ventosae molae

Вон уже давно не видел солнечного света. Что снаружи по-прежнему стоит ясный день, а не глубокая ночь, он знает лишь по перемолвкам страж, но и они вскоре покидают территорию коридоров темницы, занятые расправой с последними в списке пленниками. И список всё ближе к Чонвону. Всё окружающее пространство окончательно погружается в тишину; никого кроме матийца, с пустыми глазами перебирающего ткань своей туники, здесь не остаётся. Пальцы дрожат от промозглости да сырости плитки, отросшая чёлка колет глаза, тогда как где-то через несколько этажей выше, должно быть, всё изящно украшено и светло, на столах кучи цветов, которые теперь не завянут, люди в нарядных одеждах и подготовленные для них пиршества. Первый брак молодого короля надо заесть лучшими блюдами и запить дорогим вином, а затем отпраздновать смертями казнённых невинных и жертвоприношением. Что за потрясающий план. Пока церемония, на которую был приглашён Сон, идёт во дворце полным ходом, Чонвон догнивает в тюрьме в одиночестве. Догниёт ли до победного? Что-то Нишимуры долго нет. Стоит ли ещё надеяться Вон уже и не знает. Разве что как-то жаль, что он не наделён способностями гадалки, пускай временами случайно попадает в самое яблочко. Всё благами смекалки и умению сопоставлять факты, однако с помощью логики трудно определить, жив ли человек, идёт к тебе или нет — только допущения и опасения. А когда хорошую интуицию перекрикивает сильный страх, уже не знаешь, кого из них слушать. Не зря Чонвон поставил на Рики всё, что у него было, однако теперь, похоже, придётся отпустить не меньше — от Яна больше ничего не зависит. Сделал, что мог. Если раньше отсутствие Нишимуры влияло на отсутствие войны, и, если бы он не пришёл, Чонвон просто остался бы сидеть в тюрьме дальше, то теперь всё сложнее. Если наёмник опоздает или вовсе не придёт — мальчишку казнят. Ян не знает, что случилось на самом деле, и что ждать уже некого — тоже. Рики не слышно и не видно даже намёком, и Вон понятия не имеет, всё ли с ним хорошо, но, если вдруг Нишимура действительно умер по пути и тот, кого больше всего ждал, не сумеет спасти Чонвона, ничего. Значит такова его судьба. Единственное, на что оборачивается — на жестокие поступки и высокие жертвы, которые не принесли желаемого результата, но вот последствия за собой оставили ещё те. Вот так внезапно, на обочине своей истории, тому, кто навсегда отказался от сострадания и прощения, становится жаль не только Ким Сону с его дуростью, но и отбившегося от анаханских рук кочевника. Нишимуру Рики. Признаться честно, головореза было жаль с самого начала. Может и от того, что в чём-то они с Воном были похожи. » — Мои любимые сестрички… Вы моё всё». По смутным воспоминаниям и не подробным рассказам было понятно, что в своё время Рики тоже был «сестринским болванчиком», который не представлял жизни без своей семьи, и, как и у Чонвона, от былого у него ничего не осталось. Преданность не берётся из пустого места, и, коли был обучен ей с рождения, даже после смерти родственников Рики нуждался в том, чтобы это место было заполнено — и у него был человек, ради которого можно совершать подвиги. Проще говоря, жить. Наверное, последний выживший кочевник пытался найти замену дорогому, которую себе не нашёл бы матиец: мальчику из пустыни, у кого не осталось близких, Пак Сонхун был как брат, спасший его жизнь и подаривший будущее — единственный человек, который сыграл на стороне справедливости, тогда как другие боялись. Так или иначе, им с Нишимурой повезло встретить друг друга, а Вон всё вот так подло разрушил, когда наёмник стоял на перепутье «понять и простить» или «взбунтоваться и отомстить». Специально столкнул кочевника в нужную себе сторону, пропасть, не зная, что так сделает только хуже. Именно Вон на всё это повлиял — на смерть Ана Шу тоже. Натравил их друг на друга.

— Хочешь окончательно порубить всякие связи?

— Судя по вашему настрою, вы бы и так меня прогнали.

— За такие слова стирают не только из настоящего, но и с прошлого. Ты так осмелел, потому что больше не желаешь быть правой рукой?

— Больше не желаю наблюдать за беспорядком. Особенно, когда он устроен вами.

…меч проходит в миллиметрах от груди полководца, после чего стремится с тычком в то место, в котором старший пытается найти передышку. В голове успевает пронестись запоздалое «это конец». Потому что в отражении глаз Сонхуна не остаётся ничего, кроме глядящего в самую душу Нишимуры, который готов на всё — кочевник не медлит, стремясь с ним покончить, когда замахивается со всей силы. В порыве разочарования можно наговорить и сделать всё, что угодно, спутав карты, вот и Нишимура вполне мог показывать лишь ту часть, которая говорила на языке праведного гнева — он точно был обижен на Ана, но действительно ли его ненавидел? Вряд ли. Эта связь напоминает ту, что есть у родителей и детей или ответственных друг за друга братьев: можно ссориться и брызгаться ядом сколько влезет, но перед лицом реальной опасности всё равно ляжете друг за друга костями. Потому что один второму положен. Чонвон знает, каково это, ибо сам решил устроить столько бед Ёнину и Анахану в память о своей семье. За гневом была тщательно спрятана родственная любовь. И Чонвон, который убеждал кочевника в обратном, соврёт, если скажет, что об этом не знал. Если Рики жив, насколько больно ему будет узнать о том, что полководец, единственный, кого в целом мире он мог считать своим близким столько лет — лежит где-то в подвале Ёнина бездыханным телом? Да ещё и по вине того, в кого головорез, на свою голову, влюблён. Мальчишка мог бы потрясти головой, стараясь избавиться от лишних мыслей и сомнений, но как будто смирным остаётся наказывать себя сам. Чонвону не за что извиняться, тем более перед людьми с материков — за всё, что успел сделать и ещё не — ни перед асэйцами, ни перед эсэйцами. Ему не должно быть жаль, стыдно и уж тем более совестно после всего, что они сделали, но. Рики был единственным человеком, который помогал матийскому жрецу с самого начала, ещё прежде, чем успел его вожделеть… Прежде, чем потребовать что-то взамен — отдал всё, что только мог, сорвав последнюю рубашку на том корабле, отдав последнюю еду и обувь. И он тоже выполнял все те приказы на короткой войне, если вовсе не сам их придумывал, ведя часть войска, но. Всё время всплывает это «но» — Вон не может так легко его перешагнуть. Он вспоминает о Нишимуре слишком часто как для того, чтобы кочевник, если вдруг ещё жив, не умер от икоты. Особенно о его словах с того поля, на котором они прощались, пока сидит в тюрьме и не может думать ни о чём другом, кроме их общего плана. — Но ведь здесь как выпадет карта… — пытается отговориться кочевник, не веря, что судьба будет к нему благосклонна. — Карта выпадет так, как ты её положишь, Рики. А Чонвон говорит, что никакой судьбы нет, пока человек творит её сам. Но настолько ли он плохой человек, раз каждое его действие привело к тому, где они теперь? А тогда, на том поле мискантуса… Они застывают на фоне бескрайнего горизонта, отпускающего последние светлые оттенки. Последняя ветряная мельница мелькает за спиной, а значит — Вону пришла пора остановиться здесь. Дальше он не пойдёт, а вот Рики придётся. И Нишимура замолкает, словно подобным образом соглашается со сказанным Воном. Он окончательно решается нарушить расстояние, зная, что не сможет привыкнуть ни к полутора метрам, ни к размеру целой пустыни, коли та собралась разделить его с Чонвоном. Мальчишка едва ли спускает лёгкий вскрик, когда его притягивают к себе, чтобы коснуться в последний раз, и. Сквозь поцелуй Чонвон едва ли может услышать первое и последнее, выжженное сожалениями и предстоящей тоской. Слова любви. «Судьба и главная задача кочевника — не привязываться ни к чему, не просить остаться, а уметь уходить самому, и я чётко иду по этому пути с самого рождения. Всё, что у меня было, исчезало и исчезнет впредь, ибо у человека пустыни не может быть ничего, за что он держится, кроме свободы и бурлящей под слоем обгоревшей кожи крови, но. Тебя я впитал бы под каждую вену вместе с собственной. Потому, что люблю». — …Не прощаюсь с тобой, — вздыхает мужчина в завершении, когда ненадолго отстраняется, разомкнув губы, но по-прежнему держит в ладонях худощавое лицо с острыми косточками, пока чувствует кожу своими шершавыми пальцами, пока смотрит в его глаза. — Потому что я буду ждать тебя на той стороне, Чонвон, — с этими словами он медленно отдаляется, так и не способный развернуться к своему идолу и спасителю, к своему дому спиной, и именно поэтому делает назад по одному шагу, надеясь, что, однажды обернувшись к дороге, а не оставшемуся сзади Чонвону, раз и навсегда, всё-таки сможет набраться достаточно сил, чтобы уйти, не оглядываясь. Даже если у него этого так и не получится. Достойного кочевника из Рики так и не…— Ты только обязательно возвращайся. И на этот раз без нарушенных обещаний. Так хочется получше запомнить его лицо, чтобы было, что вспоминать такими же, как и эта — тёмными, полными звёзд ночами, в которую Чонвон не ожидал услышать нечто такое, как и ответить: — Я сдержу его, — повторяет матиец, оставаясь просто силуэтом, когда Рики отходит от него достаточно далеко. Как луна уплывает по небу. Как там говорили мёртвые племена кочевников? Не бывает ничего вечного. Но и не должно быть. Чонвон закусывает губы так, что распарывает зубами и без того пересохшую кожу в кровь, и вместо того, чтобы вздрогнуть от боли, лишь крепче обнимает свои худощавые колени, на которые косточки вот-вот пробьют кости. Внутренняя боль сильнее. Нытьё под рёбрами невыносимо. Страданий заслужили все жители материка без исключений, но вот Рики — чуточку меньше на их фоне. У кочевника и так ничего никогда не было, так почему бы Чонвону не нарушить и эту закономерность? Раз уж он пришел рушить старые устои. Может, отбросив все другие причины, только поэтому Вон, опустив голову с чуть более блестящими идеей глазами, всё-таки вытаскивает оставленные Чонсоном ключи из кармана (не заметить подклад было сложно, ведь из-за металла, упирающегося в тазовые косточки, на тюремном полу было весьма неудобно спать) — с намерением выйти из-за решётки хотя бы на время. На этот раз — не ради себя и собственных целей.

***

В какой-то момент птицы, щебетавшие над головой, прекращают петь, а гладящий по голове ветер начинает противно лизать надломленную кость, надувая на жуткую рану и вызывая ещё больше тревоги. Джэюн от неё отворачивается, стараясь не смотреть — события играют не на его стороне, но впадать в панику последнее дело. Трагедия всё ближе, а времени нет. Дрожащие руки тянутся к кости, проткнувшей кожу, и священник надрывно выдыхает, стараясь сохранять мысли ясными и не потерять сознание от крепчающего запаха гари. Ловушка соткалась из воздуха сама по себе, и пусть. Если придётся — он должен хотя бы доползти, но добраться до кого-то живого, кто сможет рассказать про вулкан. Все в городе, скорее всего, настолько заняты очередным днём празднований, что совершенно не обращают внимания на медленно поднимающийся вверх, пока ещё полупрозрачный дым. Но должны же быть свободны хоть какие-то отшельники у подножья горы или же смотрители на местных башнях! До кого-нибудь священник сможет докричаться, и в настоящем собственное благополучие интересует его меньше всего. Важны лишь люди и то, что с ними станет — плевать, если формально враги. Такой участи не пожелаешь никому. Может, Шиму повезёт и где-нибудь поблизости хотя бы какой-нибудь дворцовый лекарь будет блуждать по лесу, собирая травы? — Кто-нибудь! — во всё горло кричит священник, пытаясь попытать удачу, но склон горы встречает его только полным одиночеством и возвращающимся к адресату эхо. «Человек рождается и умирает в одиночестве» — кричит ему сквозняк, отчего-то, голосом короля Ли; как будто это то, что Хисын всегда хотел ему сказать в горечи разочарования. Кто-то кричит в ответ на призыв о помощи, но собственный голос размывает ветер. Зря Шим надеется на дворцовых лекарей, потому как один из них прямо сейчас стоит у венца, а второй... Занят делами поважнее. Где-то во дворце, в тайне от всех Хан, решивший пропустить такое великое действо, как свадьбу короля — засовывает очередную побрякушку в просторный мешок, пользуясь случаем и периодически проверяя, насколько его будет удобно нести с таким весом; напиханного в один должно хватить как минимум на пару лет, а с собой можно взять несколько. Все шкафы в личных покоях, в которые он ненадолго вернулся, хотя рисковал, открыты, копилки вспороты, а хранилища вычищены. Лекарь заберёт с собой столько, сколько вообще может унести человек. Осталось только найти Минхо, чей конвой тоже пригласили служить охраной на королевскую свадьбу — он должен быть где-то во дворце. Почему Хан рискует, возвращаясь в собственные покои через сутки отсутствия? Что ж… » — Лекарь Хан, вас ищет командующий Сон — пройдите к нему в военный кабинет, — вещает один из стражников пока что в пригласительном тоне, не склонный заранее угрожать и тащить его к командующему за шкирку. Но это лишь вопрос времени, и пока тон по-прежнему добрый… Это шанс лекаря сбежать, пока ещё не поздно. — Хорошо». На голову себе пусть это хорошо натянут — Хан не дурак, чтобы понимать, зачем и почему его может разыскивать командующий, причем заранее не пугая расправой. Точно же заманивает. Именно по причине осознания об этом, притаившись в среднем городе от греха подальше, лекарь возвращается не сразу, да и по пути к свои покои всячески оглядывается, пугаясь малейшего шороха: не стоит пересекаться с тем, с кем не следует, даже по воле случая. На глаза командующему после того, как пытался подставить его личного слугу, лучше не попадаться вообще, ибо тот наверняка желает не просто поговорить, а сделать что-нибудь с подковыркой в отместку Хану — Чонвон, если вдруг где-то на стороне заобщался с полководцем, точно пожаловался на виновника всех своих проблем: он-то знает, кто его сдал и почему дворец разыскивал целителя. То, что он не попался, а Хан до него не добрался, не значит, что мальчишка не в курсе: он точно сам где-то прятался и наблюдал за хаосом в местных стенах. Снова во дворце, тем не менее, Хан ненадолго, и время прихода было выбрано не от балды: он знает, что сейчас Сон с Хисыном и занят вещами поважнее. Пока за ним не следят, нужно разгуляться до ближайшей точки, где может быть привратник Ли, а затем давать дёру уже вместе с ним. Без Минхо нет смысла отсюда уходить. Однако Хану не приходится отходить далеко от покоев — его пугает не стук, а громкий щелчок, с которым настежь распахивается дверь, не забывая удариться о стену от напора. Но, к абсолютно счастью вздохнувшего в удивлении Хана, в покои врываются не другие стражники, а один — тот самый, единственный. — Ты сошёл с ума?! — вопит Минхо с порога вместо того, чтобы поздороваться, но предусмотрительно дверь за собой закрывает. Надо же, а раньше он первым не нарушал границы лекаря — насколько всё накипело теперь? — Почему тебя ищет командующий?! — довольно скоро его голос сменяется со злого на взволнованный, ибо он, как бы ни старался, не может только гневаться на Хана — сам гнев тоже появляется лишь от градуса переживаний; ещё бы, когда твой близкий человек творит нечто странное и необъяснимое — любой захочет для начала найти ответ. Здорово понимать, что привратник никогда не подводит: даже будучи обязанный высшим чинам и точно знающий, где и как найти Хана, он его не сдаёт. Впрочем, лекарь никогда не сомневался в мужчине, которого мечтал называть своим. Но ничего-ничего, ещё не вечер, вот и их будущее — впереди. Надо только удачно сбежать отсюда. — Я просто хочу уйти вместе с тобой, поверь мне! — вместо того, чтобы избегать настойчивой встряски, Хан подаётся навстречу и сам отчего-то радостно хватается за схватившие его плечи руки Минхо, и, практически оставляя следы на тонкой ткани формы привратников, заглядывает в глаза со всей огненной искренностью. — Здесь небезопасно оставаться. В которой Минхо, увы, читает сумасшествие, которое выходит за грань. Хан напоминает ему одержимого, в то время как, если и одержим — не белой горячкой и не нечистью (его тело слишком слабо, чтобы выдержать присутствие чего-то такого), а желанием отстоять своё счастье. Даже если оно навредит остальным. Хан не станет жертвенным для людей, но вот жертвой обстоятельств… Если так подумать, то это — их первая встреча с тех пор, как Хан в связи с личными причинами сглупил и не пришёл на свидание, на котором должен был расставить все точки над «е». Личные причины, прям так скажем, общение с тварью, которое оставило свои отпечатки, но лекарь готов это перешагнуть и забыть обо всём, что пришлось поставить на кон, чтобы быть рядом с Минхо. Он обещал объясниться, но так и не смог, а потому пусть запоздало, но следовало бы сделать это. — Минхо, прошу тебя… Только вот сейчас неподходящее время для подробностей. — Невыносимо наблюдать за тобой, когда ты такой! — никак не может успокоиться привратник. — Как ещё далеко зайдёт твоё упорство? Сколько ещё глупостей ты сделаешь? А я верил, что твой пост врача важнее разведения дворцовых интриг… — и Хан готов поклясться, что ещё никогда не видел своего привратника настолько эмоциональным; и он не знает, хорошо это или плохо, раз Минхо не похож сам на себя. — Не знаю, что именно такого ты сделал, но перейти дорогу полководцу… Мы не бессмертные, Хан! — Я знаю! — отнекивается юноша, но продолжает стоять на своем. — На всё, что я делаю, были причины, поверь мне! К тому же всё это не то, о чём ты мог подумать, и… — Хан, серьёзно, ты, — Минхо не успевает закончить мысль, потому как по-прежнему боится обжечь его словами: всё-таки Хан — это все еще Хан. Даже в дорогих одеждах и со странным опьянённым какими-то идиотскими идеями взглядом. И Минхо мучительно от желания, но в то же время невозможности его возненавидеть. — Да, всё может выглядеть так, будто я пытаюсь помочь плохим людям и запутать короля Ёнина, но из людей я не помогал и не собираюсь помогать никому, кроме тебя, правда. И всё, что я делаю, было к лучшему в первую очередь для нас с тобой, — пытается доказать ему лекарь, уверенно тараторя, — и если сейчас ты меня послушаешь, то у нас всё обязательно получится! Они никогда не признавались друг другу в любви и не давали более конкретных обещаний, чем продолжать оставаться на стороне друг друга, но. Сейчас всё будто бы рушится, не успев закрепиться. — Мы с тобой договаривались вместе шагать по карьерной лестнице и не набираться проблем, потому что помочь нам некому! Мы обыкновенные люди без связей, попавшие во дворец, как ты не понимаешь? — Понимаю, но… — А теперь я должен выгораживать тебя перед самыми влиятельными людьми нашей страны? А ты не подумал, что будет со мной? Знал же прекрасно, что я не смогу потопить тебя и придётся идти ко дну вдвоём! Подставляя себя ты и меня… — Ли шипит, понимая, что перегибает палку, но всё-таки договаривает: — Ты не подумал об этом? — Минхо, ты не понимаешь. — Да, не понимаю! — стучит по собственной груди мужчина, наконец отпустив младшего. — Не понимаю, почему ты так безрассудно себя ведёшь. Скажи мне как есть, что с тобой происходит, раз ты перешёл дорогу самому Пак Сону?! Ты же знаешь, что он достанет тебя из-под земли, и я не смогу помочь! — Я… — и Хан потупляет глаза в пол, так и продолжая держать Ли за края одежд, словно не желает отпускать, даже когда тот хочет уйти. — Не сейчас… Но потом обязательно расскажу. — Снова ты за старое, — разочарованно отводит глаза Минхо. — Так надо для нашего же блага! — лучше не говорить о духе здесь, иначе Ли может пострадать — молчание часть подписанного лекарем контракта, и он не может подвергать привратника опасности как того, кто может знать слишком много. Накануне тварь и так прошептала ему о том, что пришло время уходить, и, мол, лучше бы не затягивать с подготовкой. Нужно уходить в открытые двери, пока они не схлопнулись перед носом. Хан прекрасно знает, что его ищет Пак Сон, а потому время свадьбы как раз таки и является идеальным для того, чтобы уйти из дворца незамеченными, пока все будут заняты поздравлениями короля. Существо-то как раз выполнило свою часть обещания и предупредило заранее, и лекарь обязан выдержать свою. Но Минхо не желает верить без слов, а Хан не имеет достаточно времени, чтобы рассказать от и до. — Послушай! — впервые за долгое время рявкает на лекаря привратник, говоря по-настоящему грубо только потому, что у него больше не осталось сил. — У всего на свете есть грань, понимаешь?.. Я устал, я просто устал от твоего странного поведения! Как будто Минхо мог поверить в то, что нет никакого перебежчика. Всё это шло по накопительной. Несмотря на то, что лекарь сначала согласился ему помочь, а затем уверял, что всё ему показалось, с самого начала благами своей интуиции Ли чувствовал, что ему лгут. Только вот зачем было покрывать кого-то, кого не стоит — неясно до сих пор. Раньше Минхо мог закрыть на это глаза, оправдывая Хана перед самим собой, но происходящее в купе уже никак не проигнорировать… Его ложь могла бы быть полностью проигнорирована, будь однократной, но она повторяется и всё набирает обороты. Ли устал прощать лекаря. — Слёзно приглашаешь меня на встречи, на которые сам же не приходишь… Просишь о свиданиях и отправляешь письма, отвлекая меня от работы, ради получения которой я так сильно старался. Я не могу даже нормально простоять на службе с утра до вечера, потому что постоянно думаю о тебе и недосказанности между нами, — с трудом выдыхает Ли, по-прежнему стараясь контролировать тон своего измучанного голоса. — Ты хотя бы знаешь, сколько ночей я не спал из-за мыслей о том, что с тобой происходит? Ходили всякие слухи, а я на свою голову в них не верил, хотя стоило… — Минхо! — Хан пытается подойти ближе, но. — И ладно я, как-то уж с собой разберусь, — Ли отступает, — но что мне делать с тем, что из-за твоих поступков тебе постоянно угрожает опасность? Если с тобой что-то случится по твоей неосторожности, думаешь, я себе это прощу? Не смогу ничего сделать, а всё равно буду винить себя, будто мог… — …Все закончится, когда мы уедем отсюда, — Хан пытается сделать ещё один шаг ближе, но Минхо делает столько же назад, и его попытка схватить привратника за руку, поборов его норов нежностью, заканчивается неудачей. — Я, жалкий уроженец нижнего города, — не унимается Ли, ибо его уже давно задели за живое этими игрищами, — поставил всё, чтобы меня взяли на службу хотя бы в средний, и в конце всего ты просто говоришь, что я должен покинуть её и Ёнин в целом? Хан, ты себя слышишь? Ему больно от мысли о том, что больше не сможет доверять человеку, который когда-то был столь важен. И лекаря от него в настоящем отделяет лишь вера в лучшее — Хан не сдастся так просто. — Прости, — прорывает Хана, и он опускает голову, сильно сокрушаясь, — что я не пришёл на ту встречу, — но затем снова поднимает глаза, вновь сталкиваясь с Минхо волной упертости, ведь точно уверен, что прав, — но у меня были причины и я объясню тебе их когда-нибудь потом! — Нет, сейчас! — Я понимаю, что это может выглядеть эгоистичного и вообще не так, как есть, но я делаю это ради нашего же блага! Просто поверь мне! — Да почему должен поверить? — качает головой Ли. — Ты… Да ты вообще хотя бы раз любил кого-то, кроме себя самого? «Да. Тебя, Минхо» — Я больше не верю ни в одно твоё слово! — с этими словами привратник только отталкивает его. «Я делал всё это, потому что любил тебя!» — вот, что хочет сказать Хан; но так и не успевает. Потому что Ли просто уходит. Хан нервно выдыхает и оседает на пол, держась за голову в попытке переварить столь странную ссору — впервые такое недопонимание за всё время, что он знал Минхо. Как же тяжело… Отлично. Теперь даже привратник считает его сумасшедшим, что ж. Тут уже ничего не поделаешь, но всё в порядке. Хан не обижается, а очень даже понимает, почему всё так — как нибудь уж убедит его следовать за собой, и всё будет в порядке. Если за истинное счастье надо бороться — ещё поборется. Следует собрать вещи и уговорить его вернуться.

***

Вон хорошо помнит тот день, как будто это произошло вчера. Момент, когда на острове ещё никто не думал о войне и не подозревал о приближающейся опасности. Хотя, по сути, жители Матэ до конца не верили в то, что может случиться нечто столь ужасное — остров, за всё время своего существования изнеженный миром и покоем, не был готов к шторму. Перед глазами по-прежнему картина со свежими красками — набережная с лазурной водой и чистая белая пена, расходящаяся от недавно пришедших в порт кораблей. Испачканные в песке ботинки разносят подсохшую пыль с материка по местным городским плиткам. В столице стоит чувство новизны, которое можно привести только с далекой от острова земли, и, не заглядывая на прибрежные пристани, сразу же можно сказать, что в городе полно чужого — приезжие заполоняют рынки, и их видно издалека из-за броских, отличных от матийской палитры цветов. Среди аквамарина и белого они — чёрные вороны.

воспоминания с острова Матэ.

Анаханцы. Вон не уходит далеко от храма, в котором проводит почти всё время своей жизни, но с высоты горы, на котором тот стоит, ещё издалека было видно пенистые разводы, оставленные за огромными асэйскими кораблями. Любой шаман и жрец знают о том, что к нему нанесут визит ещё до предупреждения, поэтому мальчишка не удивляется и даже не вздрагивает от звука, когда местный старик стучит кулаком в его стеклянные двери излишне громко. Украшенные занавесками из бус и сотен морских камней, через которые пронизаны нити, пошатываются, когда порог переступают гости. Лёгкий ветерок щекочет босые пятки, браслеты обнимают тонкие щиколотки и иногда, когда бусинки на дверях храма сталкиваются, мягкий сквозняк издаёт едва ли слышимый свист. Заплетённые вперемешку с косами волосы гладят спину своей длиной, а ещё не перекошенное горем, спокойное лицо жреца храма обдаёт утренняя прохлада. Обернувшись, он сразу же сталкивается с парой глаз — может, таких же карих, но издалека эта темнота напоминает небо глубокой ночью, а не привычный на Матие янтарь. В храм заходят высокие мужчины с характерно отличающейся от матийской внешностью. Солдаты. Все они поголовно в чёрных одеяниях, и сидящий по центру комнаты в позе лотоса жрец, бросив лишь пару взглядов на пришедших, сразу же может сказать, кто здесь главный. На вид самый молодой, стоящий по центру конвоя — он учтиво разувается на входе в храм, и, пускай явно не знает, как правильно завести разговор на неизвестном языке, пройдя всего пару шагов… — Он хочет отдать вам дань уважения и попросить духовной поддержки, — вещает матиец, занимающийся переводами с иноземного, пока стоит за спиной молчаливого воина. — И выражает крайнее раскаяние по поводу того, что не говорит на нашем языке. Анаханский господин говорит, что пришёл с миром. И сюда приходит, судя по всему, затем, чтобы попросить благословения жреца на своё пребывание на острове — король-то уже и так дал разрешение, так что изгонять по немилости Вона гостей не станут, но вот получить его доброе слово они всё равно хотят. Он не последний человек на острове. Божество. Вон мог бы вскинуть бровью, но он лишь молча наблюдает за действиями солдата. Как тот, кивнув словам переводчика, проходит чуть дальше и становится на колени прямо перед жрецом. Обученный местным обычаям, он не сторонится ничего — не берет во внимание свой статус и собственные взгляды, а сразу же делает традиционный матийский поклон, касаясь руками, а затем и самим лбом кафельного пола. Мальчишка внимательно наблюдает за действиями варвара, молчаливо застывая взглядом лишь на нём, но не на его товарищах. Красив, молод. Какое место он занимает в своей стране, раз уже главный в конвое? Да, он на десяток лет старше жреца, но возрастные цензы в их странах разнятся — в свои годы жрец выше многих мудрецов. И мудрость его подсказывает, что этот мужчина, выглядящий парадоксально светло вопреки своим чёрным одеяниям, волосам и ресницам… Поднимаясь, анаханец говорит криво заученное: — Прошу, примите нас с миром. Мы приехали к вам с добром. Не такой, как другие варвары.

сейчас, катакомбы Ёнина.

Резкий вдох, почти разорванные лёгкие — после такого новорождённые младенцы обычно кричат, поняв, в какой мир попали, и сколько трудностей ещё предстоит впереди. Вот и брюнет открывает глаза прямо на белой кушетке для трупов, но делает то, чего бы не смогли они — рывком заглатывает слишком много кислорода за раз, от чего тут же давится. Словно заново родился. А так оно и есть. Его кашель разносится по просторному подвалу и отбивается от стен пугающим, утрированным эхо. В носу щиплет, глаза слезятся, а сердце начинает биться активнее, чем когда-либо в жизни, перекачивая по венам посвежевшую за раз кровь. Он единственный из всех трупов, кому (не) посчастливилось открыть глаза: в этом месте хранят тела других погибших на территории верхнего города — недавно казнённых, бывших трудяг среди элиты или почивших по другим причинам вельмож. Чонвон, получается, как собственность ёнинской святыни тоже вскоре будет лежать в этом тёмном помещении, накрытый белым покрывалом. Если его не похоронят в братской могиле, чего не хотелось бы, ибо эсэйцы ему не братья. Пока Вон молчаливо тонет в собственных рассуждениях, которые не способен спугнуть местный полумрак… — Где я… — в ужасе бегает глазами, перед которыми пионами раскрываются лишь тёмные пятна, мужчина, который последний раз видел как умирает на поле, над которым царствовало солнечное затмение и восходила дневная луна. А теперь он… В подвале? Над головой потолок, вокруг четыре стены, нет свежего воздуха и разнообразия цветов. В момент смерти настигло умиротворение, а сейчас вокруг всё какое-то странное. Проснулся ли на том свете перед жнецом, которому когда-то давал присягу о мире? Если да, то это место — не Ад, а Чистилище? И судить его будет тот самый матийский жрец. Наверное, это справедливо. Вон скептически смотрит на мужчину с затуманенным рассудком сверху вниз, особенно не радуясь успеху воскрешения, которое удалось только со второй попытки; и сам удивляется тому, что всё-таки её предпринял. Должен ли он сказать на пороге, ведущем обратно в мир живых — «добро пожаловать назад» чисто из вежливости, или может всё-таки лучше промолчать? Всё равно сказать искренне, не съязвив, не получится. — В подвале ёнинского дворца, — поэтому из всех вариантов Чонвон решает ответить на его вопрос. Да, в подвале дворца, из которого, кстати, этот человек когда-то уже сбегал. Можно ли было подумать ещё тогда, как обернутся события в будущем? При каких обстоятельствах он сюда вернётся. Такое на голову не натянешь ни бывшему политическому пленнику, ни затевавшему вселенскую пургу рабу. — Я что… Жив?.. — Как видишь, — пожимает плечами матиец. Ян тяжело вздыхает, не зная, о чём ещё с ним разговаривать, когда они наедине: всё-таки не планировал, что такая вот встреча, а уж тем более диалог, состоятся — казалось, что убьет его, накинувшись, как обезумевшая крыса на кошку, стоит только увидеть, но в итоге спас. Сумасшествие — единственное, чем Вон может описать произошедшее. Проснувшийся тем временем продолжает бегать глазами по помещению, в неверии трогает себя за щёки, пытаясь ощупать, как нечто реальное, и даже производит чёткие попытки подняться, но, даже когда прийти в себя у него плохо получается — брюнет хватается за голову и, словно поставив реальность на паузу, протирает глаза, оставшись сидеть на месте. Понимая, что не сон: — Ты спас меня… — брюнет в неверии жмурится, пытаясь стереть с глаз непроходящую пелену недоверия. — Сам себе удивляюсь, — скептически моргает Чонвон. Но Вон особо и не старался, а Вселенная сама будто бы располагала к такому течению событий: выбейся из строя хотя бы одна маленькая деталь, и матийцу бы не удалось ни выйти из-за решётки, ни добраться к полководцу в катакомбах, потому что, если бы не старания кое-кого, кто подготовил для столь низкого шанса на успех благодатную почву — так бы близко тела Пака к Чонвону не оказалось, а назад в город он бы точно не дошёл за то короткое время, что оставалось у него перед казнью. Анаханец лежал здесь, во дворце, не всегда — изначальное его место было в чьём-то доме среднего города, в котором за два мешка золотых временно ночевал Сону. Он притащил тело варвара туда с площади, чтобы попросить случайно встреченного там же Чонвона о помощи, и сначала жрецу казалось, что лекарю Киму будет достаточно одного провала, чтобы отступить с горем на руках; горем в виде чужого тела. Но неудачная попытка воскрешения его не остановила. Ким не мог оставаться в среднем городе незамеченным вечно, ещё и учитывая, что его повсюду искал Хисын, но он так же не мог оставить тело Сонхуна в одиночестве, зная, что владелец дома рано или поздно вернётся, чтобы проверить, выселился ли гость по прошествии договоренного времени. Но и похоронить полководца не было вариантом — Сону, вопреки такой трагедии, не был готов мириться с судьбой. Вопреки ожиданиям, маленькая белая лисичка оказалась самой упёртой на этой земле. Именно поэтому Ким рискнул ещё крупнее и опаснее, чем прежде. Перед тем, как вернуться во дворец к королю по собственной воле, Сону, борясь с рисками, снова пошёл на площадь, пряча лицо в капюшоне. Сам бы он не справился перемещением трупа настолько далеко незамеченным (стояла задача преодолеть стену между средним и верхним городом, а не просто дотащить тело с площади до соседней улицы), вот и пришлось обратиться к тому, кто занимается транспортировкой погибших на профессиональном уровне. А человека с таким ремеслом, к которому можно обратиться напрямую, Сону знал только одного. В разгар очередного дня, проведённого за перемоткой тел и опознаниями, которые заканчивались истерикой очередной матери или сестры, к Юдаю младшему подбегает миниатюрный юноша в тёмном плаще. И тот почти сразу же его узнаёт. — Кога, — шёпотом кричит Ким, цепляясь за края тонких одежд на вспотевшем после тяжелой физической работы теле. Кога, толком не успев отдышаться, ведь находится в середине рабочей смены, медленно поворачивается к нему, удивлённо глядя сверху вниз. Он тут же отзывается на своё имя. — Лекарь Ким?.. — чуть расширяет он глаза, краем уха слышавший, что мальчишку разыскивает король. Сону, однако, хорошо замаскировался, но на что он так легко подбегает к Юдаю, рискуя выдать себя перед остальными? — Какими судьбами? — Мне нужно твоя помощь, — но сейчас не до выяснений подробностей. Мужчина понимает это по выражению лица лекаря: случилось что-то очень и очень серьёзное. — Никто другой не сможет мне помочь… — заверяет Сону. «Взамен я… Помогу тебе чаще видеться с Ынчэ», — и вот, что становится решающей точкой. Мальчишка всё-таки уговорил Юдая младшего помочь, и так Кога, преодолев ворота верхнего города только потому, что у него есть специальное разрешение на транспортировку — протащил тело командующего Анахана из снятого Кимом домика в подвалы ёнинского дворца; положил его к остальным трупам и накрыл белым покрывалом, оставив незамеченным. Пока Ким Сону шёл самолично сдаваться ищущему себя дворцу, перенимая всё внимание местной охраны на себя, Кога солгал стражникам о том, что несёт тело на опознание — мол, родственник кого-то из верхнего города. По-другому мальчик не смог бы позволить себе вернуться во дворец, но так кимов план держать командующего даже мёртвым как можно ближе к себе был благословлён на успех, а Ана поместили в тот отдел, который ждёт очереди и не сжигается сразу; хотя за последнее время избавились от достаточного количества. Но просто перетащить тело во дворец было лишь началом задумки, а дальше следовало не менее важное. В тот же день, как Кима повязали, а Юдай поместил полководца в подвал, не успевший покинуть территорию святыни Кога встретил Ынчэ и подговорил её вызваться одной из служанок, которая будет носить запертому Сону еду. Ему нужна была обратная связь только с доверенными людьми, на которых можно было рассчитывать. Пускай как слуги Кога и Ынчэ не были даже близко всесильными, они могли помочь подтасовать те самые мелочи, которые влияли на полный механизм. И им двоим лекарь был безмерно благодарен. — Ынчэ! — когда она добирается до покоев, ставших тюрьмой для Сону, Ким бросается к девушке, прося о помощи. Ради него Ынчэ поменялась сменами со своей подругой, Чэвон — та уступила, хотя тоже рисковала отхватить. Теперь же лекарь чуть ли не сбивает служанку с ног, стоит ей только оказаться в помещении, в котором его будут держать в заточении до тех пор, пока Хисын не вызовет на разговор. — Ты знаешь, где сейчас находится немой раб, Вон? Твой друг! Я попросил Когу кое-что сделать, и верю, что ты тоже мне поможешь… Служанка тут же реагирует на знакомое имя глашатая — если Кога посчитал помощь Ким Сону уместной, то и она… — Его… — на девушке нет лица, и Киму страшно угадывать. — Посадили в тюрьму. — Как посадили?.. — Сону ещё не виделся и не говорил с Ли Хисыном, так что представить себе не может, что его ждёт в недалёком будущем. Но если он не сделает всё, что только можно и нельзя, то ни за что себя не простит. Да, очередная попытка, скорее всего, закончится неудачей, но он не может оставить всё, как есть. Будет предпринимать попытки, пока жив. — Его посадили за торговлю ядами, и… — Ынчэ хотела бы сказать правду, но понимает, что ей лучше сдержать своё обещание перед другим человеком и сказать так, как того просил Вон, — и убийство Сатхи. На лице Сону виднеется разочарование, но он не сдаётся до конца. Даже после того, как Чонвона арестовали, Ким решает попробовать вновь. Если у Чонвона получится, и план с повторной попыткой сработает — Сонхун придёт к Киму и заберёт его отсюда, он знает. И он будет его ждать. А если нет… Ради этого Соль подготовил всё, что мог — даже с помощью Юдая перетащил тело командующего поближе к источнику силы, чтобы Вону не пришлось далеко ходить. Если понадобится, лекарь придумает ещё что-нибудь, дабы вытащить обладателя жизни из тюрьмы хотя бы ненадолго. Что бы ни происходило — Соль должен продолжать соображать. Он вкладывает в руки служанки дорогую золотую брошку, разжав и обратно закрыв её кулак — единственное, что может использовать, как предлог, это золото, которым его когда-то задаривал король. Может хотя бы для Ынчэ побрякушка будет полезна, и она согласится помочь, раз уж Коге удалось уговорить её вызваться в его покои с подносом еды. Сону всё равно не сможет есть, но вот попросить её… — Мне очень нужно, — обнадёженно смотрит он в глаза девушки, — чтобы ты пришла к Чонвону и назвала номер подвала с нужным человеком. Это недалеко от катакомб с тюрьмами. Он просто должен знать… Скажи ему… Чтобы попытался ещё раз. Он сразу же поймет, о чем идет речь. Хон почти ничего не понимает, погруженная в испуг, но, раз Кога в этом участвует и просил её прийти к Киму… Наверное же оно того стоит? В мысли о том, что должна помочь глашатаю, девушка соглашается помочь и Сону. — Но как он выберется из тюрьмы, если его заперли? — Я уверен, — коротко кивает Ким, глядя служанке в глаза, — что он найдёт способ. В этом дворце у Вона есть поддержка. И Хон знает, о чём он говорит. Сону прекрасно понимает, что рассчитывать на великое чудо не стоит, а его слова про «Вон сделает, если захочет» — это не больше, чем слепая надежда, но. Хотя бы один зазор для неё и маленького шанса воплотить задуманное в реальность оставить он должен. Ничего он не знает. Просто верит. И, похоже, не зря. До прихода Чонсона в тюрьму Ынчэ всё же навестила Вона, прекрасно зная, что его придётся искать под именем «Чон» — так и передала мальчишке нужную информацию и просьбу Сону «повторить попытку», пускай сама не знала, о чём говорила. А на обратном пути её уже поймал вернувшийся во дворец командующий. Так и схватил за руку, заставив говорить. Девушка вскрикивает, когда её заставляют обернуться рывком. — Где мой слуга? — рявкает полководец. Он обращается к Ынчэ не только потому, что она попалась на глаза первой, а из-за того, что ранее именно её подговаривал приглядывать за Воном в тайне ото всех. И кто, как не она, будет знать, куда он делся? Его не было в доме Пака, не было во дворце, не было в списке мёртвых… Так Ынчэ приходится всё ему рассказать. Знает — командующий Вону не враг, раз настолько его бережёт, а Ким Сону был прав, говоря, что Вон найдёт способ выйти наружу, если захочет: в конце концов, на его стороне сам Пак Сон. Именно благодаря Ынчэ командующий и узнаёт об имени «Чон» в списках, после чего добирается до Вона. Благодаря девушке полководец смог так быстро обнаружить Вона несмотря на то, как старательно он прятался от него и всего остального мира в темнице. И пускай не планировал дальше плясать под дудку Сону, теперь Чонвон воспользовался ключами, которые дал командующий, лишь затем, чтобы воскресить анаханского полководца; объяснил себе, что делает это ради Рики. Иронично, но прямо сейчас, идя под венец, Ким наверняка считает, что всё упущено и потеряно, а его супруга ничего так и не смогло спасти — поэтому просто принимает свою судьбу, не сопротивляясь и не зная. Что у Чонвона всё-таки получилось, а Сонхун задышал вновь не так далеко от него. Всего-то несколько этажей… То, что разделяет их в настоящем — после смерти покажется ничтожеством. Сону, конечно, сумасшедший, раз даже перетащил Ана Шу в соседний с тюрьмой подвал, чтобы Вону было недалеко идти, но. Влюблённых не судят. Тем более, самый невероятный его план всё-таки сработал — тот самый момент, когда Ким использовал все возможности своей головы и не позволил себе захлебнуться эмоциями: как никогда холодно соображал лишь затем, чтобы спасти своего человека. Может же, когда хочет, а. Возле кушетки, на которой пытается приподняться удивлённый полководец, стоит куча таких же, но трупом прекратил быть только один из них. И снова счастливчик он. За дырявыми дверьми в морг слышен сквозняк, который метёт по коридорам — о тепле и покое мертвецов не заботятся, ведь какая разница, что они здесь промёрзнуть до остатка? А Сону бы всё равно накрыл его последним одеялом. — Это же ты… — осознаёт Пак, за всё время впервые увидев Чонвона настолько близко — прямо перед собой. — Тот святой с острова… Ого. Вон бросает на него свой острый кошачий взгляд, слегка удивившись тому, как быстро произошло узнавание. Что ж, вот они и встретились снова. На сей раз не только в мыслях и кошмарных снах. Отныне под белой рубахой, испачканной в крови (пускай Сону пытался отмыть от неё супруга), нет смертельной раны, грудь дышит размеренно и цело, а губы не мертвецки синие, а алеющие. Чёрные ресницы и спутанные волосы, взгляд, из растерянности быстро возвращающий себе твёрдость — полководец Анахана уверенно смотрит на жреца и понимает не то, что лицо уж больно знакомое и он «где-то» его видел, а… Вспоминает всё — вплоть до имени, которым тот представлялся. Когда Чонвон ещё был жрецом на острове, а анаханцы туда высадились — он встретил Сонхуна впервые. Вот так Сону, столкнувшись с угрозой в лице матийца ещё в анаханском дворце, не мог рассказать Сонхуну о том, кого видел, боясь, что Пак всё равно не поймёт, о чём идёт речь, но. Пак знает Вона с тех самых пор, как прибыл на остров — и узнаёт теперь. Астроном, а затем и его сын, священник, учили, что перед входом в чужой храм нужно разуваться и низко кланяться, и Пак пронес это с собой до конца: он объезжал всех святых по острову, чтобы отдать дань уважения, и так очередь дошла до Чонвона, который был чуть ли не первым чудом на Матэ. Придя в его храм Ана здоровался и в согласии с традициями делал поклон, ни секунды не думая о том, что для тридцатизимнего командующего великой армии кланяться юноше в длинной женской юбке может быть зазорно. Сонхун не был плохим человеком сам по себе, но принес за собой невыносимые обстоятельства, за что Вон его безбожно винил. Но разграничивать всё-таки стоило — он никогда не был подонком по своей сути. И может, спустя столько времени… Если откинуть причину в лице Нишимуры, перед которым было совестно за случившиеся разрухи, именно поэтому Вон согласился попытаться воскресить Ана ещё раз. Как бы сильно ни ненавидел человека, который сначала кланялся в храме, чтя устои острова, а затем накликал на него беду. Повисшая в дворцовом морге тишина могла бы уничтожить остатки человеческого, но, пока жив, Ана Шу этого не позволит. Он и представить себе не мог, что встретит жреца с острова, на котором погибли все, живым, а раз уж посчастливилось увидеть перед собой вновь — не позволит себе промолчать. — Прости меня, — говорит он в полувыдохе. И это извинение не даётся сложно — это первое и единственное, что Сонхун мог бы принести ему в ноги, как вечный огонь. «Прости меня» не бывает более искреннего, чем это, и пусть Чонвон не захочет в это верить, даже его пробирает. Притворяться, что никого не узнал и ничего не понял было бы гораздо проще, но, увы или к счастью, у Сонхуна есть совесть, которая и без того мучила его достаточно после возвращения с Матэ. — Я так давно… — сгибается он в три погибели, снова хватаясь за голову, впиваясь в свои спутанные отросшие волосы такими же ногтями, пока вспоминает обо всём, что случилось: о том, что именно он был тем, кто обещал, но не сумел сохранить мир, — так давно хотел посмотреть тебе в глаза и сказать это… Но был уверен, что ты мёртв, как и остальные… А всё прошедшее время именно это нарушенное обещание оставалось нестираемым клеймом, которое его мучило. Ничего не уничтожало Ана так же сильно, как мысли об острове Матэ и его жителях. О его собственных словах о том, что пришёл с миром. — Надо же, — Чонвон надменно хмыкает, не веря своим ушам. Просьба о прощении в первую же встречу после самой короткой в мире войны — последнее, чего он ожидал. А Сонхун извиняется, глядя ему в глаза. От сердца, которого в принципе не должно быть у воина. Не думал, что из кого-то вроде Ана Шу не придётся выбивать извинения, а поэтому и не пытался. Но что происходит теперь? Он не просто извиняется сам в знак благодарности, а говорит о том, как давно раскаивался? — Я думал об этом всё время после возвращения. Ты мне снился. Ты и твой остров, — в неверии качает головой Пак, продолжая тереть прохладными ладонями своё лицо. — Понимаю, что это ничего не исправит, но просто на случай, если ты думаешь, что я не знаю. Я знаю, Вон. Я знаю… Это никогда не было пустяком, но что для воина очередная война и тысячи смертей? Командующему должно быть настолько привычно подобное, что он перестанет обращать внимание на пополняющийся счетчик по своей вине. Но смертей врагов, а не невинных, которые пали ни за что: он позволил разрушить место, которое хотел превратить в цветущий сад, и ничего не смог предпринять. Никто кроме Ана никогда не прочувствует, до чего же сильно он себя винил и продолжает винить. Ничего им не забыто. Никто не забыт. Его не учили раскаянию, но Ана Шу был склонен чувствовать его с самого рождения — доспехи не пробиваемые, а душа тонкая да прозрачная своей красотой, как крылья бабочки; но не той, что несёт смерть или сама мертва. И Чонвон, не ожидавший подобного, впервые видит это по его глазам. Гнев, который несся к земле раскатом грома — внезапно разбивается об облака, когда он понимает, что груз ответственности всё это время нёс кто-то ещё. Кто-то кроме него. — Хорошо, что знаешь, — но Вон отворачивается, говоря только это, хотя странная тяжесть на груди, диктовавшая, что все виновные живут безнаказанно, резко становится легче, пусть и не исчезает насовсем. — Я не буду говорить «забудем». А Сонхун понимающе кивает. — Я не хочу, чтобы ты меня прощал, — молвит он отчасти мудро, как его учили великие, — это не то, чего заслуживаю. Но мне бы хотелось, чтобы ты не думал, что я чувствую себя безнаказанным. Соглашусь с тем, что я должен умереть с чувством вины за это. Справедливость должна одержать верх. — Ты понимаешь всё верно, — всё ещё чуть шокированно молвит Вон. От чувства вины к сгоревшему острову и выходцу оттуда, которого встретил перед собой спустя столько времени, Пак мог бы считать свою смерть заслуженной, мог бы согласиться с любой самой ужасной судьбой, но. Это было бы эгоистично — как бы ни хотел расплатиться за все свои ошибки смертью, на деле одному себе Сонхун не принадлежит. Он думал о Матэ бесконечно много, плача у священника на коленях, но его же стараниями теперь ещё больше думает о собственных прародителях, о том, сколько всего не сумел сделать на земле во имя их светлой памяти, о людях его собственного народа, которые всё ещё живы, об их любви да надежде, и продолжит бороться не ради себя, а чтобы их защищать, и ещё… Он рад своему возвращению как минимум потому, что это значит одно — он сможет на всех порах побежать к Солю и крепко-крепко его обнять. До хруста костей. Он жив, а значит они снова смогут быть вместе. Может быть, когда всё закончится, даже исполнят общую мечту и уедут в Тэгаю. Да, с другой стороны… Можно больше ничего не ждать — Сонхун просто придет и заберет его с собой. Прямо сейчас. Теперь, благодаря Чонвону, у него будет достаточно времени. — Потому что ты будешь помнить, но это именно то, что ты должен делать, — признаёт его чувства полководец. — Теперь я твой должник. Потому что время — это та самая валюта, которой нет равных. Никакое золото, никакая слава — только часы жизни. Часы, за которые можно столько всего исправить. Они есть далеко не у всех. — Не нужны мне такие должники, — отмахивается мальчишка сразу же. — Я всего лишь помог Сону. Сам не зная, зачем и почему. — Ты знаешь, где Сону?.. — тон голоса асэйца резко меняется, чего и следовало ожидать — назвали же по имени то самое животрепещущее. — Ну конечно, чтобы ты ещё мог спросить первым? — практически закатывает глаза матиец с этой слащавости, хотя Сонхуна понимает. Супруги, чья пара была создана чуть ли не на Небесах, которым молятся анаханцы, должны быть вместе — это признает и морское чудовище. Пусть эти наслаждаются друг другом до самой смерти, только если смогут. Хисын хороший правитель и способен на любовь, просто он больше не друг для Сону — ничего личного? Может и ничего, но Паку самому придётся разгребать всю эту грязь, которая прилипает к его супругу. А ведь Чонвон обещал Сону, что, если тот убьёт полководца, то он полежит мёртвым на время войны, а затем матиец вернёт его к жизни. Стоит напомнить, что соблюдать последнюю часть Вон не собирался ни при каких обстоятельствах, а просто обманывал? Это должно было стать сделкой с дьяволом, но не срослось. Подумать только — план и вся ложь Чонвона вышли из-под контроля, но в конце концов всё равно сложилось так, что Пак полежал мёртвым, после чего мальчишка его всё-таки воскресил. Изначально Вон не планировал превращать свою ложь для Кима в задумку, которой он будет следовать, но вот, спасибо, приехали. Зато теперь у него появилась новая иголка, легкие тычки которой ощутятся гораздо больнее ножевых ранений. — Идёт под венец твой Сону, — вздыхает жрец с неким чувством предвкушения — остается только молча наблюдать за тем, как у полководца уходит земля из-под ног. — Народ скандирует, потому что знает, что он займёт место… «Императрицы» — хочет продолжить Вон, но Пак его перебивает: — Подожди… — на шатающихся ногах подбегая ближе и практически хватая за плечи, за которые совсем скоро начнёт трясти от нетерпения. — Что? Вон зачем-то позволяет ему это, не уворачиваясь. — А ты думал, что кольцо от тебя на его пальце, — смотрит на него нечитаемо равнодушно, после чего демонстративно вытягивает свой указательный вперёд матиец, — выполнив роль оберега, послужит щитом или защитой от других сумасшедших мужиков? — косо смотрит он на Сонхуна. — Что, пометив его, как своего человека, навсегда оставишь его себе? Ошибаешься. Сонхун как будто пропускает всё сказанное мимо ушей, от переполняющего гнева способный выдать только: — Кто посмел?