sequitur papiliones : бабочки никогда не врут
2 февраля 2025 г., 13:46
Примечания:
gigi perez - when she smiles
— Король назначил дату свадьбы!
Сон, шагавший по коридору после тюремных притирок с Воном, замирает на лестнице, когда его останавливает перепуганная девушка. С виду может и перепуганная, но на то, чтобы расставить руки, как распятой, и преграждать кому-то вроде Сона и без того не широкий путь в тёмной коридоре — смелости хватило. Она выглядит отчаянной и отчаявшейся разом, потому как смотрит на него глазами по пять золотников, пока её волосы растрёпаны, а дыхание сбито, будто брюнетка бегала по дворцу в поисках одного только полководца.
На волне неприятных слухов, как и все остальные, раньше Ынчэ побаивалась Пак Сона, пускай и была его тайной доносчицей, выполняющей некоторые поручения. Но теперь, когда во дворце творится настоящая чернота, уже не до страха. На фоне всех остальных он кажется даже не меньшим злом, а святым.
Король же сильно выделился за последние дни.
— Что? — недобро смотрит на неё полководец, чуть удивлённый непривычной как для служанки наглостью, но встряска от Вона пару минут назад согнала с него всякий пыл, а потому не остаётся ничего, кроме как молчать, слушая служанку.
— Свадьба… — пытается отдышаться девушка. — Его Величества с лекарем Кимом.
В её глазах — Чонсон первый и последний человек, которого может услышать и, может, даже «послушать» Ли.
— Постойте! — окликает она командующего, когда тот почти проходит мимо, закрыв глаза на её слова, и, если бы проигнорировал раньше даже её вторую попытку, в этот раз Чонсон тормозит, оборачиваясь к ней через левое плечо.
Ынчэ не слушала их разговор, не смела, но она прекрасно знает, с кем только что говорил командующий и зачем он спускался в тюремные подвалы. Там ему искать было больше некого.
— Вон… Он в порядке? — не может она сдержать подрагивающего голоса, потому как, пускай Паку лучше этого не знать, Вон угодил за решётку именно с её помощью; и Ынчэ знает, что так было лучше для всех, но всё равно продолжает за него волноваться, виня себя.
— Почему ты спрашиваешь про моего слугу? — нахмуривается мужчина, не понимая, что может связывать девчонку с Воном помимо того, что она не столь давно следила за ним по его поручению.
— В коем-то роде я… — но когда Хон отвечает, её глаза очевидно блестят, будучи на мокром месте, а потому сомневаться в искренности её слов не приходится. — Как и вы, его должница. Король сказал, что скоро казнит всех, кто задержался в катакомбах, поэтому я думала… Что Вон уже мёртв.
Вопреки всему, милый низкорослый мальчишка с каштановыми волосами и странным именем полюбился слишком большому количеству людей в этом дворце, а потому они не могут его потерять. Как когда-то потеряли сотни и тысячи других, по-настоящему невиновных рабов.
Пак предполагал, что подобное может случиться, ибо тюрьма никогда не была безопасным островком в Ёнине (каким её, почему-то, в сравнении с другими местами считал Чонвон), но не ожидал, что настолько скоро. Маршрут полностью перестраивается, стоит только услышать о прямой угрозе для Вона, и, если раньше Сон никак не хотел вмешиваться в решения короля и портить с ним отношения, то этого он выпить уже не сможет. Спустя секунду подошва военных сапог тяжело ударяется о кафельную плитку, и, покидая территорию тюремного сектора, мужчина поднимается на верхние этажи.
«Как скоро это должно случиться?»
Этим ты ничего не искупишь.
Чонвон чувствует, как медленно пропадает сила в хвате на собственных плечах — это Пак наконец разжимает руки, хотя несколько минут назад клялся, что ничего в этом мире не заставит его отпустить Чонвона. Получается, ничего, кроме самого матийца. Но столь простое действие требует куда большей силы, чем попытка продолжать держать обессиленную руку.
Сон обещал, что исполнит любую прихоть, а потому не может нарушить своё слово. Желание загадано, значит должно быть исполнено — именно так Чонвон остаётся сидеть в тишине, думать о жизни. Это жестоко со стороны Вона: и по отношению к командующему, и к самому себе, но ничего не поделаешь. Сон, предлагая свою помощь на сей раз молчаливо, но до конца, оставляет ключи в кармане его туники, подложив без спроса, но, даже если заметит их, Вон так и не воспользуется, чтобы выйти наружу. Самая драгоценная, самая красная, но тонкая и близкая к его сердцу нить навсегда потеряна, и пусть Вон не обрезал её — размотал весь клубок сам, и больше не соберёт его вновь: на подобное просто не хватит времени. А это то, что всегда была решающим в мире.
Теперь его ждёт либо всё, либо ничего.
«Бросайте его в огонь!» — скандирует толпа.
«Сожгите нечистого, чтобы спасти деревню!»
Всё это закончилось на:
«Я слышала, как переговаривались палачи за обедом. Говорят, что Его Величество преследует цель закончить обряд бракосочетания и очистку подвалов в один день, чтобы начать следующее утро уже в новом, очищенном мире.
Свадьба состоится послезавтра»
Значит, Чонвону, Ким Сону и другим заключённым осталось всего два дня. Сон, серьёзно шурующий по коридорам чуть ли не бегом, хочет поговорить с Хисыном с глазу на глаз, в надежде открыть взор на вещи, на которые король явно глядит из-за шор — иначе как объяснить его странные ограниченные решения? Прежний бы Хисын так не поступил, и, верит Бог, Пак способен до него достучаться, напомнив о главном. Чонсон находит короля в оружейной, когда тот в компании личной охраны и анаханского пленника выбирает лезвия на обновку, чтобы держать рядом с собой самое удобное даже когда спит — теперь он не чувствует, что сможет доверять в этом дворцу хоть кому-то. До нынешнего возраста Хисын дожил благодаря тому, что никто не воспринимал его всерьёз настолько, чтобы сделать ставку, а потому прежде Ли мог спать спокойно и сам представлял опасность для ничего не подозревавших братьев; на него толком не делали покушений, ведь не верили, что такой займёт престол. Но теперь ставки растут, а, добившийся своего места хитрым расчётом, Ли сделает всё, чтобы его не упустить. В полутьме Джэюн стоит неподалёку от него, но, казалось бы, в совершенно другой стороне помещения, смиренно потупив взгляд в одну сторону, и, как обычно, выглядит абсолютно несчастно — Ли не хотел так быстро с ним расставаться и повёл его с собой в оружейную по возвращении с Макхамы. По напряжению сразу видно, что там между ними что-то случилось, однако это совершенно не касается Сона. Сейчас бы было отличным моментом, чтобы сложить весь недостающий пазл и не говорить на повышенных тонах, Хисын же сильно успокаивается в присутствии священника, и тот смягчает любые его негативные проявления — вот, о чём стоит подумать в первую очередь. Но сбитый замешательством по поводу недавних новостей, Пак не способен мыслить прохладно, как и проанализировать состояние короля. С каждым новым шагом, что делал в направлении оружейной, Сон накапливал всё больше гнева, и вот, теперь весь он здесь — перед Хисыном. — Ты вернулся на службу быстрее, чем я ожидал, — молвит Ли на опережение, не отрывая взгляда от новенького клинка, который вытаскивает из ножен, держа на весу. Он даже не вздрагивает, когда воин хлопает дверью, максимально громко сообщая о своём приходе — напрягается только охрана его величества, но, завидев Сона, они автоматически отступают, пряча оружие и кланяясь командиру со всем уважением. Кажется, что глазами с Соном король так и не встречается, но, на деле, незаметно рассматривает эмоции на его лице через отражение толстой поверхности ножа, что держит в ладонях. — Вы считаете, что мне нужно было задержаться на своём служебном выходном, пока страна на пороге таких перемен? — пока ещё контролирует себя полководец, перекручивая в голове новости о казнях, которых он не ожидал услышать. Да ещё и от кого? — Перемен, о которых я почему-то узнаю в последнюю очередь, и то, не от вас. Это неприятно цепляет, потому как когда-то Ли докладывал Паку даже о мыслях, которые мог не довести до оглашения перед дворцом; обмениваясь мнениями, советовался с ним раньше, чем с мудрецами, и всегда приходил к какому-то консенсусу, а по-настоящему крупных ссор и недопониманий между ними никогда не было. А теперь не просто принимает столь судьбоносные решения самостоятельно — ещё и молчит о них до последнего, когда знают уже все. — Отдохнул бы столько, сколько тебе ну-… — с мнимой заботой молвит Хисын, но так и не успевает договорить до конца, потому что Пак, особо не стараясь, чтобы собрать весь свой армейский пыл в кулак, рявкает: — Что вы творите, Ваше Величество? Иначе на что перед Соном Ли изображает из себя святого, который ничего плохого не сделал? Хисын, явно недовольный подобным тоном, в ответ на это лишь с характерным звуком трения стали затягивает меч обратно в держало, и, положив на полку, с которой взял, медленно поворачивается к Паку. Наконец-то хоть покажет лицо по-нормальному, а не в профиль. — А что такого я делаю? — спрашивает он как ни в чём ни бывало, и стены оружейной слышат, как хрустят костяшки ладоней, что у полководца сжимаются в кулаки. Молчать он, как обычно, не намерен. И дело даже не в Ким Сону — он очередная капля в океане, но вот последняя… — Вы упекли ни за что и казнили уже более двух сотен половозрелых мужчин, которых могли отправить служить в армию или, на худой конец, раз уж так сильно хотели от них избавиться — на шахты, — чеканит полководец, глядя на короля взглядом, полным непонимания и даже осуждения. — Или вы решили, что в Ёнине и так достаточно молодых людей? Сона действительно шокирует не только угроза, повисшая над его Чонвоном. Помимо человеческого фактора и страха лишиться близкого подключается ещё и стратегический взгляд, и тут-то молчать уже невозможно. Хисын сумасшедший, раз на полном серьёзе собирается вычистить все тюрьмы со здоровыми мужчинами? «С каких пор мы перестали уступать Анахану, чтобы так расслабляться и разбрасываться человеческим ресурсом? После стольких боёв, на которых вы сами часто присутствовали лично и видели, какой сильный разрыв в недостатке военной силы; после потерь на каждом из сражений, после переполненных белыми покрывалами площадей и растущим количеством вдов да сирот… Как вы можете просто выбрасывать ещё живых сразу в гробы вместо того, чтобы отправить их на поле боя?» — вот, что пытается спросить Сон, который никогда не забывал, что численностью сторону Асэ им никогда не перебить, но. Избавляясь от тех, кто угрожает его правлению, Хисын делает только хуже. — Если ты волнуешься о наполнении армии, — тут же понимая, о чём пытается сказать Сон, — то можешь расслабиться через два дня, — куда спокойнее и сдержаннее обращается к нему Ли. сам наверняка успевший подумать обо всех рисках и точно так же решивший, что они ему по зубам. — С магией, которую мы получим со дня на день — нам не будут страшны никакие варвары. — Ким Сону, — в напряжении шепчет полководец, нехотя приходя и к этой теме, — о нём я тоже хотел поговорить. И тут выражение лица Хисына наконец хоть немного меняется. — А о нём-то зачем? Изначально Сон пришёл к Хисыну просить за рабов в тюрьмах, чтобы угроза казни не добралась до упёртого матийца, который принципиально отказывается принимать помощь и выходить наружу. Согласно вонову плану наказание за яды не подразумевало казнь, но из-за новой политики Хисына он обязательно попадёт под раздачу — а этого допустить командующий не может. Он хотел попытаться вразумить Хисына, зайдя со стороны «предпринимать стоит только необходимое, а не то, над чем трясётся рука», мол, армии нужно как можно больше людей, и беспричинные казни направо и налево стоит остановить, но слова про Сону вылетают изо рта как-то сами. И всё рушат. Это не в его привычках, но так вынуждали обстоятельства: Сон замалчивал свои взгляды изо всех сил ещё в день, когда мальчишке отрубили пальцы, но теперь тайна раскрыта — да, он впервые на своей памяти осуждает действия короля. Не только о вопросах армии, но и о вопросе гуманности по отношению к лекарю. Одним Богам известно, что о последнем стоило молчать в тряпочку, вот только с характером Чонсона, для которого выражение мнения превыше всего — невозможно. Неожиданная человечность командующего когда-нибудь погубит его, но правда заключается в том, что Ли действительно переходит за грань дозволенного. Король должен быть строгим стратегом с прохладным умом, но не жестоким тираном с жаждой крови. Сон продолжает, даже понимая, что зря углубился в тему скорой свадьбы. — Действительно сможете изнасиловать его, — уверенно смотрит королю в глаза полководец — единственный во дворце помимо Джэюна, кто этого не боится, потому как… Что ему будет? Для Сона статусные законы не писаны, ведь Хисына он знал ещё до того, как тот стал королем: Пак всегда был неприкосновенным и Ли видел его своей ровней, — и выбросить, как ненужную вещь? Но видит ли до сих пор?.. Джэюна, стоящего позади короля и, на свою голову, понимающего перевод сказанного, как священника такие прямые слова могли бы напугать, но. Он родился не вчера, и прекрасно знает, что происходит на войнах и в покоях обезумевших правителей, пытающихся спасти свою страну. Нечему здесь удивляться — Чонсон просто не может поверить в то, что его близкий «когда-то друг» не исключение из системы. Люди на грани отчаянья способны на многое. — Но вы ведь не такой человек, — в неверии отрицает Чонсон. — А что мне ещё остаётся? — вздыхает Ли, на первый взгляд даже на немного не тронутый речами полководца. — Почему ты пытаешься противостоять тому, что исполнял каждый человек на памяти Ёнина? Вулканические ритуалы для тебя — просто звук? — Нет, — отрицательно качает головой Пак, — я тоже рос со знанием, что это всё, что у нас есть, но… Вам необязательно было выбирать Ким Сону. — Так уж вышло, что он подходит лучше всех остальных. — До сих пор я поддерживал каждое ваше решение, но не кажется ли вам… Что вы всё-таки перегибаете палку? — Хочешь сказать мне, что ты, — в сомнении усмехается Ли, всё больше проигрывая нежеланию слышать упрёки от какого-то вояки, хотя раньше он никогда не смотрел в сторону Сона косо, — его защищаешь? Ким Сону, которого так сильно ненавидел? Или я ослышался? С чего это, интересно, такие перемены, если раньше Пак был готов порвать на себе рубаху, лишь бы скинуть хитрого и скользкого Кима под колёса правосудия? И почему все вокруг только и делают, что пытаются предать Хисына? Пускай не думают, что он оставит всё так, как есть — в привычку уже вошло разбираться с проблемой до того, как она возникнет. Никто никогда не ждал от такого бесхребетного существа, как младший принц, подвоха, но зря: недооценивать его решительность не стоило ни тогда, ни теперь. Потому что Хисын способен срубить на корню даже самое дорогое; в конце концов, именно он поспособствовал скорой кончине собственного отца, подговорил Сону медленно его травить. Всё всегда было взвешено — такова природа истинного императора. — Я тоже держал на него обиду множество раз, — честно признаётся Чонсон, не бросая попыток достучаться до короля и его переубедить. — Но, если так посудить — Ким Сону лишь ребёнок, чей самый большой грех — это его глупость. Но наивность не то, за что следует казнить. Оставьте его в покое. Стоящий где-то в углу Джэюн, который всё это слушает, продолжает бегать глазами исключительно по трещинам на кафельном полу и вопреки своим потугам больше не пытается вмешиваться. Он чувстует, что, если полезет сейчас, сделает только хуже, причём не себе, а ни в чём неповинным людям, которым Хисын наверняка захочет навредить, дабы его проучить, — а вот у Пак Сона, судя по всему, столь важная чувствительность к подсказкам собственной интуиции сильно притупилась. Замолкать ему уже поздно. Этот будет говорить до конца, не учась на ошибках лекаря, который делал так же. — Молодость не прощает всего, — пытается вразумить полководца Хисын, пока ещё не готовый целиком от него отказаться из-за разности взглядов: терять такого человека, как Сон, всегда будет горько, в каком бы состоянии ни была и у порога чего ни стояла бы их страна. — Знаете… Всё-таки он был вашим приближённым столько лет, — но полководец не умеет вовремя останавливаться. Скидывать такое рвение защитить Ким Сону на помутнение рассудка больше не удастся, пускай Сон защищает совсем не лекаря, а их национальную нравственность. В чем счастье уподобляться анаханцам и их варварским обычаям? Нет его. Когда был болен, командующий действовал куда более радикально и всегда сам был инициатором любой жестокости — словно мстил человечеству за собственную боль, но с его выздоровлением многое изменилось. Перед Хисыном теперь будто стоит другой человек. — Тебе его жалко, Сон? — напрямую спрашивает у него король. Может, маленькой лисичке и удалось натворить дел, заслужив наказание, однако Хисын мог бы придумать какой-нибудь другой метод, как выразить своё разочарование. Да и отрубленных пальцев было вполне достаточно. Но не то, что он собирается сделать. — Если вы готовы услышать правду, то да. Он заслуживал наказания, но не такого. Лучше уж обычная смерть, чем… Чонсон же тоже видел, что все эти годы Ким был в него влюблён. А каково это, чувствовать, что твоя первая влюблённость творит с тобой нечто подобное? Издевается, мучает, давя на самые больные, уже прежде задетые точки — потому что знает о них лучше чем кто-либо другой — чтобы в конце принести в жертву. — После стольких лет вы не можете с ним так поступить, — нарочно театрально произносит это Хисын — с трагизмом, не свойственным его голосу, но в миг возвращается к своему привычному ледяном тону, и такие перемены пугают своей скоростью, — это ты хочешь сказать? — смотрит король на командующего исподлобья. Но чёрта с два Чонсона таким испугаешь. — Верно, — бросается он такой же остротой, не боясь указать правителю на его пороки. — Какими бы великим вы ни были, это не по-человечески, повелитель. — Какая разница, по-человечески это или нет? — рассуждает Ли. — Для нас в настоящем есть только результат. Жертвоприношение приведёт к положительному, и что теперь? Так делали мои прародители, так поступаю и я — в противном же случае подведу свою династию. Бездействие в моём случае сделает меня бледной молью на фоне великих, и даже зная это, ты продолжаешь… — И всё-таки вы — это не ваши предки, — перечит Сон, ибо лично был знаком с предыдущим повелителем, и Хисын не заговорит ему зубы: — Ваш отец точно не желал вам такой жизни, раз растил не так, как остальных братьев. На своем опыте король понимал, что все эти моря крови — не то, чего заслуживает его младший сын. Оставил это старшим, но от каждого Ли избавился… В отличие от Ким Сону, который боялся переходить на личности, но рассуждал о других людях — Сон перемоет кости всем хисыновым предкам лично, говоря в лоб. —…И вы были его любимым ребёнком как раз-таки потому, что оставались последней надеждой подарить миру что-то доброе. Не позволяйте трудам покойного Его величества обернуться тем, что он вырастил куда большее зло, чем то, которого избегал. Шим продолжает внимательно вслушиваться в слова командующего, время от времени поглядывая на плохо поддающуюся трактовке реакцию Хисына. Его душа — потёмки, и что на уме правителя не угадать никогда. Складывается впечатление, что в оружейной со священником и безмолвными воинами Сон с Ли, на самом деле, существуют только вдвоём. Напряжение в воздухе наколяется до невозможности здесь находиться, и Джэюну изо всех сил хочется подсказать хотя бы кому-нибудь из них отступить, но. Не собирается никто. — Вот значит как… Стоишь на своём до конца. И всё-таки мне неясно, — расстроенно опускает глаза Хисын, — почему из всех людей именно ты должен был мне такое сказать. Зрачки священника расширяются, когда он видит это собственными глазами. Как тень, скрябущаяся по полу, минуя его, словно брезгует, как обмытым святой водой — пробирается через трещинки в полу, прерващаясь в бескостную массу. А затем, вновь приобретая форму — беспрепятственно заполняет собой каждую клеточку хисынова тела. В этот же момент Ли, словно его счётчик терпения окончательно подходит к концу, подбирает лук со стрелами, который целым набором держал в руках один из вахтовых оружейного склада. Воин не успевает ни послушно отдать оружие, ни возразить, потому как король вырывает его из рук слишком скоро, после чего вытаскивает один из самых острых наконечников, и, снабдив лук стрелой — натягивает тетиву. Он целится прямо в Чонсона. Разгон происходит за мгновения — от тихого тона до направленного оружия. Командующий замирает на месте, не способный поверить, что человек, которого он воспринимал, как продолжение собственного тела, направляет на него лезвие. Стрела блестит, готовая просквозить жизненноважный участок, но вместо того, чтобы бежать, Сон внимательно смотрит на короля, не веря, что тот действительно может так поступить. И оттого только сильнее его провоцирует, так и повторяя про себя: «вы ни за что и никогда не сделаете этого». За свои тридцать вёсен Пак Чонсон пережил не одно сражение, победил смертельную болезнь, перетерпел государственный переворот, утопление на Матэ, встречу с госари, похищение, путешествие на Асэ, падение с огромной высоты и даже разбитое сердце. Но сегодняшний разговор с Хисыном, может, так и не суждено — звёзды на небе становятся не самым благоприятным образом. Наблюдавшая за развернувшимися событиями, тварь ненавидит Чонсона за его волевое сердце с того самого момента, как впервые увидела. Именно он помешал ей легко завладеть таким чудесным телом, как чонвоново — и пусть надежда переманить матийца на свою сторону умирает последней, тело короля Ёнина подходит ей даже больше. Особенно, чтобы убрать столь давно мешающую помеху. Джэюн сдерживает вскрик привычно — на дне глотки, когда вместо того, чтобы сбить прицел, Ли всё-таки выстреливает на глазах у священника и всех своих подчинённых, крепко уважавших Чонсона; и от абсурдности решения короля рефлекторно вздрагивают даже они, обученные хладному взгляду воины. Вот она — жирная точка на нерушимом доверии. Шим наблюдает за тем, как Ли Хисын окончательно сходит с ума — лишается своего единственного доверенного человека, добивая всё своими руками. Но, сколько бы ни уходило и ни приходило новых людей в его королевскую жизнь, свой выбор священник уже сделал: Джэюн останется здесь и вытерпит всё — от начала и до конца. И этому есть своя причина. Ему, как и Сону, в кои-то веки, тоже больше некуда идти.***
древность, верхние этажи дворца Ёнина.
Слово «свадьба» само себе кажется событием, которое за горами. Но день бракосочетания наступает быстрее, чем рассчитывалось — Хисын не намерен терять ни минуты перед тем, как осуществить свой долгожданный обряд. Какие стенания следуют перед знаменательным событием, на которое будет приглашено множество важных людей? Свадьба стоит наравне с коронацией и следует точно за ней, как второе главное событие в году. Жаль, что счастливыми новоиспеченным супргами быть не светит. Ким выходит из-за огромной расписной ширмы с журавлями, где переливался минуту назад, и останавливается напротив женщины средних лет. В помещении, которое служит залом ожидания перед выходом короля к народу и заседания с советниками, хорошее освещение — позолоченные люстры вместо воткнутых в дыры в стенах факелов, побеленные недавно стены, дорогие ковры и столик в самом углу, ломящийся от украшений. Среди них женщина выбирает те, что наиболее сочетаются с подготовленной для избранника короля свадебной одеждой, а сам мальчик тем временем… Стоит перед ней с видом самого несчастного человека на земле, приземлённо терпя каждый новый момент, когда она подносит к его шее цветные бусы, навесу прикидывая, что может быть лучше них — красный не стоит сочетать с таким же, будет сливаться, а вот золото поверх уже другое дело. Женщина щурится, но всё-таки отдаёт предпочтение последнему украшению. Накануне Сону заставили искупаться в ароматических ваннах, и раньше, чем должен был, пока мылся он содрал с себя чуть ли не весь верхний слой нежной кожи — теперь она пахнет приятно и притягивающе всё, что не надо, но невыносимо зудит, местами покраснев. На заднем фоне туда-сюда перебегают слуги, приносящиеся ей недостающий материал, а Киму даже приходится послушно закрыть глаза, позволяя нанести на своё лицо подобие праздничного макияжа. Он не кажется чем-то, что подойдёт под описание «слишком», потому что этот противный вязкий крем, пускай у него заведомо приятный аромат, сильно отбеливает кожу, а тряпка, в которую выжали растения-красители, оставляет губы мальчишки неестественно яркими, хотя ещё с утра они были безжизненно бледными, а весь его вид — измученным. Один только потухший взгляд не изменился после ухода, но слой лучшей королевской косметики скрыл все недостатки на лице, сделав из Сону нечто настолько эфемерно красивое, чего он никогда не видел в зеркале. Последним штрихом становятся выведенные угольной кисточкой стрелки, подчёркивающие лисьи черты мальчишки ещё сильнее прежнего. И Ким прекращает узнавать собственное отражение, что продолжает мелькать перед ним, но на которое он изо всех сил пытается не смотреть. Подготовка заняла время с самого рассвета, а сейчас солнце уже в зените. И, будь Сону хотя бы второй невестой (которую, в отличие от первой, необязательно лишать жизни), тётушка-швея сказала бы ему по крайней мере подбадривающее «улыбнись, чего раскис, сегодня же — дата твоей свадьбы, а не похорон», однако для Сону этот день проиграется в обоих вариациях: сначала свадьба, затем смерть. И лучше бы случилось сразу второе, но никто ему не позволит уйти так просто, не обвенчавшись с Хисыном. Вновь случайно натыкаясь на своё перепуганное отражение, когда женщина помещает в его уши тяжёлые позолоченные серёжки (от их веса почти рвутся мочки), которые может носить лишь кто-то высших кровей, Ким столбенеет — каждое осознание бьёт по его голове и сердцу как в первый раз. Глядя в свои же глаза в зеркале Соль как будто смотрит на себя со стороны покойного супруга, и. Это убивает. Сонхун наверняка не ожидал, что когда-нибудь увидит Кима в таком вот виде, выряженного для кого-то ещё, и, что ж, не увидел до самого конца, ведь на их свадьбе он выглядел просто и невинно, а сейчас… Боги. Ким не предназначен для этого места, а оно — для него, и его настоящее должно было быть в могиле с Аном, а не у венца с королём. Всё зашло настолько далеко? Что Сону скажет Ану после собственной смерти, если всё-таки встретит его в другом мире? «Прости, но я тоже не сдержал обещание»? Да Сону даже побоится посмотреть в глаза его призраку. От чувства стыда и вины, от мысли о том, что его тело окончательно станет чем-то грязным и отвратительным после насилия, провалится под земель, уже даже не будучи живым. Маленькая лисичка же всё-таки понятия не имеет и никогда не сможет узнать, как бы Сонхун на это отреагировал: он бы злился на Хисына за его переходящую грани жестокость, или на самого Кима за его никудышность, за неспособность себя защитить? Или на них обоих за то, что вообще были знакомы? Пока девушки служанки дорабатывают причёску, ненадолго раздев Сону, швее приходится находу уменьшать наряд в области талии — за последние дни, прошедшие с момента снятия замеров, мальчишка сильно исхудал. Сону почти ничего не ел: в бессилии и отчаянии он не имел достаточно сил ни для активного, ни для пассивного сопротивления, а потому не пытался объявить забастовку или протест с помощью голода. Однако кусок сам в горло не лез, пускай по приказам Хисына ему продолжали приносить лучшую еду — мясо, самый дорогой сорт риса, свежие фрукты и прочие заморские сладости. Всё это уходило в никуда, а руки Кима так ни к чему и не притронулись. Сшитый по заказу специально для бракосочетания, наряд, который только и ждал, пока придёт его черёд — ныне выглядит как издёвка; по размеру как шатающееся на пугале тряпьё. Но в то же время это слишком ярко и красиво, чтобы быть последней одеждой, которую приговорённый будет носить перед смертью — на посмертный наряд это «платье императрицы» совершенно не тянет. — Вот так, подойти поближе, — велит женщина, и, когда повторно одевшийся Ким позволяет сократить расстояние, застёгивает на его шее выбранную накануне цепочку. В жизни Сону не носил столько украшений, но если бы это было обыкновенной побрякушкой…— Сегодня я, Ли Хисын, от имени ёнинского дворца, провозглашаю Ким Сону «совершившим подвиг на благо государству», и по этому поводу при свидетелях награждаю его от имени всей нашей семьи. От имени династии пепельноволосых Ли. Не успевает Ким опомниться, как никуда не ушедший Хисын с всё той же радостью и принятием оказывается перед ним, чтобы надеть на шею растерянного Сону золотую цепочку, не забыв помочь замкнуть ту на задней стороне шеи. — Носи её гордо, — проговаривает он, — она выделит тебя среди других людей. Вознесёт твой талант над ними. Она заговорена на удачу и развитие, — ярко улыбается будущий правитель, когда Киму удается ещё раз повернуться к нему лицом, получив застегнутое на шее украшение; Боги, такая улыбка могла бы растопить всё поселение, из которого Сону родом, а оно донельзя снежное. — Поздравляю, Сону-я.
Спустя шесть тысяч лет вид найденных останков вызвал бы бурю эмоций у кого-угодно, и самые чёрствые сухари не исключение: оставшихся умирать шесть тысяч лет назад внушал абсолютное отчаяние, пропитавшее кости и то, что осталось на них не обглоданным — черви до него как будто не доползли. Что же спугнуло даже их? Пол пока что был не установлен официально, но телосложение чем-то напоминало мужское. Он был похоронен в одежде — на нём так и остались висеть порванные от времени кофта и юбка, по которым сложно было судить о происхождении: ткани износило время.
На шее восседала золотая цепочка, руки его закрывали лицо, колени были поджаты к грудной клетке, как будто прятали рёбра, моля тремор те не переломать, хотя ладони будто замерли в дрожи, а всё тело было связано сдерживающим всякое движение верёвками. Найденное в углублении, оно казалось тем, что туда запихали ещё при жизни. Как будто она у него остановилась от недостачи воздуха.
***
тюрьма в ёнинском подземелье.
Вона ставят в тупик повторным визитом, который наступает в тот же день. Не успел опомниться, озвучив своё «нет», и старший вновь тут как тут? Живёт без перерывов и занят Чонвоном, тогда как должн быть армией, надо же… По Паку видно, что он расположен, раз не бросает попытки его отсюда забрать, только вот матийцу не нужны его подачки. Ян принципиально не отзывается и не оборачивается, когда слышит его голос. — Сейчас с королём происходит что-то странное, — заявляет командующий, отвлекая от мыслей о папоротнике, и взгляд глядевшего в одну точку Вона чуть проясняется, — я не в праве сопротивляться его приказам, потому что понимаю, почему он так поступает, но… — Сон чувствует, как от злости бегают желваки; при одной мысли, что это может затронуть Чонвона, Чонсон мало себя контролирует. — Об этом пока ещё не объявляли официально, но его нынешнее поведение позволяет понять, что амнистии ни для кого не будет. Ты понимаешь, что я имею в виду? — Нет, — Вону плевать, что там решает их обезумевший король; править ему всё равно недолго осталось. — Тебя, Вон, что бы я ни сказал королю… Тебя тоже казнят. Он больше не послушает ни меня, ни кого либо другого. Поэтому уходи отсюда как можно скорее. И только потому, что из упёртости не оборачивается, Вон не может заметить, насколько всё плохо — с Чонсоном, и… Так уж вышло — скоро будет и с ним. — Только меня? — Всех. — Что ж. Ли Хисын решил очистить всё наполнение тюрем от греха подальше? Понятно, чего он боится. За решётками сидят все, кто так или иначе шёл вразнобой с правилами дворца и правлением короля, а потому в случае, если будет переворот, этот ненужный балласт из разъяренных заключённых присоединится к вражеской стороне. Хисыну не нужны такие риски: угроза в виде обиженных несправедливым пленением людей, спрятанная в подвалах собственного дворца, должна быть стёрта. Никаких исключений не будет. Наблюдая за происходящим во дворце в первых рядах, Сон, которому не так давно самому досталось, понял, что просить за Чонвона бессмысленно, ведь он сразу получит отказ, и поэтому решил больше не пытаться обращаться к королю с просьбой, а просто передать Чонвону ключи, которые удалось выкрасть у охранника. Как видит матиец сейчас — в собственной упёртости этого мужчину не остановит ничто. Уж под такими звёздами Пак родился, и, к сожалению матийца, выбор держаться за своё пал на него. Ведь «своё» в глазах Пака — Чонвон и есть. — Во дворце сейчас крайне плохая атмосфера, и за всю жизнь служения в ёнинской армии я такого не видел, можешь мне поверить. Всё катится в тартарары, и прежде, чем окончательно разрушится… Я хочу забрать тебя с собой, — честно говорит ему Чонсон. — Теперь это не только моя личная прихоть, но и твоя потребность, чтобы выжить — уже даже неважно, со мной или без меня. Иначе тебя казнят, Чонвон. Мёртв полководец Анахана, его правая рука, и, в конце концов — скоро будет и сам Ким Сону; он, как того хотел, скоро отправится к своему возлюблённому. Но Чонвон, не знавший подробности о судьбе всех тех, с кем его связала красная нить судьбы (вне зависимости от того, друзья они ему или враги) — вряд ли ожидал, что в скором времени присоединится к ним сам; причём раньше, чем должен. — Вы хотите сбежать из дворца? — косится на него Ян. — Называй это, как хочешь. Я думаю в первую очередь о твоей безопасности. Так и думал: моряки идут ко дну с кораблями, командующие погибают вместе с дворцами, их защищая. По Чонсону понятно, что он готов пройти через любые ураганы и солнечные затмения, и остаться в Ёнине хоть ходящим по среднему городу гражданином, хоть набором костей в военной форме — он будет здесь до конца. Но если Чонвон возьмёт его за руку и попросит уйти… Пойдёт на уступки. — А если бы не я, — но Вон сам не знает, на кой чёрт этим интересуется, — вы бы остались в Ёнине до конца и потонули бы вместе с ним? — Да. За всё время его второго визита в тюрьму, повернувший голову на полкводца Чонвон только сейчас замечает бинт, перетянутый через грудь и держащийся на шее воина. Ранение по-любому свежее, ибо в те редкие разы, когда осмеливался окинуть его взглядом, Вон не замечал никаких проблем со здоровьем. Ещё совсем недавно Пак был абсолютно цел, а теперь… По Чонсону видно, что обработал руку сам, и ему по-прежнему больно, но он даже не пытается просить Вона об использовании дара, не намекает ему об исцелении, словно Паку ничего от мальчишки больше не нужно. Кроме него самого. Повреждена правая — значит рабочая, которая должна держать меч и натягивать тетиву. Вон сомневается, что Чонсон мог сделать это сам: он не манипулятор, а прямой агрессор. Но кто посмел тронуть командующего и нанести подобную травму? Кто-то специально выстрелил именно в эту руку, не преследуя цели убить, но желая обезвредить? В таком виде Чонсон не может быть в полной боевой готовности, но он жив и не изгнан отсюда. А зачем оставлять во дворце живым человека, в которого выстрелил? Разве что не довести дело до конца по старой дружбе, а с кем ещё в эсэйском Акрополе дружит Чонсон? — Вам здорово досталось, — наконец обращает внимание на бинт, на котором висит правая рука Пака, Чонвон вслух. — Это тоже от короля? Мальчишка как и всегда попадает в самую суть. Но Ли Хисын ведь не настолько дурак, чтобы терять свою единственную опору? Значит, так он пытался ни то проучить, ни то заставить командующего Ёнина замолчать, когда он открыл рот и осмелился воспрепятствовать его планам. В чём была причина ссоры между теми, кто обычно сходился во мнении? Если бы не амбиции, с которыми Пак не так давно расстался из-за Чонвона, он бы боролся и не оставил всё просто так. И кем бы ни был принц Ли или король Ли Хисын — проучил бы его. Мужчина, который когда-то был просто младшим принцем, никогда бы не смог поднять руку на человека, который привёл его в армию и служил верным братским плечом. Однако сейчас Чонсон, который никогда бы не позволил перекрыть себе кислород какому-то пареньку с золотой ложкой, просто смиренно стоит перед решёткой, ибо теперь всё, что ему надо — не власть, а возможность забрать слугу и спрятать его как можно дальше от войны. Можно было бы сколько угодно сопротивляться Хисыну, но зачем? Паку нечего защищать, кроме своего матийского мальчика, а потому молча забрать его будет достаточно. — От короля, — приходится подтвердить. Невидимая человеческому глазу тварь до последнего гнула свою линию, пытаясь заставить Хисына целиться командующему в самое сердце — помутняла рассудок, но. В последний момент воля Ли пересилила воздействие потусторонних сил, и, когда стрела уже была почти отпущена, он перевёл направление в сторону. Так лезвие и угодило в правую руку полководца. Сон помнит только своё и чужое потрясение, и как Хисын не пытался препятствовать своим людям, которые тут же бросились к командиру, чтобы ему помочь: после он не прогнал его, не бросил в тюрьму к остальным погибающим, (хотя это было с руки), и даже не отстранил от поста. Ли просто ушёл куда-то со своим пленником, в предупреждении порекомендовав Чонсону «сосредоточиться на армии, а не политических и семейных делах династии Ли». Чёрт бы его подрал… Как будто сам Сон не относится к седоволосым, сам же когда-то носивший такую же фамилию и один цвет волос. Но сейчас не до обид на короля — раз он не поможет, нужно спасать Чонвона самому. — Из-за чего это всё? — Вон не может унять любопытство. Они с Хисыном ведь были не разлей вода, и Сон был последним человеком, которого король бы предал, а теперь… — Из-за его приближённого, — но Пак не считает это предательством: таковым бы оно было, если бы Хисын всё-таки убил. Он хотел, но не довёл дело до конца — значит осталось в нём что-то человеческое. — Приближённый пытался совершить покушение на короля ранее. Ха… Не надо быть гением, чтобы догадаться. Чонвон сразу же понимает: Ким Сону — название всем проблемам. Но осознание, что Чонсон пострадал в попытке, казалось бы, защитить права жалкого лекаря — это что-то новенькое. — Вы пытались его спасти? — не понимает матиец. — Пытался, если проваленная попытка отстрочить смерть так называется, — качает головой полководец, замечая, что судьба Ким Сону всё равно не изменилась. Было ли всё то сопротивление, которое Сон оказал, сам же поплатившись, впустую? Может и так, но ключи для Чонвона он всё же урвал. — Хочешь сказать, что я зря пытался? — Чонвон на это ничего не говорит, заставляя понять, что его ответ и так очевиден. — Ким Сону пострадал сильнее. Накануне ему отрубили пальцы. Вон молчаливо усмехается. Брак с врагом стоил всего-то двух пальцев, тогда как должен был целой отрубленной головы: Хисын в прошлом и вправду любил Ким Сону настолько, что не стал горячиться, но и «ему сильно повезло» не скажешь. Смерть в случае лекаря всё-таки была бы лучшим решением. Даже если заживут — неприятно. Доигрался, наконец, этот глупый лекарь — и получил по заслугам. Небось отрубили именно тот палец, с которого он, даже зная, чем всё может закончиться, из упёртости так и не снял кольцо — это наверняка разозлило Хисына, ясно как белый день, что и как к этому привело. Но здесь становится уже другой вопрос: на кой чёрт Ким вообще пошёл к Ли сверкать своими открытыми окольцованными руками? Сону должен был быть хоть чуточку умнее и понимать, что у каждого действия и решения есть свои последствия, но до холодной рациональности Вона ему далеко. Мальчик не глупый, но просто не видит нужным использовать свой ум по назначению: рано или поздно его погубят собственные эмоции, которые им управляют. Ох, нет, получается — уже погубили. — Ему всё равно уже не помочь, — говорит командующий с некими нотками сострадания, которые отчасти поражают Вона: разве не он злился на Кима и был в первых рядах тех, кто желал ему самого худшего? Или же это худшее переплюнуло всё, когда стало явью? — Ли Хисын вступит с ним в брак, после чего убьёт ради обряда. Чонвон едва ли сдерживается, чтобы не выпучить свои карие. Что к этому привело? Неужели Ким таки совершил покушение, почувствовав себя загнанным в угол, и тем самым разозлил Ли? Наверное, Сону так сильно боялся своей возможной участи, что даже было решил оставить себе зазор для возможности в любой момнент исолнить просьбу Чонвона и убить короля. Но что-то пошло не так. — Никаких новых методов у вашего правителя. Меня-то хоть повесят — и на том спасибо, — говорит матиец как-то чересчур восхищённо, будто предупреждение Чонсона о приближающейся смерти его ничуть не удивило. — Или как у вас там казнят простых заключённых? — Я не допущу этого, Вон. — Не надо туда лезть, — шипит юноша. — Меня убьют как того, кто целиком и полностью это заслужил, — и уходит в фатализм, не желая искать никаких спасательных крючков. — Хотя бы вам лгать я больше не хочу, ненавидеть можете сколько хотите — я не друг для Ёнина, никогда им не был и не стану, так что просто отпустите меня пожинать плоды своих трудов. Никаких запасных и обходных путей — Ян хорошо запомнил слова командующего о том, что госари сорвал другой Пак. Чонвон понимает, что его опередил командир Анахана, всё пошло не по плану, а Рики до сих пор здесь нет. Значит, чего уж тешиться иллюзиями о спасении — велика и вероятность того, что к настоящему моменту он, скорее всего, убит, война отложена, а Чонвону не остаётся ничего, кроме как сдаться и позволить себя казнить. Другого он теперь, похоже, и не заслуживает. — Закончится всё или начнётся — это вам есть, куда возвращаться, а мне больше некуда стремиться из этой тюрьмы. Значит в ней и умру. — Мой дом, Чонвон… — внезапно отвлекает его от глубоких размышлений, при которых Вон поджал к груди и обнял свои колени, по-прежнему продолжающий стоять по ту сторону решётки Пак. Он никуда не уходил и, скорее всего, ещё не скоро уйдёт. — Ты там был, верно? По возвращении с Матэ полководцу дали один день на восстановление, которое он мог провести разве что в родных стенах. И, почему-то думавший о том, что, раз Вона нет во дворце, слуга может ждать его там — Пак последовал сразу в средний город. Поскольку жена никуда бы не делась, мужчина ожидал увидеть всё, что угодно, но. Там Сухи уже не было. Дверь распахивается настежь с привычным скрипом, впервые за столько времени проливая светлую полосу на протёртый до чиста деревянный пол. И вместо запаха пыли да смрада разлагающегося тела мертвеца Чонсона встречает свежесть и чистота, от которой по глазам расходятся блики. Он замирает в центре гостиной ненадолго, потому что ему, шокированному, предстоит оббежать всю обитель, заглянуть в каждую комнату, но надеясь найти там не жену, а того самого, кто навёл весь этот порядок. Чонсон возвращался домой, надеясь увидеть там Чонвона, но его здесь не оказывается — нет ни в одном уголке. После тяжелого путешествия Пака ждёт только чистый, полностью пустой дом. Ни жены, ни любимого, а одна только скромно уложенная на край прикроватной тумбочки записка. — Моя жена ушла из дома, оставив записку, — голос командующего меняется с каждым новым словом, доносясь до собственной клетки и оседая там тяжелым дымом. — В ней сказала, что теперь здорова и больше не вернётся. Поблагодарила меня за всё сделанное для неё, но, знаешь ли, писать такое не в её привычках. Это ведь был ты, правда? Ты это написал? Вовремя это командующий решил поднять тему про недельное проживание мальчишки в своём доме. Вон, тем не менее, был не просто отличным гостем, а ещё и чудным хозяином, пусть временным — в отсутствие настоящего от души позаботился о каждом уголке. — Мне нужно было чем-то отплатить за ночёвки, поэтому я всего лишь выбросил весь не нужный мусор, который захламлял пространство, — и речь не только о грязных тряпках, завядших цветах и разбитых тарелках с горшками, но и о людях. Когда жена заболела впервые, Сон мог поступить, как угодно, но принял совестное решение приглядывать за ней до самого конца, не надеясь, что она выздоровеет — он желал ей только лучшего даже после того, как чувства угасли и были променяны на неприязнь. Он никогда не рассчитывал, что хоть что-то наладится, но не хотел видеть её смерти. Выхода не было, но помощь пришла, откуда не ждали. Чонвон всё исправил. С тех пор, как Суха навсегда переступила порог его дома, тот покидая, чтобы зажить счастливой жизнью — Чонсон стал свободен не только физически. И целой жизни ему, чтобы отблагодарить Вона, окажется мало. — У меня не будет сдачи для столь большой платы, — пытается сказать ему об этом полководец. — И не надо, — а Вон ничего и не просит. Он делал, как чувствовал. — Это же ты всё вычистил? Я никогда не видел то место настолько сияющим и свежим. — Я, — коротко отвечает ему мальчишка. — И что с того? По возвращении домой Чонсон мало того, что обнаружил сияющую чистоту — ещё и увидел свою статую, которая была раньше спрятана, в центре комнаты. Это Вон её туда притащил — кто же ещё? — Поставил мою статую в центр дома… — продолжает старший, — показав уважение к владельцу, который и сам потерял к себе таковое. Поэтому, предлагая ему уйти вместе, знает, что младшему не плевать. Может, рано или поздно он всё-таки согласится? — Этот дом… Теперь он наш, — качает головой полководец, пытаясь достучаться до мальчишки взглядом, который тот боится встретить, — пойдём домой, — и протягивает сквозь решетку качающиеся на связке ключи от его камеры; Чонвон не увидит, потому что не смотрит, но уши очень остро ловят звук того, как металл бьётся о переплетения решётки. — Прошу тебя. «Прошу тебя, пойдём домой» — Чонвон надолго запомнит просьбу, которую никогда не сумеет послушаться. И, к собственному изумлению, именно этим он убьёт Чонсона гораздо жестче и безжалостнее, чем мог бы сделать это обычным ножом. Вот только зачем Сон это говорит? Чтобы вместе с ним погибал ещё и Чонвон? Его это цепляет, ранит, режет. Заставляет поверить в то, что какой-то другой дом за пределами дворца у Вона, всё-таки, есть, тогда как это не так. Он просто не готов принять новый. И больше никогда не сможет, как бы сильно этого ни хотел. Домой с Чонсоном он не пойдёт. — Не знаю, на что ещё ты можешь надеяться, раз не принимаешь мою помощь, но на чудо уж точно не стоит. Ли Хисын обещал, что казнит всех, кто находится в тюрьмах, чтобы расчистить место для новых узников, — Сон пытается заставить Вона опомниться. — Я пытался говорить с ним, но он не прислушался к моим уговорам. Сейчас любая попытка провести с ним беседу бессмысленна — как горох об стену, потому что он стоит на своём. Нет смысла долго разжевывать, просто поверь мне, что тебе лучше уйти… Надо же. Король больше не прислушивается даже к кому-то столь близкому, как его полководец. Это ли конец для всего? — Он запретил вам вмешиваться, но вы всё равно пришли ко мне? — Многих других заключённых уже казнили, — так вот, почему окружающая среда, некогда бывшая шумной, так опустела — не шуршат даже мыши. — Тебе повезло, что ты не был первым в списках, но подсчёт стремительно сокращается и движется к тебе, потому что в день казнят по одному сектору, а закончить должны к моменту свадьбы короля с Ким Сону. Я не в силах отменить все казни, но тебя отсюда обязательно… — Сколько мне осталось? — Может, день… — прикидывает Пак. — Поэтому у меня больше нет времени тебя уговаривать. Место, где мы с тобой сейчас находимся — следующее в очереди. — Почему вы так сильно зацепились за меня? — Ты хочешь, чтобы я всё тебе разжевывал? Тогда так и сделаю. Частичка «Чон» на древнеёнинском значит… Чувства. Чонвон ассоциируется у него с чувствами — понято и так, но можно ли считать это искренним признанием, на которое выводит банальное отсутствие времени? Если бы мог, Чонсон бы сделал его при других обстоятельствах, видах: при вкусной еде, на закате и в покое, а не тогда, когда жизнь всей страны, но, что самое главное, Вона, висит на волоске. Для Чонсона всё с самого начала было важнее, чем могло показаться.— Кто забрал ваше имя?
— Время.
Этот ответ на любой вопрос появился еще в самом начале их пути. Время забрало у Чонсона всё. От того, что его было слишком много, чтобы не разрушить построенное, и одновременно слишком мало, чтобы исправить утерянное… Оно лишило Пака семьи, горячо любимых родственников, места, в котором он провёл отрочество, жены, чуть не отобрало почести и статус. Но Сон не желает позволять ему забирать ещё и Чонвона. Ян чувствует то же самое, однако понимает: время не только забирает. Оно ещё и даёт взамен — нужно лишь обернуть его в правильный поток. Чонвону нужно было время, чтобы дорасти до своей власти и получить заветную цель, как и всему в мире. Время, чтобы дождаться прихода Рики и наблюдать за падением Ёнина. Но ветер приходит извне, а не находится внутри человека, и простой смертный никак не может на него повторять. Потому что оно как ветряные мельницы на границе Ёнина — переламывает всё через свои жернова. — Когда так обращались к любимым, они имели в виду обращение к потерянной частичке своей души — вот, почему я дополнил твоё имя именно этим иероглифом. Вон помнит. Вон понимает. «Наверное, это потому, что в нашей стране имена так важны — и у каждого были полные, состоящие из трех слогов или ещё целой телеги из дополнений, если обращаться к полным версиям. А у меня была только фамилия и маленький отрезок. Когда один из родных умирает — у живого отбирают половину имени, не оставляя от ушедшего родителя даже это. Так было со мной. Но ты — именно ты дополнил недостающую частичку меня». Чонсон, который обнимал его каждую ночь во время их скитаний по Асэ, в попытках поделиться с замерзающим телом остатками тепла. Чонсон, которому он дал полное имя и от которого получил своё, Чонсон, который закрывал Вона собой, лишь бы спасти от опасности. Чонсон, который был готов прыгнуть за ним со скалы, зная, что, скорее всего, погибнет. Чонсон, который был готов отдать ему в руки всю свою жизнь… — По земле, которую я любил, ходили ноги, к которым прилагаются залитые кровью руки. И теперь эти руки тянутся ко мне с помощью? На Матэ тоже были дикие животные, и, охотившиеся на них люди — делали это лишь затем, чтобы пропитаться. Молились даже в память о словленной в сети рыбе. И то самое, что так сильно запомнилось Чонвону, как жрецу — «горе убийце, который намеренно убивает». — Мы думали только об анаханцах… — Вот именно, вы думали только о них, а не о том, что будет с целой нацией. Если бы мы не строили им корабли — они бы не смогли привести к нам целую армию, а в остальном нашей вины не было. — Прости, — выранивает Чонсон со всей искренностью, которая только есть в мире. — Прости, что залил твою землю кровью, Вон. Чонвону, наверное, это всё слышится — приходит галлюцинацией, потому что у него нет представления о том, что врач вообще способе попросить прощения. Матиец пытается осечься, уговаривая себя прекратить говорить так много, ведь этот монстр перед ним всё равно ничего не поймёт, но слова всё равно льются сами, словно мальчишка говорит от лица всего павшего острова: — Но мой остров — не только кровь, которая на него накапала. Это слёзы. Так много слёз, что из тех земель можно выжать целый океан. И я жму и жму, голыми руками, пока кровь там уже не убийц — а моя. — Прошу… Полюби меня вопреки этому. Любовь — только для смелых. А Чонвон не сильный и не смелый. Он всего лишь раненный и горько плачущий, но, в отличие от всех тех, других, до сих пор не проронивший ни слезинки на ёнинскую землю. — Пойми, иногда так бывает. Жизнь поглощает жизнь. «Ни одно создание не находится без разрушения и ни одно разрушение не находится без создания», — такой философии придерживается каждый воин. Создавая ты неосознанно разрушаешь другие вариации созданного, то что другой мог создать. Разрушая ты неизбежно создаешь новое. Убив одного человека ты забираешь и те жизни, что могли уйти от него, но так же ты дашь и дорогу новым, которые его заменят. — …чтобы продолжать жить, нужно самому убивать. Я знаю, что тебе не станет от этого легче, Чонвон, — в сочувствии поджимает губы Пак; а это для него непривычное и очень новое чувство — сострадать кому-то. — Но знай, что, если бы я мог обернуть время вспять — я бы ничего этого не делал. И Чонвону правда не станет от этого легче. А вот больнее — да. Тем временем на фоне слышится звук прокрутки замка, и Вон нарочно отворачивается, стараясь не смотреть на то, как командующий открывает решётку, которая прежде была Чонвону единственным спасением, позволявшим отгораживаться от Пака. — Я не оставлю тебя ни за что, — молвит командующий, и Вон вздрагивает от ощущения прикосновения. — Молчал я обо всём только потому, что хотел быть с тобой. — И это того стоило? — загнанно шепчет Чонвон. — Все те минуты, что вы проводили со мной бок о бок, зная, что я вас ненавижу? — По моим меркам — более чем. Единственное, что он способен сделать, чтобы побороться с этим — крепко зажмуриться, сделав вид, что ничего не происходит. Чонвон не ожидал, что всё сложится так, стоит только Чонсону узнать правду, и он, внезапно для них обоих — выдаёт что-то такое? Полностью искренне. Пак и так всё это время знал и не отказывался от него: он подыгрывал Вону в его игре. Он закрывал глаза на всё. Нет-нет-нет. Вон не хочет, чтобы его прощали. — Я хотел вас убить… — крепко сжимает ладони в кулаки мальчишка, сцепляя ещё и челюсть — до самого скрипа костей и костяшек, когда чувствует, как второе тело касается его, чтобы крепко прижать к себе, — и хочу до сих пор. — У всех свои недостатки… — Я… Я изменял вам с другими! — Чонвон тщетно пытается брыкаться, но Пак поступает умнее, сразу его не развязывая, а вместо того, чтобы дать свободу и возможность себе ударить, оседает на пол вместе с мальчишкой, крепко его обнимая. Вопреки всем колкостям, несмотря на всю ненависть и желание Вона уничтожить мир и Чонсона вместе с ним. «Любовник Нишимуры» — так и не успевает проронить, а потому Пак, возможно, до самого конца думает, что это не правда. Хотя, может… — Вы считаете, что я говорю неправду?! — кричит мальчишка от бессилия. — Я изменял вам, вы слышите?! Спал с другими и смотрел в глаза, деля одну постель, как ни в чём ни бывало! Разве это не то, что вы ненавидите больше всего? Да, так и есть. Но на каждое правило есть исключение. И Чонвон — то самое вычёркивание из списка аксиом. — Я посчитаю это ошибкой и прощу тебя, — поэтому менее крепкими от этого объятия Чонсона не становятся — Вон едва ли сдерживает плач, тратя все силы и упорство на поддержание убеждения «не ронять слёзы на ёнинскую землю, потому что она должна иссохнуть». Но вот-вот проиграет. — Уже простил. «Я простил тебя» — Чонсон повторит хоть миллион раз. А Суха за то же самое так и не смог простить. — Для вас всё так просто… А для меня не будет никогда! — Чего ты хочешь? И пока Вон говорит, вокруг него продолжает рассеиваться тёмная материя — от присутствия Чонсона рядом её остаётся всё меньше. — Смерти всего. И пусть Чонвон правильно говорит, существу не подходят какие угодно тела: в большинстве людей, пока они живы, есть хоть крупинка светлой нежности, а любовь побеждает всё. Даже если это горное существо. Чонвон же безумно нравился ей за то, что отрёкся от пятой стихии, которую тварь боялась сильнее, чем святой воды, а его сердце было холоднее ледяного озера, расположенного в Аду. Именно поэтому она не хотела покидать его до самого конца, надеясь присоединиться к его цели, но. Чертов Чонсон всем назло не умер даже от стрелы Ли Хисына, и продолжает рушить планы твари. — Не будь так категоричен. Я тоже… Когда мне было больно и плохо — хотел, чтобы другим было хотя бы немного хуже, но поверь Чонвон… Это проходит, слышишь? — Знаете ли вы, что они прыгали со скал? — но Чонвон стоит на своём, словно его разум погружается в туманность. — Из-за дурацкой культуры. Но ты же так не поступил… — Я был слабым трусом! — крик тонет в чонсоновом плече, и из всего потока мало разборчивых слов командующий, пытающийся успокоить брыкающегося мальчишу своим теплом, может разобрать это надрывное, стихающее: — А прыгали они не из-за дурацкой культуры… — и всхлип следует за всхлипом. — А из-за того, что не могли допустить такого, чтобы их женщин насиловали мужчины вашей страны, заставляли рожать детей от них, теряя чистоту матийской крови. Мы не хотели передать знания и тайны… — Разве самоубийство — не грех? Ты не можешь быть слабым потому, что выжил… Всё наоборот. — Матийцы имели правило смерти, ведь желали сохранили чистоту крови и никогда не оставили себе шанса разрастись под чужим знаменем, а я… Я не выполнил безмолвное обещание и не умер с ними… И из-за этого сделать лишился последнего… Гордости, статуса, неприкосновенности, которая могла бы у жреца. Всё-таки его народ был прав, когда говорил, что умирать нужно всем разом, чтобы не растерять своё единство. А Чонвону не повезло этого исполнить. — Вот, почему ты хочешь доставить боль другим теперь… Мне тоже хотелось всех уничтожить, когда я был болен, — вздыхает Чонсон, укладывая свою крупную ладонь на его волосы и пытаясь погладить, чтобы хоть как-то утешить, — но это проходит, когда ты находишь покой, клянусь, Чонвон. Я сделаю всё, чтобы ты нашёл свой. Я сделаю всё… Чтобы любить тебя так, как тебе будет достаточно. — Но я никогда не был здесь затем, чтобы любить вас, — всхлипывает Вон, трясясь уже не так от ярости, как от непомерной грусти. — Я пришёл сюда за своим целями. Тот Вон, который был способен поддаться человеческим чувствам — давно мёртв. Он умер ещё там, и его… Убили ваши руки. На самом деле я… Я умер там. Сейчас с вами общается не живой, а потому любовь или ещё что-то — я не смогу насладиться этим. Я не смогу почувствовать. Я не смогу захотеть — любые самые светлые чувства испачкаются в тоске. Меня нет, и есть только оболочка — того, что я обязан доделать как единственный оставшийся. Как тот, кому нужно бороться за право умереть. Горящее здание с ещё не обвалившимися стенами могло бы стать для Вона убежищем, но из-за того, кто прямо сейчас поднимает над ним меч, замахиваясь — становится новой могилой. Глаза у командующего Ёнина, жаждущего отрубить переодетому в анаханскую форму мальчишке голову… Горят ярче любого огня. Матиец слишком хорошо помнит, как этот человек почти отобрал у него жизнь. И будет куда проще считать, что тогда у Чонсона это всё-таки получилось, а ничей другой меч не перекрыл ему дорогу к шее Вона. — Знаете, будь тот Вон жив… — Чонвон сам не знает, почему, но всё-таки это говорит. —…Он бы обязательно вас полюбил. Но даже столь коликие слова — всё равно, что горохом об стену: — Мёртвые тоже умеют любить, — твёрдо заключает командир, не желающий отступать от своего. Сам против его гордости, Пак не проиграет одному его желанию отомстить. Пусть же мальчишка мстит, сколько хочет. Сколько бы он ни махал кулаками, сколько бы ни кусался и ни кричал — Чонсон всё равно будет протягивать руки лишь затем, чтобы его обнять. И, прижимая к себе всего горящего от злости, пытаться успокоить. Раньше проблемы с гневом у него были из-за себя самого, но на фоне матийца это покажется пустяком. Ёнинец больше ни на что не злится. — Считаете? — Да. Потому что я знаю, что даже будучи мёртвой, часть тебя любит меня. Чонвон хмыкает, сдерживая насмешку, тогда как, на самом деле, хочет расплакаться от души. Почему Сон говорит ему нечто подобное, тогда как должен рассказывать, какой он обманщик и скотина, раз продумывал столь подробный план с самого начала? «Чон значит чувства» — а с недавних пор Чоны они оба, и стать такими была идея не командующего. Вон фактически проклял себя и Чонсона общим суффиксом в имени. Тварь в уголке, не покинувшая тело матийца до конца, продолжает всё это слушать, до поры до времени надеясь, что мальчишка оттолкнет Сона. — Если у вас где-то болит, я исцелю вас, а затем уходите навсегда, — молвит он, не пытаясь от себя оттолкнуть — собственные руки будто бы обмякают, стоит Чонвону только представить, какую боль преодолевает старший со своей раненной рукой, чтобы просто его обнять. — Вам больше не стоит водиться с дьяволом. Это, наверное, их последняя встреча. Однако Чонсон единственный, кто знает про Чонвона всё от и до, и он будет его защищать. — Нет. Это не так. — Мне было выгодно помогать вам, — вместо всяких прошений пытается спустить его с небес мальчишка, — так что никакое это не добро. — Дело не в выгоде. Ты не умеешь пользоваться выгодой, даже когда её получаешь, душа моя. Можешь говорить всё, что хочешь, но я знаю тебя лучше, чем ты себя сам. Ты не дьявол, которым пытаешься показаться, — шепчет ему Чонсон, раскачивая из стороны в сторону. — Тогда оставь меня, Чонсон, — поднимает на него взгляд Вон, чувствуя, как верёвки, некогда ограничивавшие его движения, спадают куда-то на пол; не проходит и мгновения, как Сон успевает их обрезать, возвращая ему свободу выбора — вместе с правом уйти не только из темницы, а еще и от него: — Ты сделал достаточно… Раз всё-таки слепил статую в честь меня. Но Чонвон продолжает сидеть на все том же полу — рядом с ним. И во всём признаётся сам, чтобы тот его ненавидел, пускай теперь знает, что его обязательно казнят, и помочь кроме Рики будет некому — но. Пак даже узнав о его лжи все равно освобождает его, говоря, что: — Не знаю насчет тебя, но я буду верен до конца. На самом деле, если бы Паку всё-таки удалось вырвать у командующего Анахана цветок, Чонсон бы загадал одно единственное желание — обернуть время вспять и приехать на остров с миром. И никогда не становиться Чонвону врагом. Об этом он ему и говорит, крепко прижимая к себе. — Знаешь, если бы я мог сорвать цветок и загадать у него самое сокровенное… Я бы отмотал всё назад и не допустил бы этой войны. Я знаю, — сквозь надрыв собственных эмоций Сон чувствует, как сильно трясётся неподвижное тело Вона, — что этим ничего не исправишь, и что я не смогу добраться до цветка вновь, но… Прошу, знай хотя бы то, какое у меня было намерение. Может, ты никогда не поверишь мне, но я… — голос полководца дрожит, но всё-таки сдерживается в искренности: — Больше не тот человек, который шёл на Матэ с войной. За время их знакомства изменилось слишком много вещей — сам Чонсон и его взгляды на мир. И, раньше будучи растерзанным злостью, он думал о разрухе. Теперь же мечтает о мире — о пое соловьев, о чистых источниках, о свежем воздухе и блеске воды в каньоне, не омрачённом кровью. А ещё о Воне, которому больше не придётся обманывать и защищаться. О счастливом Воне. — Ты не дьявол, Чонвон, — и он, даже со сбившимся дыханием едва ли сдерживает слёзы, когда Чонсон, развязав его, что есть силы сжимает его в руках, сидя на полу. Прижимает к себе настолько крепко, точно Вон вот-вот исчезнет, рассыпавшись прямо в руках. — Мы уйдём вместе. Я вытащу тебя отсюда… — Командующий… «Я постараюсь быть сильнее своей любви, если смогу — и сочное попытается сделать все, чтобы не повторить судьбу своего отца» «Я обязательно буду сильнее своей…» Нет, ты не будешь сильнее неё, Вон. — Загадай мне одно желание, как будто это я сорвал госари, а не другой полководец, — Пак, выступая щитом от всего плохого, произносит: — и я постараюсь сделать всё, чтобы его исполнить. — Вы… — шепчет Чонвон пересохшими губами, а его блестящие от слёз глаза загораются лишь на мгновение. — Обещаете? Вернувшая ненадолго тварь внимательно наблюдает за происходящим, подбирая момент, когда можно будет попытаться заполучить тело Чонвона снова, но. — Да. Чонвон сильно подкупал темную сущность, ведь в нём самом было достаточно ненависти с независимостью, и не было нужды ни заманивать его сладкими речами, ни обманывать — сам по себе со всем тем набором эмоций он состоял из чего-то близкого к мраку. Но, похоже, она всё-таки ошиблась в выборе. Теперь его она покинет окончательно. Несмотря ни на что, Сон ведёт себя, как настоящий мужчина — берёт на себя ответственность за случившееся, признаёт ошибки и предлагают альтернативу, только вот Чонвону этого всего уже не нужно. Что он может у него попросить? Что он мог попросить у госари? Если бы Вон попросил цветок вернуть его назад во времени, то, к несчастью, он бы лишь был оберчён пережить всё то, что уже случилось, заново — и просто обессиленно наблюдал за всем, зная, что должно произойти. Это никогда не было вариантом — стрелка часов двигается только вперёд, а Вон способен попросить только о разрушениях. Но не у Чонсона. Он недолго молчит, и, в конце сердечных скитаний, в конце концов выдаёт обессиленное, безжизненное, но ранящее до глубины души. Отворачивается от близкого к собственному лицу полководца, произнося: — Тогда уходите. И после всего, что сделали… Не спасайте меня. Не спасай меня, Чонсон.***
Джэюн бродит подле вулкана на сей раз один. Это время не просто так выпадает на момент свадьбы короля, потому что Юн, несмотря на просьбы Хисына, всё-таки решил её не посещать — в который раз становиться свидетелем чужого бракосочетания он не намерен. Лес выглядит куда спокойнее и приятнее, чем огромный зал для бракосочетания, переполненный людьми, только вот странно — птицы сегодня не поют. Печалятся ли вместе со всеми, чья судьба сегодня порушится? Когда священник тихонечко выскальзывал сначала из своих покоев, а затем и с территории дворца (что успело войти в привычку), все слуги и стражники были заняты подготовкой к пиршеству, а потому не следили за кем-то незначительным вроде него достаточно пристально. Тем более Хисын, зачем-то надеясь получить от Шима поддержку, дал святому чуть больше свободы перемещаться самому: видимо, чтобы на ногах, ставших вольными идти куда хотят, он пришёл к нему. Однако Шим сбежал на природу, чтобы отвлечься и не думать о самом худшем. На вражеской территории священника поймет только природа — поделится с ним бесконечными отвлеченными размышлениями на тему того, как всё-таки, на самом деле, появился Ёнин, и правдивы ли были сказания о зарождении жизни на этой стороне реки? Раз она была по соседству с вулканом. Пока матийцы выходили из китов, Ёнин строил свою легенду. Согласно сказаниям, в те давние лета, в роковой день, когда вулкан извергся, всё было стёрто Богами под чистую, а от народа, что жил у подножья горы Макхамы, не осталось даже костей. Правда, тогда Ёнина как страны и не существовало — то были времена ещё Трех государств (от которых в настоящем ни следа), когда на этом месте было другое поселение, мало чем похожее на нынешнее. В прошлом всё сгорело, похороненное под слоем раскаленного горного океана, и многие годы, принятые именоваться, как «годы остывания» территория была не заселенной: после трагедии никто не намеревался осесть в местах, что прежде были процветающими, боясь повторения истории. Ведь вулканы никогда не засыпают навсегда. Даже те, кто находился в поисках нового ресурса для своего народа, будучи самыми жадными, обходили окрестность около Макхамы мимо, потому как соседство в лице вулкана сзади и пустыни с болотами по бокам никому не прельщало. Это была мертвая территория — а память о павшем народе ещё долго оставалась не заживающей, нарывающей раной на теле целой планеты, однако. Потом пришли те, кто решил называть себя ёнинцами — по старым преданиям, такого народа не существовало «до», не существовало отдельно. Он оказался создан в эпоху развала Трёх Государств, когда те, чьи дома (деревни, города, регионы или вовсе целые страны) были уничтожены — и сотни тысяч скитальцев осели на пустыре, как те, кому было больше некуда идти и нечего терять. Ходила молва, что их волосы стали седыми от пепла, который они разгребали, пробираясь сквозь руины старого — и передались предкам. Вновь прошагавший по знакомой себе тропе, Шим поднимается к самому верху кратера, надеясь получше рассмотреть город с высоты, но. " — Почему ты так сильно любишь анемоны?» — вспоминается так внезапно, на задворках юнова разума звуча голосом Хисына, как ворочающая душу подсказка. И, опуская голову, Джэюн замечает расцвёвшие под его ногами цветы — самые редкие, те, которые нигде не выживали из-за недостатка почвы. Фиолетовые анемоны. — А ещё вчера их здесь не было… — в восхищении и легком волнении выдыхает святой. Он наклоняется, несмело прикасаясь к цветку. Надо же, уж не думал священник, что ему когда-нибудь предстоит застать столь редкую ветреницу — за целую жизнь не видел, чтобы она была такого цвета. Ёнин с его природой и правда удивителен, раз сумел показать такое. На протяжении стольких лет все вокруг ругаются за ёнинскую почву и свершаемое на ней колдовство: до ёнинцев на вулканах никто не смел селиться и ничего растить, боясь извержения. А они рискнули. Правда, только сейчас до Шима доходит понимание, что нигде внизу, у подножья, которое он тщательно прошерстил с корзинкой в руках — в почве этих цветов не было, но вот ближе к крайний границам вулканических вершин они… Застелили всю поляну буквально за одну ночь. О причинах успеха эсэйцев запоздало в этот самый момент понимает только Джэюн, и в этом нагоняющем его осознании нет ничего хорошего: вулкан был риском, как и жизнь в его пределах, но его испарения давали растениям силу, которую не могла дать пустыня садоводствам Анахана. Тепло горы убийцы и без того питало всё вокруг, а раз за короткое время жизнь расцвела в самой мертвой зоне, на кратере, это значит, что… Он никогда не был глубоко спящим. Разрушительная сила, докуда была взята под контроль, действовала на благо, но её минус всегда заключался в том, что она жила сама по себе. И поддавалась человеку только до тех пор, пока сама этого хотела. Теперь становится понятно, почему король Ли так сильно спешил и не скупился на кровавые ритуалы: он знал, что, если не сделает того, что обязан — его народ застанет куда более ужасная трагедия. Во Вселенной есть своё время для хаоса и для мира, и, поскольку царствовавший в Ёнине мир затянулся — на вершине в знак окончания эпохи расцвели никогда не цветущие в жестких условиях анемоны. Сейчас время пришло, верно? В медленно парализующем тело ужасе Джэюн поднимает голову, отпуская цветок, к которому касался секунду назад, и осмеливается сорваться с места, чтобы на ватных ногах преодолеть последнее расстояние и подбежать к самому краю уже без сопровождения Хисына. Корзинка с цветами вылетает из его рук и рассыпается, заставляя разлететься по ветру все цветки, и, чем ближе священник приближается к вершине, тем сильнее нос пронизывает неприятный запах. Сера. С недавних пор в воздухе её стало больше. Склоняя голову, собственными глазами он видит, как под его ногами выкипает нечто, напоминающее огромный смертельный котёл — то, что ещё совсем недавно было засохшими трещинами, скоро резво выберется наружу из каменной тюрьмы и накроет целое государство. Похоронит тысячи жизней под слоями магмы и пепла. Судя по бурлящий внутри всеми оттенками пламени лаве, которой ещё день назад здесь не было видно, и пару, стремящемуся вверх всё гуще, но пока ещё незаметно издалека… Скоро случится извержение. Шиму срочно нужно спешить — единственное, о чём он может думать, когда, на удивление легко забыв о важных для себя анемонах, что есть силы несётся по склону на своих слабых, не подготовленных к такому бегу ногах. Он обязан успеть, он обязан предупредить — даже если это не его родина и ему нет причин о ней так заботится, Джэюн, как святой, обязан сделать хоть что-то, дабы уберечь всех этих невинных, ни о чём не подозревающих людей… Пока не стало слишком поздно. Однако, съезжая по крутому склону, священник напарывается на торчащие корни деревьев и не справляется с удержанием равновесия. Пускай, услышав хруст в самом конце неудачного падания, он останавливается не сразу — проткнувшая кожу на ноге кость, сломавшись напополам, ограничивает какие-либо движения. Он больше не может подняться, так и оставаясь лежать живым — на склоне вулкана, из которого постепенно начинает выходить более заметный глазу дым.***
Вулкан голоден, и Хисын не может больше оттягивать — подготовка к свадьбе с соблюдением всех традиций идёт полным ходом. — Бабочки… Во дворце столько бабочек… Сону говорит это зачарованно, точно сошедший с ума, пока ему помогают затянуть завязки на талии, иллюзорно сделав ту ещё уже. — О чём вы говорите, молодой господин? — по-доброму отвечает женщина, — я не видела ни одной. — Но я точно видел… — молвит он, когда она от него отходит. Даже если бабочек-предвестников массовых смертей видит только он и никто больше, Сону это волновать больше не должно. Он поворачивается к двери, когда слышит, как её, как и в прошлый раз, открывает Пак Сон, готовый сопроводить мальчишку к тронному залу — там и пройдёт венчание, на котором будет присутствовать основная часть дворца. Сону сцепляет зубы, но ничего не отвечает на это бездушное: — Пора идти. — «Я дам тебе совет, милый мальчик» — говорила Киму перед тем, как он покинул подготовительную комнату, сочувствовавшая ему тётушка. — «Как бы ни было больно, улыбайся до конца, и они сделают весь процесс менее болезненным. Всё начнётся и закончится быстро, вот увидишь — даже опомниться не успеешь». Сону должен улыбаться, чтобы вулкан не стал ещё более злым и жестоким, когда будет его сжигать. Но что касается того, кто его к нему приведёт — разве всадить кинжал в сердце или брюхо можно по-нежному? Замирая на пороге Сону жумрится, но сморгнуть невыносимый страх, от которого ноги становятся ватными, ему не под силу. Он запинается, но командующий подталкивает сзади, контролируя от начала и до конца. Так Ким и проходит мимо заполненных людьми рядов, как будто возле его виска держат натяную на тетиве стрелу. Под длинной фатой, которая должна быть у императрицы, видя лишь края одежд усевшихся по местам гостей и собственные спотыкающиеся на ровном месте ноги, иногда выглядывающие из-под длинной юбкой; под ними прячутся золотые башмаки, но был бы с этого золота прок. Путь могла бы осветить золотая цепочка на шее мальчишки, но вокруг слишком темно, увы, не в прямом смысле. Всё же остальное видно размыто, только тени и силуэты вокруг, но по звукам, пусть и без подробностей, он слышит, как на самом деле их много. Людей, спокойно наблюдающих за чужой трагедией. Здесь, чтобы посмотреть на ту самую милую душу, собрался без преувеличений — весь дворец. Сону идёт вдоль полных рдов и вспоминает только о том, насколько они же были пусты в той заброшенной инаннской церквушке. В эти минуты, когда спустя мгновения станет мужем кого-то другого, он желает полностью абстрагироваться от раскрывающейся перед ним шрамами реальности — и думать только о церкви, в которой был со своим единственным. Настоящим. Из гостей и роскоши в виде угощений да украшений, там не было никого — но там был Ана. И этого было достаточно. Сону всё думает о вулкане — о том, что за всю жизнь больше всего боялся смерти в огне, как и его самого, а потому так старательно избегал. Почти что сжёгшие мальчика люди из деревни снежных лисиц — память на всю жизнь, оставившая непроходимые дыры на сетчатке души. И до чего же иронично понимать, что, сделав не такой уж и большой круг, Вселенная вернула его к тому, от чего убегал? Сону сгорит, но, на этот раз — наверняка.«Принесите его в жертву огню, чтобы спасти страну»
Но не гоже снежной лисице таять в языках пламени. Все же эти люди вокруг сейчас становятся лишними, как и сам ожидающий его в конце пути жених. Хисын ждёт, пока Ким дойдёт до линии, на которой он стоит, сложив руки за спиной. И все эти люди, мимо которых мальчик проходит, так жадно провожающие его взглядом — будут просто сидеть и спокойно смотреть на то, как, узаконив брак, ему подпишут смертный приговор? Юноше, которому едва ли перевалило за двадцать июней, а до своего следующего он и не доживёт? Они же обо всём знают, но как ни в чём ни бывало пришли праздновать чужое горе, пировать на месте трагедии, улыбаться и поздравлять? С чем же и кого? Говорить лицемерно, какой он красивый и какая из них с королём получится замечательная пара, чтобы в итоге выкинуть несчастного мальчика этим же вечером. Пускай для Ёнина это путь к новому мирному времени, разве Сону такое заслужил? Разве анаханцев можно называть варварами, тогда как в Ёнине происходит нечто подобное? Это гораздо хуже казни, это в разы страшнее случайной смерти, потому что Сону всё чувствует и видит, он представляет и прекрасно знает, что его ждёт. Изображать радость и ярко улыбаться, поздравляя со свадьбой, тогда как знаешь, что на следующий день одного из женихов уже не будет в живых — верх кощунства. Но мёртвые бабочки, которые обо всём уже рассказали — никогда не врут.
