение прохлады. Наверняка холодные камни дают сносные условия для пребывания, пряча этих людей от жары. Вон продолжает изучать то, что видит, а тем временем все воины, словно не уставшие после долгой дороги по песчаной местности — ловко спрыгивают с телег, заставляя и Чонсона с Чонвоном поторопиться самим, дабы не привлекать лишнего внимания к собственной нерасторопности. Если бы не чёрные маски на их лицах, давно бы уже выдали все позиции, однако, как замечают двое самозванцев, абсолютно все вокруг скрывают свои лица. По Чонсону невозможно прочитать, о чём он думает, но помыслы его полны странной смеси из недопонимания и даже сожаления: как это, столько времени строил стратегии и ходил по чужой пустыне, чтобы что? Чтобы не знать, что где-то на её сгибе между скалами прячется целое поселение неизвестных? И как давно все они здесь находятся, если обе стороны Двуречья были в полной уверенности, что на своём отрезке земли из крупных стран с армиями существуют только они вдвоём, и больше никого? Мелкие никому не принадлежащие деревни за сгибах, не пытающиеся спрятаться и как-либо защищаться — не в счёт, но то, что видит командующий и слуга, мелкой мирной деревней не назовёшь. Воины в прямом смысле слова воины — чужаки вооружены, обучены и опасны. Но тот нераскрытый до конца обман, что тогда случился с ёнинцами, совсем скоро ожидает и Анахан.

***

А что же происходило в Анахе, пока Ана Шу дрался за цветок на острове Матэ?

Мир ждал перемен, и солнечное затмение стало их предзнаменованием — пришедшее, откуда не ждали, оно показало, что в старом виде ничего не останется. И Анахан, и Ёнин стояли у порога полного разрушения, однако не все приняли это за плохой знак. Экоф, разумеется, не мог не воспользоваться таким восхитительным шансом — впервые за целое столетие звёзды вплоть до солнца и луны встали наивыгоднейшим образом, потому как во дворце не было ни Ана, ни О Шу. И, мол, что хочешь, то и делай. Так он и поступает, решив захватить власть в этот самый золотой час, совпавший с затмением — само Небо будто благословило мечту, которую он давно теплил в сердце. Он считает, что, взойдя на трон в день солнечного затмения — закрепится за властью до самой смерти. Всё происходит внезапно, но получается на славу только потому, что этого момента Экоф ждал и готовился к нему чуть ли не всю жизнь, что потратил на пригрев у лона дворца. Подговаривал и собирал всё больше людей, включая солдат и наёмников, на свою сторону, в тайне настраивал советников против короля, но, так уж вышло — пришлось побороться, чтобы победить, потому как силы разделились на больше сторон, чем две. Дворец разрывало изнутри, потому как были те, кто верен честности Ана Шу и никому больше; те, кто верен королю с его традиционными взглядами; те, кто заинтересован в правлении Экофа, который наобещал золотые горы. Но победить всё-таки довелось не добру. И стоит ли говорить о том, до чего же сильно преобразились коридоры, как только по ним прекратили ступать сапоги высших Шу? Без О и Ана дворцу намного лучше, и теперь организатор гладиаторских игр, ставший, как выразился перед народом, «временным» королём, может управлять им целиком. Но понятное дело, что покидать трон он не собирается, а о смерти правителя, брошенного в заточение, он солгал. Пускай Экоф занимает трон, волнения во дворце и за его пределами не утихают, а лишь нарастают — бастующие жители, большинство из которых бывшие или действующие воины, требуют смены власти, выступая против временного правительства и правления эгоистичного организатора. Так война и развязывается внутри страны. Устами доносчиков, эти новости быстро доходят до Конон. Она, забрав себе назад Нишимуру и дождавшись, пока в Анахане разрастётся полная анархия, решает войти в столицу, чья защита сильно ослаблена. Пока Ана Шу отсутствовал в стране, как обычно никого не предупредив, а тактические чертежи были сожжены — армия потеряла прочный грунт, на котором стояла, и им не к кому было обратиться. Затаившаяся под ближайшей скалой со своим войском, Конон поджидала удачного момента, и вот, когда короля бросают в темницу, власть захватывает Экоф, а половина солдат, которые остались без своего командира (которого по слухам тоже убили), взбунтовывается — Нишимура старшая принимает решение войти в столицу со своими людьми. И ведёт их туда вместе с Рики во главе. К моменту, когда Пак Сонхун возвращается в Анаху, он становится свидетелем бойни, в которой участвуют обе стороны Двуречья — те, кто был за сторону короля с теми, кто был за прослойку временного правительства, смешавшиеся с ними кочевники и столь невовремя пришедшие на разборки во главе с Ли Хисыном ёнинцы. Ана ещё не знает, что дворец достался Экофу. Всё складывается не лучшим образом для Сонхуна — череда горьких совпадений и невезений приводит его туда, где он, может, и должен был быть с самого начала, но не хотел. На поле в основном люди в чёрных одеждах, но они, к ужасу, медленно настигающему полководца — сражаются друг против друга. К этому моменту на добравшемся до эпицентра поля Ане нет доспехов, и потому появившийся откуда-то из слепой зоны, меч без особых усилий входит в грудь до самого основания, стоит только ему развернуться к очередному противнику. Пак не ожидал подвоха с той стороны. Потому как в бою его пронзает мечом человек с закрытыми лицом, которого он прикрыл от ёнинца пару минут назад. Командующий Анахана имел шанс избежать худшего, вовремя покинув страну, но, возвращаясь домой с острова, до чего же иронично — пал от клинка одного из кочевников, участвовавших в бою за взятие столицы. Народ, который вырезали люди Пака, в миг покончил с непобедимым. Бой за столицу не был полностью выигран сразу, но армия Нишимуры пошла дальше. Кочевники разрушили часть несущих ворот, чтобы добраться до дворца и присоединиться к внутреннему месиву — к моменту их прихода обе борящиеся стороны и те, кто остался где-то между, были сильно ослаблены. Анаханская армия, что выступала против манипулятора вроде Экофа, нуждалась в поводыре, и Рики пришёл с другими кочевниками, чтобы исполнить их желание.

темница анаханского дворца.

Король, которого не сразу лишили жизни, а заточили в охраняемой тюрьме, медленно поднимает голову, услышав шорохи. — За мной наконец-то пришли! — вскрикивает он, подрываясь с места. — Какое счастье, Небеса! Но то самое счастье не длится долго, ведь, завидев перед собой вооруженную девушку, больше не скрывающую собственное лицо, некогда обнадёженный король не успевает издать даже вскрика ужаса. Конон смотрит на него сверху вниз, после чего учтиво садится пониже, чтобы сравнять уровень глаз — пусть же человек, который когда-то отдал приказ истребить всех кочевников, всмотрится в её чернильные зрачки поподробнее. Тогда не понадобится никаких слов, чтобы описать, что она собирается с ним сделать. Нишимура же, с которым сестра договорилась разделиться после сноса ворот, приходит в другую часть — первым добирается до прочно охранявшихся тронных залов. Да, стражников было много, но это не значило, что он не разобрался бы с ними вместе со своими напарниками. Другие кочевники взяли охранников на себя, позволив Рики ступать дальше одному. Старый король был тем ещё отбитым на голову тираном, и у Конон было гораздо больше обид на него, как на отдавшего приказ истребления годы назад. В то время как сам Рики пересекался с королём крайне редко — он почти не присутствовал на военных советах и, если не взирать на прошлые обиды, никак не цеплял Нишимуру за время его жизни во дворце, но. В тронном зале ждало кое-что поинтереснее. Новоиспечённый правитель Анахана. Да как он вообще посмел себя так называть? Они с сестрой, можно сказать, разделили добычу. Рики знает, что ждёт его за следующим поворотом, и, сохраняя выражения лица до обжига холодным, без лишних церемоний и предупреждений грубо выбивает дверь с ноги, заставив развалившегося на троне мужчину вздрогнуть и в миг облиться холодным потом. Слетевшая с петель, деревяшка поднимает лёгкое облако пыли, из-за которого вскоре и показывается силуэт кочевника. Рики неустанно держит в руках окровавленный меч и с гордостью несёт оружие, с которого стекают капельки крови всех неугодных — он уже давно засматривался на тех, кто не давал ему покоя в этих коридорах, уже тогда мечтавший с ними расправиться. И слизнем соскальзывающий с трона в нарастающей истерии, Экоф примерно представляет, зачем кто-то вроде О Шу мог сюда пожаловать. Не так за его статусом — Рики пришёл именно за организатором и его шкурой, чтобы ту содрать. Интересно, он искренне считал, что его здесь не достанут? А Рики мог бы дотянуться до его лысины и схватиться за последний торчащий оттуда волос, чтобы вытянуть, даже из самого низкого круга Ада. Прежде, чем Экофа будут драть черти — он должен пройти через Нишимуру: после вызволения из гладиаторского рабства, в которое попал по его вине, наёмник молча терпел существование организатора в этом самом дворце много лет, но время отомстить всё-таки пришло. Нишимура чувствует себя как дома, мысленно повторяя, что дом будет везде, где ступит нога кочевника — и шагает размашистее, чем обычно. Этот дворец станет его местом. На подходе воин, явно не настроенный на долгий разговор, вытягивает клинок, только что всаженный в самое сердце очередного охранника, который тщетно пытался защитить своей нового псевдокороля, и, наблюдая за растекающейся в панике гримасой организатора, идёт прямо к трону, с которого тот вовремя слетает, пытаясь спастись. — Не боишься уронить корону? Что ты так рыпаешься, — издевается над ним Рики, не спеша пускаться вдогонку, потому как играет, точно хищник с добычей. Его тон не вымученно спокойный — у Экофа аж скручивает живот от такой несостыковки взгляда и речи. Наёмник настолько уравновешен от уверенности — знает, что осуществит всё, что взбредёт ему в голову, потому что спустя столько времени именно он, привыкший быть подвешенным, наконец оказался в выгодном положении. — О, Небо, — в дрожи тараторит мужчина, заползая за трон, но Рики сметает его одним рывком, как какой-то стул на шатких ножках, и, когда организатор забивается в следующий угол, вновь переходит на практически парящий, медленный шаг. Им некуда торопиться. — Ошибаешься, если думаешь, что в этом зале два человека — здесь оба животные, только вот одно на забив, — ухмыляется Нишимура. — Разве эта сцена ничего тебе не напоминает? Экоф, скажи, — нарочно ходит Рики вокруг да около, над ним издеваясь, — каково это, — молвит кочевник себе под нос, пока угрожающе крутит в руке рукоятку меча, словно собрался бросать его на вылет, — почувствовать себя на месте мальчика из племени кочевников, когда на тебя выпускают зверя? Беззащитность — мало приятное чувство, — вздыхает Рики, глядя в потолок, пока размышляет вслух, а затем резко переключается, меняя мечтательный тон на шёпот: — Неужели ты думал, что та жалкая охрана вокруг твоих покоев сможет остановить кого-то вроде меня? — Вы слишком злопамятный, О Шу, — шипит, словно задыхается, мужчина, — все люди совершают ошибки! — Но не такие же. Способные на подобные ошибки люди не достойны жизни. Тем более, — косится на организатора головорез, — когда эти ошибки всячески повторяют, как будто с первого раза не запомнили, что так делать не стоит. Он так долго ждал и мечтал об этом моменте, как о несбыточном — раньше у Экофа было слишком много связей и влияния, а потому Рики не сошла бы с рук его смерть: даже Ану, которому много кто мог не нравиться, не было дозволено нанимать палачей. Но теперь, в условиях фактически гражданской войны — всем плевать, кто и за кого умер. И Экоф не дурак, чтобы понять, что здесь происходит. Обиженный ребёнок пришёл к нему отомстить за все обиды, стоило только развязать ему руки. Судя по его лицу, мужчина как будто увидел вернувшуюся с того света душу, и не то чтобы он совсем не прав в этих сравнениях. Рики правда вернулся из очень далёкого места — новым человеком, а всё равно с прежними ранами. Понимая, что бежать некуда — дрожащая тварь решает, что лучшим вариантом станут мольбы. — Я-я… На самом деле я не подставлял тебя, а правда хотел помочь! — сначала король тарабанит по своей груди, норовя пробить рёберную раму, но хоть как-то убедить Рики в подлинности сказанного: — Ты ещё молод и мог меня неправильно понять, клянусь! Взрослые… Взрослые часто так делают, принимая некоторые решения по необходимости, и… — Взрослые? — хмыкает Нишимура, надеясь, что ему послышалось. — Д-да! Да-да, взрослые… — А я по твоему кто? Ребёнок? — Вы, — обнадёженно улыбается ему это жалкое существо, и уголки его неестественно приподнятых губ заметно дрожат от страха, — е-ещё молоды, О Шу, и можете не понимать некоторых вещей в мире, но как ответственный взрослый, я всегда пытался направить и вам подсказать… — Все ли взрослые обычно пытаются использовать детей, как мясо для развлечений знати? «Убей командующего Анахана» «Подставь тех и тех» «Сделай, как я говорю, и власть будет наша» Обман на обмане. — Прошу, подумай еще раз! Экоф склоняет голову, крепко жмурясь, ибо надежды себя не оправдали. Видимо, поняв, что за ним наконец пришла смерть, Экоф ползает по королевскому цоколю как жалкое животное, на коленях моля о пощаде. — Если ты присоединишься ко мне ещё один… Один! Всего один единственный раз, наш союз будет непобедим! — никак не сдаётся своей участи мужчина. Он вообще себя слышит? И всё-таки эти слизняки такие живучие. — Сам по себе я бы всё равно не смог простить тебя, но о том, что я мог бы решать в одиночку, больше не буду даже задумываться, — наклоняет голову Рики. — Теперь, помимо меня… За мной ещё сотни других людей, которым ты, чёртово отродье, не смеешь посмотреть в глаза. Ты хочешь, — начинает делать шаги вперёд Нишимура, в то время как мужчина жалко отползает всё дальше, но тупик не заставляет себя долго ждать, — чтобы целый народ когда-то обиженных тобою кочевников, которых ты с удовольствием продавал, бил, резал и уродовал, — наружу вырывадются нотки сумасшествия, потому что Нишимура периодически посмеивается, глядя на мужчину одержимо, — встал на твою сторону во время революции? Никого ответа на это не следует, потому как Экоф проваливается в настолько животный ужас, что больше не может придумать ничего манипуляционного, что было бы ему привычно. От страха голова просто отключается. Они наконец-то поменялись местами — Рики больше не тот слабый ребёнок кочевников, которого легко убедить и сбить с истинного пути. Пускай же Экоф прекратит заговаривать ему зубы, пока не лишился собственных. Рики смеётся ещё заливистее, качая головой и своими безумно отросшими волосами — такими, какие и должны быть у кочевников. — А ты смешной. Спустя столько лет… Только сейчас это заметил. Действительно ли он считает, что сумеет вымолить прощение после такого количества обмана? Он использовал Рики для того, чтобы самостоятельно занять трон, и в этом не соврал, но вот незадача — Экоф предлагал Нишимуре сотрудничество, но сам же сделал всё возможное, чтобы поскорее от него избавиться: в итоге у него удалось и от Ана (пускай тот пропал сам), и от короля, и от самого О Шу. Но Рики вот так внезапно вернулся, как некто, кого ждут и впервые за столько лет принимают с распростёртыми объятиями. Иначе у этой страны нет другого выбора. — Сколько раз ты подставлял моих людей и меня? Сам же хотел занять трон, гад. Рики никогда не обманывался — всегда знал, что организатор гладиаторских игр мерзкий, скользкий тип, чудом не сгоревший на камнях пустынной столицы, и раньше наёмнику приходилось водиться с ним только от безысходности: согласиться, потому что первее согласились его выжившие племенные друзья; согласиться, потому что Ана Шу перешёл на сторону Ким Сону и у О Шу не осталось поддержки. На контакт с тем, кто чуть не лишил жизни в детстве, Нишимура заставляла идти та самая безысходность, пускай за всё время не было ни момента, чтобы он хотя бы на минуту забыл обо всех грехах этого мерзкого человечишки. Выбор есть всегда: худшее и чуть менее пагубное, потому как из настоящей опоры Нишимура всегда был у себя сам. Но Рики больше не один, и давно пришла пора нарушить этот порочный круг — безжалостно его разрубить. В кочевнике всегда было много тяги к разрушениям, но, в отличие от всех тех, у кого была не менее трагичная судьба, чем у него — Нишимура никогда не мечтал умереть. Он всегда стремился к жизни, и, поскольку теперь, можно сказать, поймал её за хвост, — стремится прожить ещё как минимум пять десятков лет со всей отчаянностью. Нишимура Рики хочет пережить всё это, как очередную историю, которой было место в его жизни, и наслаждаться Чонвоном ещё очень-очень много лет. Поэтому, Экоф, прости уж — просто так живым тебя не оставят. Надменно хмыкнув, наёмник подходит к умоляющему пощадить себя мужчине вплотную, и тот, сам не понимая, как поднимает на него полные надежды глаза (как когда-то поднимали дети кочевников, отправленные им на верную смерть чисто ради зрелищ), Экоф обезумевши складывает руки в жесте мольбы самим Небесам. — Небо… — В этот раз не поможет, — затыкает его кочевник. Потому что Нишимура тоже молился, засыпая на скрипящей кровати перед новым боем, в котором с наступлением рассвета погибли бы его друзья. У Неба свои понятия справедливости, и, даже если оно справедливо — то только потому, что несправедливо ко всем одинаково: вот и Нишимура сделает так, чтобы молитвы остались пустым звуком для смерти. В глазах Рики отражается весь тот гнев, что он теплил в себе эти годы. Тяжёлые цепи, что протирали тонкие запястье до костей, кучи трупов тех, кто не мог себя защитить, дикие животные и впитанная с их слюной, капавшей на собственное лицо — агрессия. Нишимура был среди людей, но рос по истине лишь среди диких зверей. А каким взрастишь… Таким он и будет. Когда кочевник повзрослеет, в плане, не просто став уважаемым воином с не сбиваемым стажем, как Ана Шу, черти бы его драли, а по-настоящему старым мужчиной, он сможет обернуться на всё это и сказать «это всего лишь нечто, что однажды случилось в моей жизни», и он сможет переступить это. Но сейчас Рики — это юноша из племени кочевников, которому наконец-то дали хорошо заточенный нож. Нишимура не надеялся, что Рёхэй, Юма и другие покойные, обманутые Экофом кочевники когда-нибудь простят головореза за то, что он не был достаточно мудр и силён, но годы показали, кто есть кто, расставив всё по своим местам. По своему печально было думать о том, что с их смертью окончательно наступила и смерть для народа кочевников, но. Теперь Рики не может прекратить думать о том, что эти несчастные мальчики погибли во имя своего племени, так и не узнав, что оно живо. И ради него следовало продолжать жить, а не умирать. — Эту смерть, — тихо молвит кочевник, пока поднимает блестящий меч над головой скулящего организатора, — я торжественно посвящаю Рёхэю, Юме и Таки, — называет он по именам погибших из-за жадности Экофа кочевников. Им он и замахивается, безжалостно рубя по шее свиньёй визжащего Экофа. Жадность к крови растёт ни по дням, а по часам, и Нишимура чувствует, как источник его человеческой силы становится бесконечным. Раньше он думал, что обрёл свободу с тем, как его вытащили живым из мёртвой гладиаторской сотни, но. На самом деле свободу Рики обрёл только теперь — собственными руками обезглавив худшую главу своего прошлого. Вырвав всю страницу с корнем. Пока не умер последний кочевник, их ветви будут идти дальше и прорастаться всё глубже. И Рики будет жить несмотря ни на что — станет живой легендой.

***

Достаточно большая часть армии, которая не смогла присоединиться ни к одной из воюющих сил, держит засаду подле оружейных складов, готовые отбиваться от самовольников и держать гордость дворца до последнего. Здесь скрывается сотни солдат, которые не готовы занимать ничью сторону лишь потому, что среди предводителей нет достойных претендентов, которых хотелось бы слушать и за которыми хотелось бы следовать. Но сломить свою волю солдаты не позволят, пускай умирать тоже ещё рано — вот и выигрывают время, как могут, затаившись в подвалах. Мужчина, вместе с напарниками таскающий тяжелые мешки с солью, чтобы использовать их как материал для постройки тупика, через который не смогут пробраться люди Экофа, в их главе — военный старшина. Тот самый, который… » — Мы должны найти и вернуть Нишимуру… — стоя на складе резко отворачивается к стене мужчина, крепко сжимая кулаки; прячет своё лицо будто бы ради того, чтобы младший коллега не видел всего шока и ужаса, заметных по его физиономии. Уже не думал старшина, что в его жизни когда-нибудь наступит момент, когда единственным решением проблемы окажется тот, кто эти проблемы всегда сеял. Сейчас О Шу был бы как никогда кстати. Со своим талантом разрушать и вести за собой разъярённую толпу он бы просто снёс голову Экофа вместе с троном и половиной стены, и всё встало бы на свои места хотя бы временно, но. — Почему его? — Нам нужен кто-то, кто поведёт армию. Его здесь больше нет — в целом его нет нигде. — Он… Мёртв. — Что?.. Как давно? — и в этом голосе слышится столько отчаянья, сколько двое воинов не слышали за целый год; а он выдался как никогда тяжёлым. — Его казнили несколько дней назад». …Так сильно желал снова увидеть перед собой Нишимуру. Пока довольно крупный кусок армии прячется в подвалах, не зная, что происходит у них под носом, со смертью Экофа освобождается целый пласт захваченной во дворце власти, и Рики несёт её за собой горделивее, чем корону, уверенно ступая по мраморному покрытию дворца так, словно каждый уголок в Анахе, на самом деле, и прежде принадлежал лишь ему. Он, будучи серьёзно настроен, не заботится о своей безопасности, а просто прорывается к подвальным баррикадам, за которыми прячутся воины. Они настроены против Экофа, а значит, вместо того, чтобы с ними сражаться — их можно попытаться переубедить, переманив на свою сторону. — Посмотри, там… — поддёргивает плечом старшего рядовой воин, — человек за баррикадами. — Это же О Шу, — едва ли связывает слова военный старшина, чувствуя, что вот-вот расплачется. От облегчения. — Разве он на нашей стороне, Му Шу? — На чьей бы ни был, — вздыхает старшина, — никого я не хотел видел так же сильно, как хотя бы одного из двух высших Шу. Нишимура замирает перед самодельной стеной воинов, и, сталкиваясь глазами с некоторыми из них, кто выглядывает на него сквозь щелочки меж мешками, начинает свою пламенную речь: — Этот дворец принадлежит в первую очередь духу великого Анахана, — уверенно молвит Рики, впервые за столько лет жизни в Анахе прекратив стесняться своего акцента кочевника, а с гордостью проговаривая слова так, как могла бы его сестра, — так что ему плевать, сидит ли у трона король или его жалкое подобие, обвевшее всех вас вокруг пальца, — самодовольно хмыкает Нишимура, — я пришёл сюда не затем, чтобы с вами биться, а с целью протянуть вам руку помощи и сотрудничества. Может, вы не знакомы со всеми теми воинами, что прямо сейчас продолжают чистить дворец от непотребья, вы знакомы со мной, О Шу. Небеса решили позволить мне снова стать вхожим в этот дворец, а потому я предлагаю вам пойти со мной. И показать, что место лучших воинов всегда наверху — и плевать они хотели на жадных старцев. Нишимура медленно поднимает отрубленную голову организатора, держа ту в левой, а в правой — голову короля. — Люди, которые до сих пор продолжают бороться на стороне обладателей этих голов до сих пор во дворце и в городе, так что я пришёл, чтобы предложить вам присоединиться к стороне победителей и помочь искоренить всех инакомыслящих. А когда всё закончится, — он уверенно смотрит на выглядывающих воинов, — я не позволю вам умереть с голоду. Как вам обещали столько лет, я воплощу главную идею. Вместе со мной, — улыбается Рики, — армия Анахана пойдёт на Ёнин. «Жди меня, душа моя» — вот, каким именно мыслям улыбается наёмник. Рики стоит перед баррикадами недолго — спустя примерно минуту после его речи воины начинают выходить один за другим, а он наблюдает за этой картиной (не побоится назвать главным пейзажем в своей жизни), видя, как на его глазах разрастается армия, которая наконец-то готова назваться «нишимуровой армией» полноценно. Среди притаившихся воинов были те, кто давно испытывал к Нишимуре профессиональную симпатию, а потому они помогли уговорить остальных воинов перейти на сторону кочевников. Большая часть анаханского войска знала и помнила О Шу, как талантливого воина, который уступал разве что Ану, но не остальным. Несмотря на свою скандальнось, он был надёжным и храбрым на поле боя — а во дворце больше не осталось поводырей с такой силой духа. Как правая рука он должен быть в состоянии стать заменой полководца Пака, а раз того здесь нет, пусть так и произойдёт. С этими мыслями большая часть анаханского взвода идёт за Рики, и так образовываеся приличная армия. Одни солдаты переманивают своих знакомых с других сторон, те, кто сражался на другой стороне, сами переходят сюда, завидев разницу в предстоящем успехе. Рики получил огромнейшую силу, готовый подмять все оставшиеся полки под себя, а затем, выдвинувшись дальше — подчистить Ёнин под ноль. Здесь работает не только убеждение «куй железо, пока горячо», но и непроходящие мысли о Чонвоне: желание вернуться к нему не затмевает даже бесконечная власть. Но кочевник добивается не менее важного: он возвращает себе свой народ, а впредь ещё и создаст новый на костях ёнинцев и тех анаханцев, что были против него. Наконец-то Нишимура может применить свой талант «разрушать». Страна тонет в крови, как и должна — но лишь затем, чтобы дать место новому. Как будет звучать легенда о Рики? «Кочевник вернулся в Анахан, где противодействующие силы выпивали друг из друга все соки — уже со своей собственной армией, где его люди вырезали всех неугодных, забрал оттуда часть не прибитого ни к одной стороне войска, которое нуждалось в поводыре, и уже было пожалело о казни Нишимуры. Так он возглавил повстанческую армию, из которой образовалась основная, чтобы их падающее королевство не разграбили. Даже анаханцы присоединились, согласные слушать то, что им скажет кочевник». Да, наверное, именно так. Вместе с окрепшей армией Рики поднимает новое революционное восстание против поддерживавшей Экофа временной власти Анахана (а там достаточно сторонников). Когда они кладут конец последним сопротивляющимся через единственный верный метод — кровопролитие — Конон встречает его уже в окрасившемся в красный дворце, в котором пирует одержавшая победу и сильно выросшая армия во главе кочевников. — Ты в порядке? — то, что сестра спрашивает первее результатов — о том, что им удалось осуществить захват, она и так прекрасно знает, но вот о состоянии Рики приходится беспокоиться. — Мы смогли, — крепко обнимает её младший брат, — сделать всё так, как ты говорила… — а затем, отстранившись, держит её за плечи, заглядывая в глаза с надеждой. — Теперь трон свободен и ждёт момента, пока ты его займёшь. Все эти люди, они… Но Конон внезапно перебивает его этим уверенным: — Твои. — Что?.. — а Рики не поймёт, почему она говорит так, когда рассчитывал, что корона сомкнёт именно её виски. Конон была бы отличной правительницей, но она, отчего-то: — А ты сам так не считаешь? — мягко улыбается ему без всяких амбиций на трон, и, — Я не смогу стать королевой, — отнекивается старшая сестра, — не хочу. Желаю оставить себе свободу, лишённую жадности… Всё, что мне надо — это позволить нашему народу вернуть своё имя, восстать из пепла. И, поскольку половина пути уже пройдена… — Но кто тогда займёт трон? — с искренним непониманием заглядывает в глаза сестре кочевник. После того, как добьётся поставленных целей, эта волевая женщина мечтает не о царствовании, а о любящей семье. Когда всё закончится, Конон вернётся в страну, которая поставила её на ноги, к их королю, и станет ему верной женой. И дело не только в её обещании «возвратиться после того, как станет счастливой», но и в том, что быть счастливой с ним получается лучше. Но вот незадача, Рики сам никогда не мечтал о троне, как о статусе. — Королём должен быть ты. Мы захватим всё Двуречье разом, и ты, брат, станешь у него во главе. Поскольку Асэ всё равно давно высохла… Нам стоит сделать из этих земель одну большую империю. А у такой великой державы должен быть свой король — единственный и неповторимый. А после всего случившегося он всё равно не сможет отказаться. — Хорошо, — качает Нишимура младший головой, держа в своих ладонях её, покрытые шрамами, но всё ещё женские. — Пообещай мне кое-что, Конон, — говорит кочевник и медленно поднимает глаза, умоляя отнестись к сказанному со всей серьёзностью. Рики думал, что всё утеряно, и у него не осталось ничего своего, за что можно бороться. — Я понимаю тебя лучше кого-либо ещё, потому что весь мой народ до последнего человека погиб, как и твой. — А уверен ли, что весь? — Чонвону-то, который не в состоянии подавить обиды в голосе, ведь своим мечом Рики перерезал кучу ни в чем невиновных матийцев, есть, с чем сравнить. Потому что даже те островитяне, которые выжили — спрыгнули со скалы, и их было необязательно видеть всех до единого, чтобы знать, что никого не осталось; ни души. Но были ли такими же кочевники, о которых Рики рассказывает Вону в подробностях следом? — Разумеется. — И ты видел их мёртвыми? — Я не видел всех смертей лично, но точно знаю, что анаханцы бы ничего за собой не оставили. Нишимура помнит, как Конон тащили за волосы, чтобы, скорее всего, обезглавить. Помнит, как краем глаза видел её тело в луже крови, а дальше уже не рассматривал — верил, что если взглянет, то уже никогда не забудет. Закрывал глаза Мисоре, которую заставил притвориться мальчиком, чтобы она не кричала по-женски высоко от страха при виде мёртвых тел своих родных людей. — Но что, если ещё в тот день кто-то выжил? — размышляет вслух Чонвон, просто если вдруг. — Если кому-то из них удалось спрятаться? Раб задаёт эти вопросы с интонацией уверенности, как будто контролирует весь их диалог, когда, на самом деле, прекрасно знает, что: — Это невозможно. И откуда Чонвону было знать? Кочевник считал, что это всё мечты, но. Отныне всё иначе. На протяжении столь долгого времени Нишимура понятия не имел, сколько все эти годы в его жизни было смысла — она никогда не была бесполезной. Ни единого дня, ни единой секунды. Если каждый день его страданий до сих пор был прожит затем, чтобы привести его сюда, к этой развилке — он ни о чём не жалеет. Встреча с Чонвоном и возвращение себе того, о чём не мечтал. Тот факт, что он спас этого мальчишку лишь единожды, а Вон отплатил ему тем, что никогда не сравнится с жалкой флягой воды: сделал так, чтобы Рики, несмотря на медведя и прочие непроходимые препятствия, смог добраться до Анахана в столь ответственный момент. Если бы не Вон, он бы не рассорился с Аном и не попал в пустыню, не встретил бы сестру… И не смог бы узнать, что всё это время его жизнь была разрушена не целиком, и ещё осталось, что отстраивать и к чему стремиться. Никогда кочевник не был так счастлив и обнадёжен, как сейчас. Для полной картины не хватает только жреца в своих руках и захваченных в честь него стран, но Рики как никогда готов действовать. — Как ты и пожелала, я сделаю всё возможное для нашего народа и его процветания, а ты… — он крепче сжимает ладони сестры. — Если я не вернусь с войны… Во чтоб это ни стало, отыщи Ян Чонвона. Он точно выживет и станет замечательным королём вместо меня. Он умный, смелый, умеет думать на холодную голову даже гораздо лучше всех нас — он возведет любую страну на высший уровень. Обещай мне. Я завещаю своё место ему, если меня не станет. Это моё единственное желание. Никто не позаботится о своих людях лучше, чем Вон. Рики расхваливает и просит за Чонвона у сестры, которая, как считает, никогда его не видела и не узнает по описанию, но, самом деле… Они с Чонвоном уже встречались, когда он попал в их племя раненным самозванцем и здорово потрепал нервы своим побегом. Снаружи она, закрывая за собой завязь палатки, здоровается с в миг подоспевшими подопечными, спеша больше не мешкать и отдать важнейший приказ, покуда подобное попаданчество случается на их памяти впервые: — Я думаю, что это ёнинец. Мы могли перепутать его на поле боя и забрать с собой, но, что кажется мне очевидным — он и сам этого хотел. — Хотите сказать, что он обманул нас? — Скорее всего. — Что будем делать с ним? Убьём? — буднично спрашивает воин, и тембр его голоса никак не меняется. Все были готовы к тому, что упавшего от бессилия мальчишку, скорее всего, придётся добить, когда он проснётся. Просто старшина зачем-то решила, что хочет услышать его мнение, дать право голоса и шанс оправдаться. Как будто ожидала, что он заговорит на их языке, но этого не произошло. Однако смерть Чонвону в ближайшее время всё-таки не светит. — Убить мы всегда успеем, как и пожалеть о содеянном. — Интуиция что-то снова вам подсказывает? — с сомнением косится в сторону палатки с раненным Чонвоном мужчина. — Говорит, что нам не стоит спешить, — кивает женщина, звуча убедительно. И в этом Конон оказалась права, ведь интуиция подсказала ей не только залатать раны, но и сохранить жизнь юноше, в которого намертво влюбился её младший брат. — Я…— растерянно бегает по лицу Рики взглядом девушка. — Обещаю. Обещаю, что заберу твоего Чонвона, если ты вдруг не сделаешь этого первее.

сейчас.

Всё это происходило, пока Сону решали насильно выдать замуж, а Чонвон пытался выжить за решёткой, спрятавшись от всего мира. И прямо сейчас, проделав столь долгий путь, возглавляющий революцию всего Двуречья Рики ставит во главе не цель надеть на себя звание короля — а уместить в свои руки нечто гораздо важнее короны. Наконец он лучезарно улыбается Чонвону, пока держит его хрупкое тело в своих руках, чувствуя на себе его удивлённый взгляд как высшую награду из возможных. Как же ещё удивить это злобное матийское чудо? — Я пришёл за тобой, Чонвон-а, — гордо произносит Нишимура, при взгляде снизу вверх любуясь пыльными скулами своего Чонвона, — но теперь придётся ещё и подмять под себя Ёнин. Ты же ещё не передумал, правда?