ventosae molae

— Кто посмел? За то относительно короткое время, что он пролежал мёртвым, успело столько всего случиться: Вона посадили в тюрьму, командующий Ёнина вернулся с острова живым, а Ким Сону… Выдают замуж за короля. Сонхун ничего не знает, потому что, когда засыпал одним из тысячи павшим в поле воином, Ким всё ещё принадлежал ему, и, как Пак был уверен, ждал только его. Увы, случившееся даже близко не выбор Сону, как уверяет себя Ана, а в настоящих условиях каждый час равен золотой монете — всё меняется со свистом стрел. Следует торопиться. Однако его полный невинной неосознанности вопрос забавляет. Чонвон единственный, кто может всё прояснить, и он многозначительно улыбается от удовольствия, потому что врать больше никому не намерен. Та правда, которая существует сейчас, уже достаточно болезненна — если это можно назвать местью, а не помощью, то, что ж, Сонхуна стоило воскресить хотя бы ради этого. Чтобы собственными глазами он видел, как кто-то забирает у него самое дорогое. Да ещё и настолько жестоко. — Ли Хисын, — коротко отвечает Ян. — А ты разве не знал, что у него особенное отношение к лекарю? Не на это ли ты рассчитывал, когда пытался защитить Кима отправкой в Ёнин? — всё-то Чонвон ведает. — Он, знаешь ли, закрепился в жизни Сону пораньше тебя. Радость по поводу воскрешения и открывающихся возможностей для совместного будущего с маленькой лисичкой стекает с лица анаханца, как плавящийся воск под огнём. Давно погасшие церковные свечи, стоявшие в заброшенной святыне, где под благословение Шима двое влюблённых сыграли скромную свадьбу — будут плакать вместе с ними. — Сону… — молвит Ана с толикой надежды и неверия, — заставили?.. Или он сам на это пошёл, пытаясь спастись? Но Сонхун никогда не поверит в такую чушь. Что бы ни происходило… Пак знает о главном. Сону бы предал кого угодно, но не его. — Как знать, — с сомнением качает головой Вон, хотя в его тоне сквозят намёки на издёвку. — Он… Он не мог… — пытается смириться с этой правдой Пак, ибо на этот раз матийцу незачем лгать; с расстояния слышно, как скрипят сухожилия, как надламываются кости — вот, с какой силой Пак сжимает ладони в кулаки. — По своей воле… Он бы мог уничтожить весь мир, но, если действительно хочет вернуть своего супруга — вместо того, чтобы оборачивать гнев в чьи-то смерти, лучше ему сосредоточиться на поиске Сону. — Я слышал о том, что Ли Хисын провёл всевозможные ритуалы для местных духов, — вдаётся в подробности Вон, чтобы по максимуму надавить на живое и хоть так ответить обидчику, которого он не смог убить и не станет пытаться вновь; пусть уж всё отпустит этому чёртовому анаханцу. Умер один раз — и хватит. При жизни ему всё равно будет больнее. — Казнил невиновных, казнил виновных, приносил множество кровавых бокалов из крови девственниц, распутниц, налил полные крови немых и говорящих, — уверенно тараторит Вон, подытоживая шокирующие события и внимательно наблюдая за тем, какой тенью они отпечатываются на лице Ана. — Он сделал всё, что мог. И сейчас остался всего один, самый крупный ритуал для их задобрения. Вулканический. Нет. Нет-нет-нет. — Вулканический ритуал? — Пак сильно хмурится, не понимая, что это значит и к чему Чонвон клонит, в Анахане же подобного и близко нет. К тому же, для только что воскрешенного полководца, который мирно проспал все события в своем временном гробу — всё кажется слишком: заснул в одной реальности, проснулся уже в совсем другой, тогда как для их времени даже один день может принести огромные перемены. — Для задобрения вулкана? Ведь проблема заключается не только в насильственном вступлении в брак с королём, но и в… — Ага, — как ни в чем ни бывало кивает Чонвон, словно не говорит о чём-то по-настоящему жутком, вот и Ана понимает не сразу, что: — Дело в том, что он вступает в брак с Ким Сону лишь затем, чтобы провести с ним первую брачную ночь и, пометив своим, живым сбросить в вулкан. «Теперь, когда мы вместе, Соль, никто больше не сделает тебе больно. Я, командующий Анахана, буду защищать тебя до конца, слышишь? Никто не посмеет тебя обидеть» Все эти обещания прокатываются перед глазами, как лавина из снега, и сбивают на своём пути всё. Ана ужасался прошлому Сону и корил себя за то, что тогда его не было рядом, чтобы защитить маленькую лисичку, но позднее был уверен — всё будет в порядке, раз они вместе. А теперь узнаёт, что не просто ничего не закончилось, а нашлись люди, которые посмели творить что-то такое? Если щёку его Соля обожжёт хотя бы одна слеза, если с его головы упадёт хотя бы один волос… Сонхун не представляет, во что превратит эту чертову страну — пороховая бочка, на которой жители Эсэ сидели столько лет, на всём фоне окажется мелочью. Пак делает ровно один надрывный вдох, пытаясь привести в порядок свои мысли, но спрятанная за намокшей в поту челкой венка на лбу вот-вот лопнет, а выдоха вслед за ним так и не следует. Полководец уже сильно опоздал, но остаётся благодарить Небеса за то, что его воскресили хотя бы в день церемонии, а не после, когда бы уже было слишком поздно — пока Сону жив в принципе не бывает поздно, но Ана не может допустить, чтобы его супруг пострадал. Его хрупкое тело и нежное сердце… От одной только мысли, что его пытались обидеть за время, что Пак не присутствовал здесь, чтобы его защитить — скручивает все тело, как будто оно становится игольницей. И Чонвон с полным удовольствием добавляет всё новые иголки одну за другой. Потому что он прав как минимум в одном: когда отправлял Сону в Ёнин, как понимал, к Хисыну, Сонхун совсем не рассчитывал, что всё будет так. «— Отправьте его оттуда, откуда забрали. Полководец идёт на крайние меры лишь затем, чтобы уберечь Кима. Он не знает, что прямо сейчас творится в эсэйском дворце, а потому наивно как для своего стойкого характера, надеется на то, что за время его отсутствия в кимовой жизни судьба будет благосклонна и поможет Солю оставаться в порядке в логове ёнинского короля. Странно об этом говорить, но, пока вокруг ураган, для Сону Хисын наименьшее зло из возможных, а всё познаётся в сравнении. Особенно на фоне того, что затевается в асэйской столице, где самые разные чины готовы бороться за власть и начало войны, не оставляя от слабых (да и от сильных тоже) и мокрого места. Пока Ёнин ждёт захватническая война, Анахан тоже ожидает внутренняя мясорубка — гражданская, и защититься там точно не получится, так что лучше держать самое дорогое оттуда подальше». На тот момент Ёнин казался наиболее безопасным вариантом для Сону, но не знал же Сонхун, что всё обернётся так… Хотел бы Ана вернуться в прошлое и дать себе хорошо отрезвляющего леща. Если бы он только знал, на что обрекал младшго, пытаясь ему помочь… Тогда как всё это время безопасно Киму было лишь рядом с ним. Чонвон только слышит едва ли разборчивый хрип, видит расширившиеся зрачки анаханца и какое-то жуткое стенание на их дне. Оно выглядит так, словно до Пака в миг докатывается осознание — последствия его якобы благого решения привели к настоящей катастрофе, которую до сих пор сложно себе представить. Сонхун сделал это, потому что любил. Сону умрет в мучениях из-за того, что его впервые в жизни полюбили… Глаза у полководца на мокром месте, а что-то в глубине души — сломано в бескостную массу, в стеклянную пыль. И она режет, режет, безжалостно режет по живому…. Пак ни разу не спрашивает у Чонвона, почему Ким не может использовать свою силу, чтобы защититься от Хисына и его людей. Мог бы и поинтересоваться, в чём дело, но Ана молчит. — Всё это, конечно, понятно, — отвлекается от темы Вон, — но Ким не выглядел так, будто сильно сопротивлялся решению короля, — и специально наблюдает за реакцией полководца, когда произносит то, о чём мог бы и умолчать: — Знал ли ты, что он был раньше в него влюблён? Наверное, именно поэтому он не может защитить себя — сила не работает на тех, к кому неравнодушен, — хихикает мальчишка. — Иронично, не так ли? Но ты так-то не единственный с этим «иммунитетом». Весь дворец всегда об этом жужжал, называя лекаря несостоявшимся любовником короля Ли, но наконец его время пришло. Хотя бы на один раз, но давняя мечта твоего Сону исполнится, — игриво принаклоняет голову Вон, наслаждаясь видом того, как на дне зрачков командующего рушатся Вселенные. — И король Ли наконец-то ответит ему на языке тела-… Лицо Сонхуна мрачнеет, но вовсе не в обиде на Сону. Для него просто… Так быть не может. — Нет, — тихо молвит, — сила не работает не потому, что Сону его любит. — Потому, — в наглую спорит Чонвон. — Это неправда, — отнекивается Пак. — С чего ты вообще взял, что он тебя до сих пор… — Можешь даже не начинать, — косится на него Сонхун, резко придя в себя. — Я могу быть не уверен ни в чем, но в нём… — Поспеши-поспеши, — мальчишка наблюдает за тем, как Пак огибает его с новыми силами, скидывая с себя белое покрывало целиком; теперь он не мертвец и имеет право от него избавиться. — Правда я не думаю, что ты успеешь, — приговаривает Вон ему вслед. — Не попробуешь — не узнаешь, кого из вас двоих он любил на самом деле. Вдруг всё-таки тебя? — вздыхает Ян, говоря не обращающему на него внимания воину под руку. — Но это больше не будет иметь такого большого значения, потому что они, скорее всего, уже поженились. Или же женятся прямо сейчас. Тут каждая секунда на счету, знаешь ли, а ты тратишь драгоценное время на эти глупые споры. — Где он сейчас?! — Сам ищи, — качает головой Ян, — я понятия не имею. Сонхун, уже успевший добраться до порога, чтобы рвануть на поиски своего Кима, мог бы уйти молча, но он медленно разворачивается через правое плечо, заявляя: — Сону — всё ещё мой супруг. Так что… При всём моём уважении, дорогой жрец, тебе лучше следить за языком. — Как самоуверенно, — улыбается Вон чужой наивности. — Делай как знаешь, но не забудь спросить, что обо всём это думает сам лекарь. Сонхун ищет хотя бы какой-то намёк на оружие в округе, но свой меч он, похоже, оставил на том самом поле, а вместе с ним и кусок зелёной фенечки. Но оберег частично выполнил свою роль, ибо именно он вернул тело Пака Сону, и именно благодаря этому стечению обстоятельств его всё-таки смогли воскресить. Раз никакого оружия в месте, где хранят трупы, нет, то придётся придумывать что-то прямо по пути к Солю — притвориться гостем на свадьбе или сбить пару охранников, чтобы воспользоваться их мечами и доспехами. Учитывая, что Ана совершенно один, действовать напропалую нельзя — в одиночку ему не справиться со всем тем количеством охраны, что окружает короля. Стоит поступить мудрее, и. Выкрасть Сону тихо, как сделал это в прошлом. — Ты пойдёшь со мной? — оборачивается Пак последний раз, чтобы взглянуть на Вона и хотя бы примерно попытаться понять, что у него на уме. Вот только это так и остаётся загадкой, когда он медленно крутит головой, отвечая: — Я должен оставаться здесь. Сонхун мог бы уйти молча, но наконец-то понимает, что всё это время не давало ему сдвинуться с места. — Тогда назови мне своё полное имя, — имя Чонвона — то, что хотелось бы знать. — Зачем? — Нужно. Матиец мог бы ограничиться родным «Вон», но. Из-за этого ублюдка Пак Сона теперь сам воспринимает себя не иначе, как: — Ян Чонвон. Сонхун, для которого, как и для любого анаханца, важны имена и вложенное в них значение, с благодарностью кивает, и. — Просто помни, что я так и останусь твоим должником, — молвит Пак напоследок. — Хочу запомнить имя того, кому обязан. Нет времени пререкаться и выяснять, в чём заключается истинная цель последнего выжившего матийца и почему он не хочет спасаться вместе с остальными, навсегда покидая Ёнин, порабощенный королём-тираном, но на то его воля. Сонхун заберет Сону, а остальные пусть сами вершат свои судьбы: он не может вмешиваться, а потому уходит один, принимая вонов ответ, а Чонвон, проводив взглядом его силуэт ровно до момента, пока он не исчезает за поворотом на ведущую вверх лестницу, разворачивается сам. И ковыляет обратно, в противоположную выходу сторону — в тюрьму, из которой вышел, чтобы закрыть за собой решётку до самого щелчка, и навсегда выкинуть ключи. Железка ударяется о такое же металлическое покрытие, и Вон швыряет связку отмычек в самую дальнюю стену, так, чтобы достать не получилось, даже если вдруг передумает заканчивать свою жизнь здесь. — Если успеешь и увидишь его в новом статусе, — молвит Ян, падая на земь и раздражённо ударяясь спиной об стену, — сердце расколется с большим надрывом. Так что желаю успеть, командующий, — улыбается он своим мыслям, когда ключи прощально блестят, выброшенными закатываясь на противоположную сторону коридора. В это же время, на верхних этажах ёнинского дворца, как и предупреждал Чонвон, Ким стоит рядом с Хисыном, а на его руке королевским блеском торопится сиять уже совсем другое кольцо. Организующий свадьбу ответственный держит шёлковый красный коврик, в центре которого сверкают подготовленные заранее обручальные кольца — короля и его избранника, вставшего на место первой императрицы. Остановившемуся в конце позолоченного ковра Киму едва ли удаётся дышать, и он изо всех сил старается не смотреть на то, как Хисын тянется к кольцу, которое предназначено для его уцелевшего пальца. Но король стоит прямо напротив, и бежать Сону некуда. Пускай и видит через полупрозрачную ткань не всё, мальчик на всякий случай отводит глаза, молясь, что Ли не станет выдерживать все традиции и целовать его после обьявления об успешном заключении брака. Но вот, к этому моменту мальчишка, к сожалению, так и не успевает заболеть глухотой, ибо слышит то, чего столь сильно боялся: — Согласны ли, Ваше Величество Король Ёнина, сделать придворного лекаря, Ким Сону, своей милой душой? Ему кажется, что это просто страшный сон, перебивший все кошмары, которые когда-либо снились и случались в его жизни. Так страшно Сону не было даже когда его впервые доставили в бордель Гю, даже когда сжигали на площади, даже когда… Ох. Ким закусывает губу в кровь, когда Ли нащупывает его руку, отрывая ту от обшива алого платья, и пока ещё не сильно грубо тянет к себе за запястье, чтобы надеть кольцо. Конечно же, Хисын не откажется, даже если не ровно дышит к другому — не на что здесь надеяться. — Согласнен. — А вы, Ким Сону, согласны ли… Больно. Больно. Больно. Сону не может сказать этого, но, держащий его за руку, Хисын сжимает со всей силой. А затем всё-таки надевает кольцо. Дальше всё как в тумане, и Сону не помнит, каким образом точно такое же кольцо оказывается на безымянном у Хисына, однако на него, похоже, надавили, чтобы он сделал то же самое и принял короля, дрожащим голоском, едва ли держащим за давно пробитой платиной все накопившиеся слёзы, ответил: — Согласен. А что ему ещё остаётся? Сонхуна больше нет в живых, а учитывая, что за столько времени он так к нему и не пришёл — у Чонвона не получилось во второй раз. Все попытки, сколько бы ни стоили, оказались провальными. Однако даже с этим знанием пережить это видится невозможным. Сону крепко-крепко жмуристя, как будто его вот-вот собьют с ног ударом — чувствуя, как над ним поднимают фату. — Я провозглашаю вас милой душой императора, — говорит святой, проводящий обряд, и зал заливается поздравительным свистом и аплодисментами. Может, Джэюн и не пришёл на на него посмотреть, как о том мечтал король, но зато многие другие приближённые присутствуют здесь в момент, когда всё происходит. Пак Сон — один из них. Разодетый не в праздничный наряд, а в привычную военную форму, он подавил дух протеста и всё-таки пришёл на свадьбу к Хисыну — с той самой перевязанной рукой, которую на шее поддерживает раздражающе терпкий бинт. И, вопреки привычке стоять к Ли ближе всего, Пак занимает место подле военных старшин, оставаясь в тени. Его взгляд поникший и опустошённый — и здесь не надо долго угадывать, чтобы понять, почему. Сон пусть и не из самых эмпатичных людей, игнорировать чьё-то состояние, когда оно столь яркое и пропитывает собой воздух, практически невозможно. Он видит, как Сону тошнит при каждой мысли о предстоящем — от страха и неприятных волн, которые расходятся по всему телу. Мальчишку трясёт: не от той идеи, что ему придётся утонуть в лаве, а от представлений о том, что будет между сейчас и потом. Тело всё чувствует заранее, а потому пытается избежать худшего всеми силами, заранее не желая приближаться к тому, кто над ним надругается, но на деле Ким не может сделать ровно ничего. У него предательски кружится голова, настолько сильно, что он сбивается с ровной линии усыпанного розовыми лепестками цветов, красного ковра, по которой должен идти, но чьи-то крепкие руки возвращают его к равновесию. И, единожды схватив, продолжают держать до конца. Сопровождающий хрупкого и ставшего совсем слабым от голодания и недосыпа мальчишку, командующий Сон не даёт ему упасть, заранее поняв, что происходит что-то не то — придерживает ладонью и страхует, чтобы Ким не ушибся раньше времени, а всё прошло в соответствии с правилами. Ничего не должно нарушить сегодняшнюю церемонию, и, как бы командующему не было жалко Кима… Такова его судьба. Но судьба судьбой, а простое человеческое сочувствие ещё никто не отменял. Сон прекрасно помнит, как сюда его вёл, и, только услышавший о том, что брак официально становится узаконенным, скрытый за макушками чиновников уходит прочь из зала, где продолжится дальнейший пир. Впервые за время своей жизни выберет не вино и развлечения, а какой-нибудь темный угол в воинской части. На этот раз не хочется праздновать чужое горе, поэтому Сон отвлечет себя какой-нибудь другой работой вроде проверки разведывательных постов, стараясь не думать о сумасшествии Хисына, а король пусть делает, что хочет, раз уж принял решение, от которого невозможно отговорить. Пак не устал пытаться, но дело в том, что простреленная рука была предупреждением, а следующая попытка уже будет стоить ему жизни. Свою класть за целостность какого-то мальчишки, который не Чонвон, он не намерен. Сон не способен помочь ничем, кроме поддержки, которая выглядит смешно в складывающихся обстоятельствах. Но он мог бы отдать Киму кое-что перед тем, как тот пойдёт на вулкан — чтобы смелости и покоя ему предавала хотя бы одна маленькая жалкая вещь, которой его лишили. Вопреки тому, что смирился с поступками короля и больше не думал им перечить, в кармане Чонсона остаётся подобранное из-под комода, чужое обручальное кольцо. Выходит, всё же смирился не до конца. «Кольцо, слетев с отрубленных пальцев, так и останется лежать закатившимся под дворцовую мебель» Или, всё-таки, не останется? После сцены жестокости слуги вытирали кровь с королевских полов, а Пак, молчавший во время страданий лекаря до тех самых пор, пока того не увели… Попросил слуг отдать ему то, что было когда-то нанизано на отрубленном безымянном. Но, вопреки благому намерению, вернуть кольцо Киму он так и не успеет. На несколько этажей ниже Чонвон возвращается за решётку, успевая опередить вышедший за приговорёнными к казни рабами конвой. Он выходил совсем ненадолго, чтобы выполнить просьбу Сону, и вернуться обратно, но не спастись. Теперь же успевает закрыть её и прокрутить защёлку, изогнув протянутую сквозь прутья руку. И, только плюхнувшись на пол, к стене, успевает делать вид, что спит — как со стороны выхода доносится грохот, оповещающий о том, что пришёл его черёд. Стражники мерзко водят оружием по поручням, заставляя Вона поёжиться от неприятного звука, но всё равно упёрто продолжить делать вид, что спит. Пусть ещё помаятся, пока его разбудят. А Сонхуну… Не то чтобы Вон желал ему удачи, но, раз уже отправил от себя — пусть он обязательно успеет к своему мальчишке. Слишком уж жалобным был его взгляд. Не успевший дойти до выхода из дворца командующий напрягается, когда к нему на всех парах подбегает подопечный. — Скоро, кажется…— твердит он, запыхавшись, — на площади пройдёт последняя казнь. Вашего слуги, за которым вы просили присматривать, больше нет в темнице. — Что? Так быстро? Сон надеялся, что у него будет время ещё хотя бы до заката, но охрана явно сильно спешила уложиться в сроки, а потому они увезли Чонвона сразу же, как смогли. — Я ни в чем не уверен, командующий, но… Темница дворца полностью пуста! Я думаю, если ещё не поздно, вы сумеете найти его в среднем городе. Они покинули территорию верхнего не так давно. Ладони крепко сжимаются в кулаки. И Сон больше не может задавать вопросов — он тут же срывается с места, не обращая внимания на то, что кольцо, которое он собирался отдать Сону напоследок, догнав его в комнате отдыха, как бы тот вышел из зала бракосочетания, выпадает из кармана. Оно так и остаётся блестеть на кроваво-красных коврах. Пытавшийся пройти по этому этажу незамеченным, испугавшийся звуков Хан наблюдает за перемещением охраны из-за колонны, притаившись: продолжает следить по коридорам за Минхо, выискивая его среди воинов, чтобы вернуть. Но вот так вовремя натыкается ещё и на Сона, услышав его столь размытый разговор с подчиненным. Но для Хана это только на руку, потому как командующий уже, казалось бы, забыл, что искал его — удача улыбается лекарю самой чистой оскалкой, ведь, раз командующий уходит с территории дворца в средний город, значит нужно действовать сейчас. Но не успевает Хан сорваться с места и побежать за вещами, как слышит, как друг к другу подходят ещё два стражника. — Там, — нервно крутит головой солдат, оглядываясь по сторонам, но поняв, что никого кроме них здесь нет, всё-таки говорит: — Снаружи происходит что-то странное. Где командующий? Что это всё значит? — Он… Только что ушёл. — Нужно догнать и всё ему передать! — Ты можешь объяснить, что произошло? — Дело в том, что там… Хан сосредотачивается на голосах, становящихся всё тише, потому как солдаты, по всей видимости, передают что-то секретное — и с каждым новым словом о подробностях его взгляд тяжелеет. Если бы прямо сейчас он держал что-то в руках — оно бы выпало и привлекло к нему многовато внимания. Чонсон же действует молниеносно, ныне не думая ни о чем кроме того, что должен успеть: он уходит в средний город, где будет проходить казнь, так и не узнав той важной информации, что ему должны были донести воины с наружных постов. Иронично это признавать, но вот в тронном зале в настоящий момент оба супруга думают не о проблемах, которые разворачиваются снаружи, но и совсем не друг о друге. Весь мир за пределами этого места, казалось бы, прекращает существовать, и это далеко не к лучшему, потому что, когда они выйдут наружу… Поймут, что всегда может стать хуже. Ну а пока, считающий, что трагедия достигла своего апогея, Сону оглядывается на свою первую и, как считает, настоящую свадьбу, моля Небеса закрыть ему глаза и, когда вновь их откроет, оказаться в объятиях своего истинного вместо короля. А Хисын… Хисын, казалось бы, смотрит на Сону, тогда как, на самом деле — сквозь. Периферийным зрением и постоянными оглядками то и дело ищет Джэюна в толпе. Но его нигде нет. Значит, всё-таки не пришёл. Хисын старается не думать о том, что на первой (и, увы, не последней) свадьбе в его жизни не присутствует священника, которого он больше всего хотел видеть — ни то как успокоение, ни то как напоминание о том, чего он желал на самом деле — так и не появилось. Где сейчас Шим и о чём думает он? Не пропустил ли церемонию намеренно, хотя был приглашён на неё в первые ряды? Побоялся ли смотреть в глаза Хисыну? Ли не смог бы передумать, потому как изначально не чувствует происходящее только своим выбором — скорее обязанностью. Но если какое-то время он полагал, что присутствие священника сделает вещи ещё сложнее, то теперь понимает: не видеть его, пока произносит клятву другому человеку, страшнее. А Сону… Ужасно об этом говорить, но, пока на мальчика смотрит столько людей, восхищаясь его красотой, сам Ким, чья вторая рука скрыта за кровавым шёлком и перебинтована до скрипа на коже — думает лишь о том, что Ли следовало отрубить ему все пальцы целиком. Чтобы не осталось ни одного, на который можно было бы надеть что-то новое. Однако поздно биться крыльями в этой клетке — теперь она не золотая и не приоткрытая, как это было когда-то, когда он страдал в праздности. На её месте прочно запаянная решётками тюрьма, а у Кима и крыльев-то больше нет — лишь рваные раны на их старом месте. Теперь он официально милая душа кого-то другого, и сам же себе не принадлежит. Знай Сону с десяток июней назад о том, чем всё закончится, довершил бы задуманное и, крепко обхватив ту острую заколку, пырнул бы короля ещё в борделе, когда тот пришёл его забирать. Но, увы, в его взгляде тогда ошибочно разглядел спасение. Глупый, наивный или же просто отчаявшийся. Хисын берёт Кима за руку под поздравления толпы, и изображает из себя влюблённого, однако. Король не целует свою первую «императрицу», потому что верит, что где-то здесь, может, всё-таки есть священник, пускай он не стоит на первых рядах и не показывается — что он сдержал обещание, которое даже не давал, и пришёл посмотреть на то, как мужчина, который был в него с головой, идёт под венец с другим; с тем, кого даже не любит. На его глазах Ли не смог бы сомкнуть губы с другим человеком. Желал-то он совсем другие. Однако Джэюна здесь действительно нет, и все эти тления сердца не имеют никакого значения. Ли то и дело крутит головой, но не от нервов, а в поисках знакомого лица святого, выискивая то среди толпы, но так и не находит, а потому, сделав очередной круг, возвращает глаза на Кима. Сону же игнорирует его попытки вежливо взаимодействовать на публику, как будто это не он отрубил мальчику пальцы, и смотрит точно перед собой нечитаемым взглядом, из последних сил сдерживая бьющую в нос и глаза горечь. «Сонхун, Сонхун»… — единственное, о чём он может думать, пытаясь всё это пережить. Ким и представить себе не может, что тот, кого он так отчаянно зовёт в немоте, не надеясь докричаться — находится где-то совсем близко и старательно его ищет. Они тянутся друг к другу между этими этажами так, словно разделены тысячью световых лет, и любой неправильный поворот приведёт в тупик. Права на ошибку нет, а Ана не может допустить худшего, и, пусть на потолке не видно звёзд — он обращается именно к ним, дневным, чтобы указали путь. Молит всех предков, которых успел застать и нет, всех, кто когда-либо благосклонно относился к нему, обращается к легендам Анахана, чтобы хотя бы один единственный раз они помогли кому-то ещё. Сонхун бежит по запутанным переплетениям коридоров изо всех сил, стараясь отогнать мысли о том, какие же они всё-таки бесконечные. Волосы путаются от потока сильного ветра, но, в отличие от Соля, он не видит ни одного мотылька, который мог бы стать причиной сквозняка. Наталкивается на одного стражника за другим, и, ставя на кон всё, бросается на нападающих с голыми руками. В потасовке Паку, чьё тело на волне силы жизни только-только вернуло себе безупречный вид, здорово достаётся, но даже в попытке увернуться от очередного удара и вдоволь извалявшись на пыльных кроваво-красных коврах… Поблизости он видит что-то блестящее. Хисын в тронном зале тем временем хватает Сону за рукав, чтобы вывести его не через главный вход, а через запасной — использовать его, пока гости будут заняты пиршеством, имеет право только король со своим избранником. Ох, точно. Отныне законным супругом. Сонхун кривит лицо, чувствуя, как возникает новая рана, порезавшая украденную на нижних этажах белую рубаху, но она далеко не такая глубокая, как та, от которой наступила его первая смерть. Да и плевать на это становится, когда, увернувшись от меча очередного стражника анаханец понимает, что этот увлёкший его взор блеск на ковре — не пылинка и не галлюцинация. Чуть медля вместо того, чтобы сразу подняться после удара, он застывает над украшением, и, протянув к нему дрожащую руку, в миг узнаёт. — Сону… — срывается с губ в полушепоте, и на мужчины уже летит новое лезвие. Командующий находит кольцо своего Сону где-то в коридорах, не зная, из чьего кармана то выпало на самом деле. Но верит: раз уж оно лежит здесь, значит это, должно быть, Ким верил в его возвращение до последнего и всюду оставлял за собой следы, чтобы супруг смог его найти. Значит он на правильном пути и, если поднажмёт, доберётся до Соля. Пак прикусывает губу, борясь с неприятным ощущением нетерпения, гнева и щипания в носу — смешивается так много всего, но он должен быть сильнее и холоднее каждой из своих эмоций. Раз уж так сильно хочет спасти Соля. Ана поднимает украшение, и, до скрипа в костяшках сжав его в кулаке, молвит самому себе под нос, когда к нему подступают всё новые стражники: — Всё будет хорошо, Соль-а, — твёрдо проговаривает он, — подожди ещё совсем немного… Я иду к тебе. Сонхун безумно жалеет, что отправил Сону к Хисыну перед своим отъездом на Матэ. Признает, что это было ошибкой, но и правильного ответа здесь не было изначально: они были обречены в любом случае, ведь оставлять его в Анахане, где прямо сейчас, как он и предполагал, творится Ад на земле в виде политического переворота и гражданской войны — оказалось бы ещё более худшей идеей, и деться было некуда. Пак хотел как лучше, а получилось хуже, чем себе можно было представить. Но пока у полководца по-прежнему есть шанс его спасти… — Нападайте, — молвит анаханец с нечитаемым выражением лица, и вновь бросается в бой, чтобы суметь пройти на охраняемые этажи — всё выше и выше. На этот раз в ёнинском дворце слишком хорошая охрана. Он полон надежды, не зная, что свадьба заканчивается, и молодожёнов, как и ожидалось, оставляют наедине, а приглашённые пьют за успех ритуала. И пока Сону тихо трясётся от страха, Хисын продолжает гадать: пришёл Шим, или, всё-таки, нет. И если его не было в тронном зале — где он сейчас? Если бы Джэюн примчался сюда на всех парах и попросил Ли не совершать глупостей… Опомнился бы Хисын ради него одного? Отменил бы обряд и издевательства?

***

Слыша скрип проворачивающейся замочной скважины Вон, почти задремав, поднимает голову и щурится от куда более яркого факела, который один из стражников держит в руках. — Время пришло, — заявляет мужчина, чем заставляет мальчишку подняться. Да, глупо было полагать, что решение притвориться спящим ему как-то поможет, но за эти жалкие минуты в тишине он действительно почти уснул. На выходе из темницы Вон сильно щурится, практически не способный открыть глаза оттого, что смотреть на дневной свет стало чем-то непривычным, но долго страдать не приходится, ибо на него почти сразу же накидывают чёрный мешок, после чего грубо подталкивают в спину, заставляя преодолевать маршрут до самой телеги для заключённых. От слова не мелочатся совсем. Мальчишку обматывают дополнительные вересками и заставляют усесться в пустую телегу, (хотя вернее будет сказать швыряют туда без предупреждения, легко подняв над землёй), ибо он остался последним живым заключенным, с которым нужно как можно скорее покончить. Связанным по рукам его отвозят за пределы стен верхнего города. Теперь тюрьмы пусты, а раз до заката ещё пару часов — столько же Вону осталось времени жить. Он едет в наполовину разваливающейся телеге, напоминающей ту, в которой когда-то пробрался за территорию стен, молча, так и не произвев попыток хотя бы усесться — просто лежит на дне без сил; как брошенная хозяйкой тряпичная кукла. Здесь даже разделить последний диалог не с кем, что довольно обидно, учитывая, что остальных висельников увозили по двое и по трое, а потому хотя бы за время, что занимал слепой путь в средний город, они могли поделиться друг с другом переживаниям и словами о последних мечтах, которым так и не было суждено сбыться. Поговорить с кем-то живым, кто бы понял ситуацию, что ли. Но ничего страшного — что касается мечт, у Вона их всё равно нет. И этот путь, раз начал и преодолел в одиночку, закончит точно так же один. Человек одинок по своей сути, так что ничего страшного. Чонвону не привыкать. Правда верёвки отвратительно натирают его запястья, сомкнутые за спиной (зачем так перегибать палку непонятно, ибо он не проявлял никакого сопротивления и уж тем более попыток избежать своей участи), да и в целом ломит всё тело. Становится ещё хуже от того, что неровная дорога заставляет ударяться костями о дно телеги, когда та подскакивает на кочках и поросшей плющом брусчатке. Однако с минуты на минуту любая боль — что душевная, что физическая — прекратит иметь какое-либо значение. Когда Вона казнят, он вовсе перестанет чувствовать. Так что ещё немного потерпеть не так уж и страшно. Надо же, а ведь Вон даже не задумывался о том, какой обед был последним в его жизни, но разве сейчас это важно? Просто немного жаль, что так и не смог насладиться приземлёнными человеческими вещами в последний раз — распробовав и признав, что это точно больше не повторится. Тогда бы, наверное, вложил в тот прием пищи или последний сон побольше смысла, чем их было на деле; не каждый же день прощаешься с миром. Было бы не так обидно, прощайся с ним и всё остальные. Самая оживлённая площадь в центре среднего Эсэ — вот, где стоит деревянная сцена, и Чонвон окажется на ней главным действующим лицом. От нечего делать он даже отсчитывает количество ступенек, по которым его заставляют подняться вслепую, но уже наверху, вместо того, чтобы оставить на его голове мешок, зачем-то его резко стягивают, поражая зрачки куда более жгучим светом с площади. Вон накрепко жмурится и скукоживает лицо, чувствуя, что чуть ли не слепнет — а на Матэ солнце никогда не было таким невыносимым; красота Ёнина же оставляет ожоги, как и их главный символ — огонь. У него занимает ещё пару минут, чтобы принять день и открыть глаза, но когда зрачки привыкают к парадоксальному яркому для дня смерти свету, Вон понимает, какое количество людей будет смотреть на то, как ему сломают шею. Что ж, забавно, но, кажется, даже на коронации толпа у дворца была меньше. И давно мальчишка так знаменит? Вон слышит, как деревянные доски скрипят и прогибаются от тяжёлых шагов палача, который ходит вокруг да около, пока не останавливается совсем близко к нему. Жизни Чонвона лишит тучный ёнинец среднего возраста, для которого подобное, наверное, не в новой — а он даже не воин, не король и не полководец, не птица того полёта, на который целился амбициозный жрец, когда затачивал свои ножи мести. Даже как-то обидно, что это сделает обыкновенный палач — один из горожан, которым Ян страстно желал смерти. Недостаточно велик для того, чтобы отнять жизнь у живой легенды, последнего выжившего матийца, но после того, как сделает это — сам станет историей. Вон старается не навострять уши, но переговоры собравшихся на площади зевак сами лезут в голову, затекая, как застывающий пластилин, и смешиваются в одно месиво, звучащее как: «Неужели так выглядели матийцы?» «Такой маленький и хрупкий, как он мог выжить в войне» «Интересно, они все так выглядели?» Смотрят на него, как на заморскую безделушку, а не живого человека. Развлечение на день — наблюдение за тем, как до конца вымирает чей-то род и племя. Разве таким промышляли не анаханцы? У дворца всё-таки есть уши: как-то пошёл слух о том, что казнят именно островитянина, вот и собралось столько людей, чтобы проверить, а может ли это быть правдой. Но Вону уже плевать, что они там о нём думают и о чём переговариваются. Он умело игнорирует любое внимание в свою сторону. Палач же не теряет времени и тянется куда-то выше его головы, доставая с верхней перекладины крепкую верёвку — её направляет к Вону, чуть размотав. Мальчишка чувствует, как неприятно и навязчиво лоскуты щекочут кожу, когда верёвку перекидывают через его шею и затягивает покрепче. Его не заставляют становиться на специальное возвышение, а Чонвон и не пытается интересоваться, как пройдёт его собственное умерщвление — всего лишь делает выводы молча, опуская голову и видя небольшую расчёртку под ногами. Солнце падает на неё так, что не образуется никаких теней. Ох, сколько же людей здесь стояло до него? Вчера или ещё сотни лет назад. Выделенный тонкой линией квадрат выглядит сюрреалистично и как-то не по-настоящему, но именно он, скорее всего, провалится по команде, заставив его висеть в воздухе и тщетно мотылять ногами, не способными ни на что встать, чтобы хоть как-то облегчить хват удушья. Руки не смогут ни за что зацепиться и в итоге буду царапать собственную шею и… Эта деревянная сцена не такая уж и высокая, но, как бы Вон ни держался наплевательским молодцом, его испуганный рассудок рисует расстояние от деревянной стойки до плитки, на которой уровнем ниже стоят зеваки, как отвесную скалу, на которой ему суждено стать распятым. Может ему и кажется, что все говорят о Матэ, тогда как по сути из их уст выскакивает лишь о молодости подсудимого — о том, что жаль казнить кого-то, у кого вся жизнь должна была быть впереди. Здесь так высоко, прям как на скале, где стоял собственный храм, что Вона одолевают зрительные и слуховые галлюцинации. Интересно, каково это чувство, когда тебя вешают? Умирают же от сломанных позвонков в лучшем случае: Чонвону крупно повезёт, если сломаются сразу все, и ему не придётся ещё с десяток секунд брыкаться, цепляясь за сжимающую его хрупкую шею верёвку сорванными ногтями; и всё в жалких попытках выжить. Это будет ужасно абсурдно, учитывая, что к жизни он не уже давно не стремится, но его тело будет сопротивляться само по себе. Вону действительно хотелось бы, чтобы, раз уже происходит, всё случилось как можно быстрее и безболезненнее — чтобы он даже не понял. Но, увы, останавливаясь связанным по центру деревянной сцены и видя перед собой всю эту толпу, лица всех этих отвратительных ёнинцев, которых он до сих пор мечтает сжечь всех до единого и наблюдать за этим с земли, он уже понимает. Не увидит ничего, о чём мечтал — просто не доживёт до своего триумфа. Было положено столько жертв, столько нервов и бессонных ночей, но всё равно не получилось. Вот как, значит, бывает… Добивается своего не самый упорный и страстный. Не самый хитрый и ловкий. Не поцелованный божественным даром или несчастьем. Это всё… Просто чёртова рулетка. Игра в монетку, в которой ты подбрасываешь ту, с обеих сторон которой решка — ты только выбери правильно изначально. Не можешь? Что ж. Вон жалеет лишь о том, что не смог. Есть ли среди всех этих людей Чонсон? Увидит ли он его смерть? Если да, то Вон будет совсем немного больше доволен — знает, что тому не может не быть больно. Перед казнью палач зачитывает приговор на древнеёнинском, и, среди умолкшей толпы, пытающейся вслушаться в эти слова, Вону не приходится долго искать. Глаза сами как-то сталкиваются с теми, которые с него не сводили ни на секунду. Командующий Пак здесь и всё видит, не способный что-либо предпринять. Жаль, но ни падения Двуречья, ни страданий врагов он так и не смог увидеть — умрёт, да так и не узнает, чем закончились все его тяжёлые труды. Но взгляд Чонсона не даёт ему никакого покоя. Среди толпы, среди ненастий и ненависти — он, черти его подери, сияет, и Чонвон не может отвести взгляда, хотя что он ещё должен? Глаза намертво цепляются именно за Сона, как за чёртово спасение, от которого сам же отказался. Особенно тогда, когда Вон понимает: это окажется последним, что он увидит. Но что такое? Тому, кто мечтал о собственной смерти, вдруг стало страшно погибать? Что случилось, Чонвон? Всё это время ты был не морским чудовищем, а маленькой пресноводной рыбкой, которую из своей родной проруби выловили ёнинцы? Точнее, всего один. Чонвон мог бы опять подумать об этом, как о галлюцинации, созданной на фоне резкой смены цветов, запаха и света, но. О полководце так не скажешь — раз он обещал, что достанет мальчишку из-под земли, в толпе матиец точно видит живого человека, а не проекцию. И глаза командующего не лгут. «Зачем ты до этого довел?» — вот, наверное, чтобы он смог спросить у младшего в настоящем. — «Всего этого можно было избежать» «Прости, Чонсон, но я здесь потому, что посчитал это решение правильным. Я не изменю свое мнение» — вот, чтобы Ян ему ответил. Передумывать поздно, но Чонвон и не собирается. Вону предлагали не только руку помощи, но и всю свою жизнь, а на поправку он идти отказался. Странно представлять это так, да мальчишка и не пытается сбежать, но… Некогда мучившее волнение отступает — Ян становится увереннее от мысли о том, кто на него смотрит и кто узрит момент его казни. Встретив взгляд Чонсона среди всех тех людей, внезапно для самого себя успокаивается, парадоксально ровно выдыхая, и плечи опускаются вместе с осевшей грудью, ведь он знает: пока думает о Паке, воистину его, упёртого ублюдка, обиженного на весь мир, не отправят на настоящую казнь, не растерзает толпа. Страшная сказка, и маленький ребёнок, бьющийся морским чудовищем маленькой рыбкой в этих огромных сетях в попытках отсрочить свой и чужой ужасный финал — превращается во что-то, что запивают ядом, чтобы спастись. Потому что только такого финала он и желал. Смерть как спасение на сей раз не от войны и не от расправы за все свои грехи, с недавних пор даже не от тяжёлой судьбы вечность скорбеть по своему народу. Смерть — это спасение от Чонсона и его любви. Подумать только, они простятся молча на той же площади, на которой повторно встретились — место близкое к тому, где был аукцион рабов. И момент, когда полководец взглянул ему, сидевшему на коленях, в глаза, оказывается тем, который запомнится на всю вечность — и как Вон погнался за ним от отчаянья (ни то отчаянности), как схватил за плащ и порвал ткань, как случайно исцелил те ранки на коже, оставленные болезнью, и как все это дало пуск неотвратимой линии судьбы. Как впервые испачкал его своей кровью. Да так, что та больше никогда не смоется с кожи командующего. Хоть что-то получилось, как того хотел Чонвон. — И таким образом раб по имени «Чон», свершивший убийство на территории дворца, приговаривается к незамедлительной казни! — завершает зачитывать приговор палач. — Через повешание! Дано добро на проведение казни прямо сейчас. Чонвон больше не выдыхает. Небо не голубое, солнце жжёт, но не греет — разъедает последние нервные клетки. Карий выцветает в сереющий — голову можно больше не задирать. Душно, нечем дышать. Всё кончено. Рики всё-таки не успел, а командующий Ёнина выполнил обещание и больше не лез в его жизнь. Жаль, но в то же время к лучшему, что Чонвон уйдёт сегодня. Это была долгая и изматывающая дорога — вот, какой она запомнилась. А Вон должен был умереть ещё до того, как она началась… Он прикрывает глаза, чтобы больше не видеть безумно злящего солнечного дня (мир не должен жить дальше как ни в чем ни бывало и быть таким светлым, пока дитя острова погибает, пока мертв сам Матэ), и на чёрном полотне, которое являют его сомкнутые веки, начинают вырисовываться невероятно родные пейзажи. В темноте Чонвону роднее. А в духоте площади с нагретой плиткой он словно снова может почувствовать кожей тот пронзительный ветер, хотя от скопления народа всё труднее сосредоточиться, может унюхать тот запах, которым пах последний день острова, как будто он не из воспоминаний, и. Перед глазами проносятся виды на Матэ и тот злополучный день, когда Вон стоял на краю скалы, глядя на кроваво-розовую пену и острые морские камни сверху вниз, когда все уже прыгнули, а он чего-то ждал один-одинёшенек на обрыве, но. Так и не спрыгнул. Было страшно сделать шаг. Страшно в начале. Страшно до сих пор. Но отныне речь не о прыжке. Чонсон… Он здесь. И Чонвон устал о нём думать — вытереть бы его из своей головы, как рукавом пыль на мраморной тарелке из храма; Вон не хочет, чтобы он был последним, о чём он будет думать, и под упорное отрицание мальчишка пытается вырисовывать в голове только остров. А появляется снова его лицо, даже когда глаза закрыты. Из-за командующего глупая голова Вона считает, что он бессмертен. А тот внимательно наблюдает за Воном с расстояния, и матиец это чувствует. Знает. Уверен, что полководец будет жалеть, и сделать ему больнее хотя бы так в самом конце — не так уж и плохо. Чонсон не хотел наблюдать за этой сценой, но и пропустить бы её не смог — проводить Вона в последний путь было не выбором, а потребностью. Пак всю жизнь видел себя, как стального солдата, который может спокойно наблюдать за чем угодно: верил, что и сегодня, раз уж принял твёрдое решение распрощаться с Воном по его же просьбе, будет смотреть до конца, и ничего у него не дрогнет, но. Всё-таки не может устоять, когда видит, как палач жмёт на механизм, стремясь осуществить задуманное — что-то в нём всё же настолько надрывно и непреодолимо расходится ноющим воплем, что он даже оказывается готов нарушить то единственное обещание. Не вмешиваться более. Первое и последнее, что согласился попросить у него Вон. Вселенная погружается во что-то медленное и тягучее, оживлённые поводом казни люди становятся вялыми и нерасторопными, и Чонсон, чьи ноги перемещаются гораздо медленнее, чем должны были, чтобы спасти Чонвона — словно проходят сквозь застывший янтарь. Все они, кроме Вона, жалкие застывшие насекомые в этом механизме. И быстро время, увы, продолжает идти только для матийца, пока его казнят. Пак, распихивая толпу, через которую прорывается с конца, всё равно бросается к самой стойке, не желая думать о том, что может быть поздно, но. Не успевает. Пол под ногами проваливается, и Вон закрывает глаза, чувствуя, но, к счастью, не видя свободный полёт. Он всегда боялся высоты. Боится до сих пор.

***

Пока говорю о тебе, меня не отправят на казнь, не растерзает толпа. Страшная сказка, пытаюсь отсрочить финал — это главный бой в карде. Без ограничений по раундам, жить без тебя голос за кадром. Пусть мои песни будут страшнее куплетов мальдорора, злее раскатов грома. Признание — яд, который я лью в раскрытые глотки, моё тело распорото. Как сорванный цветок, собирай меня в горсть и согрей в ладонях. Я впитаюсь в тебя и стану тобой.

Даже если ты будешь против.