ventosae molae

Сону следует за схватившим его за запястье Хисыном, спотыкаясь через каждый шаг, но во время, когда стоило бы больше переживать о самом себе — никак не может отделаться от воспоминаний о диалоге с Джэюном. Священником, который неожиданно настиг его в комнате ожидания уже после свадьбы, будучи почему-то сильно помят и испачкан, но совершенно никак не ранен. И где его только носило? «Всё-таки провели свадьбу», — думает Джэюн, когда сталкивается глазами с сидевшим на краю дивана с видом самого несчастного человека во Вселенной Сону, но ничего об этом вслух так и не произносит. Сону тоже хочется многое высказать священнику, и в безмолвности он будто передаёт ему глазами: «вы же знаете, как я любил вашего полководца и как сильно не хотел, чтобы всё получалось так?», словно это должно звучать, как чертово оправдание. Тогда как за такую-то судьбу должны оправдываться перед Кимом, только вот некому. Но из этого высказанным не становится ровно ничего, вот и их смазанный диалог превращается в некое обыденное издевательство между двумя людьми, которые вежливо притворяются, будто ни о чем не наслышаны. Словно в эти последние для Сону минуты на свободе живым и нетронутым они встретились за чашкой чая и решили обменяться любезностями, тогда как сейчас не до этого, но всё равно Джэюн зачем-то говорит ему: — Сегодня в городе так много людей… — Вы останетесь во дворце? — вот только Сону не собьёшь с мыслей, в которые он вовлечён, таким жалким методом. — Мне кажется, — вздыхает он, покрепче сжимая края своей юбки императрицы от волнения, — что ваши люди пришли вас забрать, — говорит он с заметной едкостью о вторжении Анахана. — Неважно, — качает головой Шим. — Пожалуйста, не говори королю Ли, что я здесь. Теперь понятно, от чего пытался отойти Джэюн. — Это и так ничего не изменит. — Я знаю, — качает головой священник, — тем более. Но друг о друге они знают достаточно». Вместо того, чтобы направиться к военным старшинам, Хисын тащит его за собой для главного, но мальчишка не пытается противиться этой грубости. Боится, что станет ещё больнее, чем уже есть хват на его запястье, да и… Сону до сих пор считает, что всё безвозвратно потеряно и нет смысла сопротивляться, покуда Сонхун мёртв. Поэтому он, несмотря на выпавшую относительно счастливую возможность наткнуться на священника, ни о чём его не просил: хотя, по большому счёту, мог бы лишний раз надавить на жалость — рассказать о своей ситуации, даже если о ней уже всем известно, в красках. Попросить, чтобы Шим помог ему сбежать, отвлекая короля своим присутствием. Но нет. Сону больше ничего не нужно, поэтому вместо того, чтобы озвучить свою просьбу — мальчишка выслушал чужую. Священник попросил его сделать так, чтобы они с Ли не пересеклись раньше времени, вот, почему Ким покинул комнату ожидания раньше, чем его позвали. Он просто позволил Шиму там переждать. Джэюн же не смог бы подсказать ему обратного, ибо он сам не видел и не знал, что Сонхун может быть жив. Раз на дворец, судя по всему, совершают нападение, а Пак клялся этого не делать — анаханская армия пришла без своего командира. Шим мог бы утверждать так, потому что никогда не сомневался в Ане и его принципах. Приход армии обозначал его отсутствие на согласовании старшин, а раз его там не было, в других местах земли его тоже не сыщешь — случилось что-то ужасное. Хисын же, не сумевший застать священника там же, где был Сону — ныне спешит, потому как обязан выполнить самую главную часть обряда, которую не исполнит никто кроме него, а дальше уже будет разбираться с происходящим в стране бардаком. Если он сумеет выполнить обряд до заката, то все проблемы исчезнут сами; духи их защитят взамен на милую душу. Сделает что требуется, а остальное оставит на охранников: если Ли будет так занят решением вопроса с анаханской атакой и не успеет вернуться, чтобы забрать Сону да увести того на вулкан, после чего оттуда скинуть — это сумеет довершить кто-то другой. Может, в крайней случае уже будет и не так важно, кто его туда отведёт. Главное, чтобы начало обряда положил тот, кто должен. Такое напутствие он и оставляет главному страже, что помимо Сона сопровождал Ким Сону по дворцу и на свадьбе, следя за тем, чтобы он не сбежал. Сколько времени тащится за королём, как безвольная кукла, Ким всё никак не может выкинуть из головы: Хисын только делал вид, что Сону ему важнее государства. Сонхун, всегда будучи в не менее шаткой позиции, убеждал в обратном, говоря, что Киму никогда не встать впереди Анахана и всей планеты, когда на самом деле Сону был для него всем смыслом жизни. Не озвученное полноценно, но ставшее таким режущим по сердцу теперь… Сонхун заботился о нём столько, сколько знал, и единственное, чего он не сумел дать — это пустых обещаний, ведь боялся подвести надежды младшего. Берёг его сильнее чем себя, хотя они стояли на краю вдвоём. Разрывался между страной и собственными чаяниями, но никогда не подрывал безопасность Сону — всё, что он делал, было направлено на защиту, даже если в итоге обернулось ошибкой. И Ким поверит, даже если никогда не узнает истины: в его памяти всё оборвётся на том, что Ана отказался от него, а затем умер. Но как же сильно мальчишка ошибался, когда обижался на супруга. И до чего же сильно был прав, когда решился сбежать из Ёнина в день хисыновой коронации. Похищение варваром — лучшее, что случилось в его насыщенной столь горькими событиями жизни. Соль жмурится, чувствуя влагу в уголках глаз и сглатывая точно такую же, скопившуюся в носоглотке. И всё-таки, насколько бы глубоко ни было смирение и как бы мрачен ни казался тупик — ради Сонхуна он попытается ещё раз. — Меня ещё не поздно отпустить… — обратиться к тому, кто никогда не ответит на просьбу. — Поздно, — срывает надежду на подходе король, но не так уж и крепки были её корни. — Делайте, что хотите, — надрывно вздыхает младший, пока его силой за собой волокут, крепко сжимая пять на хрупком запястье. Сону пытается вырвать руку, но все попытки провальны. Пришедшие к Хисыну стражи сказали что-то об извержении вулкана. И пускай краем глаза он замечает, что во дворце творится что-то не то, совсем не связанное с одними природными катаклизмами — Хисына, который не спешит выходить к своему народу и руководить армией, похоже, волнует только одно. Защищать страну у Ли свои методы, не доступные другим королям, и он не сдастся. Но особенно сильно "странности" заметны по лужам крови, что расплываются в коридорах, а конвой, сопровождающий короля с его «императрицей» - проходит мимо как ни в чем ни бывало, не стараясь помочь ещё живым раненным, и Сону остаётся только оглядываться, не забывая смотреть себе под ноги, чтобы ненароком не споткнуться об чьё-то тело. Он настолько засматривается на эти леденящие душу виды, напоминающие ему о родной снежной деревне, что от неожиданности вскрикивает, когда правитель, потянув за руку, чуть ли её не выкручивает, толкая в дверной проём. Это оказывается достаточно крупное помещение, а зашедшие следом охранники становятся охранять двери, дабы никто не смог помешать в процессе. На жалкие доли секунд сжимавшая как кандалы, ладонь Ли отпускает запястье Сону, но и секундная свобода будет стоить слишком дорого. — Ваш чёртов ритуал не сработает, потому что, кто бы что ни говорил, я никогда вас не полюблю. Даже когда бросите меня в вулкан — я буду думать о том, о ком не должен. И это нарушит все ваши планы, — накрепко сжимает ладони в кулаки, которыми всё равно больше не сможет никому навредить, мальчишка. И в следующую же секунду хватается за щёку рукой — лицо отворачивает в противоположную сторону от силы удара, с которым Киму отвешивают звонкую пощёчину, по ощущениям больше напоминающую мах кулаком. Длинные золотые серёжки с красными вкраплениями издевательски блестят, пока покачиваются в ушах (сильно растягивая мочки от тяжести) вместе с его нарушенным равновесием. Хисын только что ударил его… Первый раз в жизни. А ещё десяток минут назад этот человек принимал поздравления от гостей и мило всем улыбался, придерживая Сону за талию. От силы удара падает и сам мальчишка. Не устояв на ногах от инерции, Ким плюхается на пол, позволяя своему роскошному платью разлететься багровыми лепестками и хоть как-то смягчить приземление, хотя на самой щеке, к которой так и прилипает ладонь, хоть как-то пытающаяся притупить жгучую боль, остаётся заметное покраснение. Прикусывая губу почти в кровь от обиды, Ким прячет лицо под слоем рассыпавшейся чёлки (традиционный головной убор при падении просто слетел с головы), и, применив всю силу, что ещё осталось с гордостью — пытается вернуть себе самообладание. Если ляжет на лопатки сразу — сделает ещё хуже. Но, к несчастью Сону, Хисын подходит к нему первее, и, схватившись за его лицо одним хватом крупной ладони, крепко сжимает собранные щёки. Создавая жалкую, некрасивую гримасу, заставляет направить взгляд на себя, а не в пол. — Будешь думать, о чём не надо? — вскидывает бровью король, проворачивая его к себе насильно, пока смотрит сверху вниз неотрывно, даже после того, как уродливо растер по левой щеке всю яркую помаду: — О своём анаханце? — но на молчание продолжившего сидеть на полу Соля в ответ говорит: — Вставай, Сону, мы ещё не закончили, — отпуская и видя, как Ким, пошатываясь, возвращается в вертикальное положение. — Я выбью эту дурь из твоей головы, — Хисын обещает это леденящим душу спокойным тоном, когда снова делает шаг вперёд, сокращая оставшееся расстояние, и протягивает руку к ткани на чужом теле. Из головы да плоти может и выбьют, а вот что делать с солнечным сплетением? Смерть этого чувства в грудной клетке будет значить только то, что умер и сам мальчик. Почему так быстро? Сону не готов. Хотя к такому вряд ли вообще можно подготовиться — и плевать на все те ванны из ёнинских вулканических роз, которые его заставили принимать накануне. Плевать на все те масла и мыла, которыми натирали кожу до кровавых подтёков блеска, на королевские духи и украшения — речь не о том, что Сону должен быть самым красивым в мире в момент, когда это случится. Сону больно от мысли, что Сонхун смотрит на него с Небес и видит, что происходит, однако сопротивляться так и не выходит — от окатившего волной ужаса тело немеет, позволяя делать с собой всё, что угодно. В его случае… Медленно раздевать. Если бы Сонхун был жив, Ким бы гневался и на этом чувстве разодрал бы всё в клочья настолько, что, чтобы изнасиловать — ему пришлось бы отрубить руки. Однако… Чувствующий на себе десятки взглядов стражников, Сону вздрагивает, но не производит попыток сбежать, зная, что его всё равно мгновенно поймают. К чему ещё сильнее унижаться? Он лишь до конца надеется, что Хисын блефует и угрожает ему понапрасну, что не станет делать этого при таком количестве смотрящих на них охранников. А в крайней случае, если Ким не станет дёргаться и просить прекратить раньше времени — они рано или поздно придут к какому-то общему соглашению, которое устроит всех. Хотя кто поверит в такое будущее? Всё только продолжается, когда с целью размотать король тянет за завязку, которой крепилась ткань в области талии — переходит черту, что прежде себе не позволял. Среди стражников, приглашенных на служение во время церемонии и на сопровождение, находится Минхо, наблюдающий за всем из-под стального шлема; не способный поверить в то, что сейчас происходит. В этот момент, пока с кем-то вроде одного дворцового лекаря происходит Ад на земле, привратник думает о совсем другом человеке с того же поста — что, если Хану могла угрожать такая же опасность, но Сону, работавший с ним плечом к плечу, взял удар на себя? А где Хан сейчас? Нужна ли ему помощь Минхо? Даже если больше нет, и сам мужчина не хочет иметь ничего общего с привратником после той ссоры — Минхо обязан найти его и отвести в безопасное место ради своего же собственного спокойствия, но из-за короля и его обряда не может отлучиться ни на секунду. Вот же… Минхо и примерно себе не представляет, до чего же ему повезло именно сегодня не находиться на своём изначальном посту — если бы он не проявил упертость и, дабы достучаться до Хана, специально не упросил своего знакомого поменяться местами, чтобы попасть во дворец именно в эти даты… Сейчас бы сам был мёртв — все те посты обстреляны, а воины с них давно мертвы. Как же теперь стыдно ему становится перед Ханом, пускай сам привратник ни в чем не виноват — если бы не чувства к лекарю, хоть какие-то (даже если запачканные разочарованием), Минхо бы уже не дышал, попав под первую волну жестокого нападения анаханцев, а так все они во временной безопасности, пока замурованы в этом дворце и ещё не поняли, что идея установки баррикад сделала только хуже, а анаханцы в любом случае проберутся сюда, если захотят. Уже пробрались. Как же больно и совестно в миг ему становится от мысли о том, сколько всего наговорил лекарю перед своим уходом; даже если был не прав не Минхо, это уже слишком. А ведь вернуться он так и не пообещал… Привратник расплачется быстрее, чем униженный Ким Сону — ему срочно нужно найти своего придурошного лекаря и убедиться в том, что он достаточно защищён. Сону, в свою очередь, проглатывает слёзы, игнорируя тот факт, что сдержать их почти невозможно, — он стоически терпит, стараясь отключиться от реальности, когда последняя закрывавшая тело ткань спадает на пол, и он остаётся совершенно нагим в центре помещения. При Хисыне и всей остальной охране. Он пытается скрестить руки на груди, прикрыв набухшие от холода бусинки сосков, чтобы почувствовать хоть какую-то защищённость, но отвратительное чувство одолевает его не нужным осознанием — никакой безопасности здесь нет. Он снова вернулся в роль «мальчика из публичного дома», которого можно таскать по снятому на пару часов помещению, как тряпичную куклу; протирать им все попадающиеся под руки поверхности и свои мерзкие желания. У Кима растрёпаны волосы, испорчен макияж — яркая как назло помада грубо растёрта по всей щеке, и рядом нет никакой ткани, чтобы прикрыться, а ведь король ещё даже не начал. Сону снова выглядит так, словно им вытирали пол, но разница, пожалуй, здесь есть. В борделе мальчика насиловали неизвестные, похотливые мерзавцы, а сейчас его силой, прилюдно обнажил человек, которому он когда-то доверял. Под ногами ледяной кафель, и пяткип сами тянутся встать на края спавшей на пол одежды — коснуться к ней, как к щиту, хотя бы кусочком открытой кожи. Едва ли это помогает. Соблазнительно выпирающие тазобедренные косточки, которые так и хочется сжать в пальцах, аккуратная грудь, под которой видно сетку маленьких рёбер, чистая кожа, выраженная талия, узкие плечи и чуть широковатый, не свойственный мальчикам таз — у Сону безумно красивая фигура, с какой стороны ни взгляни; а смотрят с разных - на него устремлены все глаза. Возможно, на месте старшего воина должен был быть Пак Сон, но он куда-то делся ещё во время церемонии — Сону было его не видать. Так что вызванный на замену, всё это время за ними наблюдавший главный в строю не выдерживает этого рвущего душу зрелища, но вместо того, чтобы помочь, просто отворачивается, как делал это всегда. Не потому, что ему противно, а потому, что Сону и так подвергается страшному унижению, когда его оголяют перед всеми этими мужчинами, что без того, и в одежде смотрели на него жадно. Похоже, хочет того или нет, воин сам воспринимает его тело таким же привлекательным, как женское и, поскольку помимо того, что мужчина, он всё ещё человек — из уважения к Киму делает одолжение, решаясь не смотреть. Это действительно чересчур, ибо король мог не заходить так далеко, а просто взять его где-нибудь в закрытых покоях, где не было бы лишних глаз, но Хисыну, похоже, нужны свидетели. Таков выбор короля, а у любого воина по-прежнему нет причин не оставаться на его стороне. Верность, тянущаяся сквозь года — она такова. Они все тоже росли в обычаях шаманизма и видят в этом не больше чем данность; грустную, но необходимую. Они все — за правителя, и у них свои понятия справедливости. Они — за Ёнин. Даже если происходящее, как признаётся сам себе мужчина, что-то совершенно бесчеловечное по отношению к ни в чём не виновному юноше. — Ты ведь хотел этого с самого начала, милая душа, — приговаривает король, неприлично подробно разглядывая его тело: своими маленькими ручками Сону не сможет закрыться полностью. Его кожа естественно розовеет от жгучего стыда: краснеют уши, кончик носа и щёки, а колени заметно потряхивает в треморе. Вряд ли ещё пару лет назад король мог представить, что застанет Ким Сону в таком виде, но всё когда-то происходит впервые. — Или думал, что я не замечал? Слышать это просто отвратительно, ещё и учитывая, что Хисын прав. Может, когда не знал к себе ласкового отношения от других мужчин, Ким часто думал о нём и, может, даже о том, о чём не следовало. Но всё это было в прошлом, а слыша это теперь, когда в его глазах привлекателен лишь один человек, мальчишка стоически пытается пропустить все слова короля мимо. — Я хочу знать лишь одно… — начиная говорить, Соль запоздало понимает, что собственный голос ему больше не поддаётся. Он звучит, как чей-то другой: — Почему вы делаете это со мной… Почему делаете это именно со мной, — дрожит, срываясь, — когда до слёз любите другого… — всхлипывает и тонет в тишине, — и знаете, что с недавних пор я тоже принадлежу не вам… Уже очень давно — ещё раньше, чем командующий Анахана впервые оказался в ёнинской темнице. — Как раз-таки поэтому, — а Ли подходит ещё ближе, оглаживая щёку, от чего вызывает в Сону неприятную электрическую дрожь по всему телу, — потому что так надо, Соль. Стоять перед ним, властным, самому будучи обнажённым и дрожащим не от одного только холода… Сону не знает, что может быть хуже. Каждое мгновение здесь он переживает страшное унижение, однако ничего не будет ощущаться больнее, чем это обращение из хисыновых уст — любимое слово его родного Ана омрачается голосом короля, а Ким не хочет, чтобы так было. Оставьте ему хотя бы что-то. — Не называйте меня так… — от зябкости и чувства стыда, срывающимся от своей жалкости голосом молвит Сону, не в состоянии прибавить ему ни щепотки смелости. Ким чувствует шрамирующее кожу жжение на каждом участке, словно его трогают сотни липких рук, тогда как пока к запретным зонам не прикасается даже Хисын; а это лишь вопрос времени. Он знает, что, пускай отвернулся главный в строю — этого не сделали другие мужчины, и, даже если им противно, они сами заглядываются на тонкое тело, излишне громко сглатывая слюну. В письме, полученном Хисыном накануне, некто говорил о том, как работает сила и почему она не сработала на анаханском командующем. Это всё объясняло, это же заставило короля так легко сделать вывод: — Любовь делает людей слабыми, — повторяет слова, которые Ким уже где-то слышал, Хисын, внимательно рассматривая эмоции на его лице, а затем взгляд как-то сам по себе соскальзывает вниз, устремляясь на тело мальчишки. Пытается возбудиться, тогда как от возбуждения при таких обстоятельствах нет и следа — в глубине души Хисын сам страдает от того, что делает, но он не может остановиться. — Но мы ведь не такие, правда? — он хватает за подбородок, резко заставив Сону поднять голову и устремить на себя заплаканные глаза. — Мы должны быть сильнее этого. Когда-то в бордель Хисын тоже зашёл, как клиент — тогда он не побрезговал стенами дома Гю и переступил порог лишь затем, чтобы достать оттуда Сону; что ж, впрочем, в те дни он выглядел так же беззащитно и на сегодняшний день мало что изменилось — без своей силы мальчик из деревни лисиц ничто. Но теперь придётся завершить начатое и доиграть до конца все свои роли, отказавшись от той, которая принадлежала праведнику, и Ли заглядывает в самую душу, обезоруживая не только физически. Он издевается, потому что теперь знает, что Сону не может использовать свой главный козырь. Но почему Ким по-прежнему направлен на Хисына душой, пускай даже как на брата? Бедное, нежное сердце Сону. Его беда в том, насколько оно чуткое к таким подлецам… Губы дрожат, а подбородок расходится уродливыми кривыми линиями, когда младший тщетно пытается сохранить лицо, окончательно не отдавшись эмоциям и ужасу, который накрывает от осознания — Хисын не собирается останавливаться. Дальше будет только хуже. Сону по-прежнему помнит того принца, который был осторожен в действиях и высказываниях — принца, который был взращен, как домашний цветок. Куда делась вся нежность, что в его лоб впитали губы покойной старшей сестры? Единственной во дворце, кто умер не от его руки. Что спустя годы с момента их первой встречи видит в зрачках напротив несчастный, когда-то спасённый им мальчик? В очах короля, пытающегося казаться безразличным к чужому горю, бесспорно есть переживание, и пускай, цепляясь, не может ухватиться ни за какое себе доподлинно известное, Сону знает — Хисын пожалеет. Он уже жалеет. Даже если не Ким Сону. Потому что… — Вы его избегаете? — никак не может сдержать язык за зубами Ким; он до сих пор надеется, что Джэюн всюду ищет глазам не Ана, а короля Ли, ведь так ему, отчего-то, показалось с самого начала… — А он искал вас в толпе, пока брал меня в мужья. …Что по одному Богу известной причине Ли Хисын стал Шиму гораздо дороже командующего собственной страны, раз наблюдать и даже заключать неожиданный брак Ана с другим он смог, а просто поприсутствовать на запланированной свадьбе короля, куда он был заранее приглашён — нет. Не выдержал же он из-за чего-то. И Сону не прогадывает: — Мне больно видеть человека, которого я всё равно не смогу переубедить, — впервые честно отвечает Джэюн. Дело не только в расовой ненависти, разности веры, принципиальности из-за факта похищения и непонимании языка. Там стоит нечто гораздо больше, сильнее. — Почему вы уверены, что не сможете? Мне казалось, вы особенный для него человек, — продолжает Сону расспрашивать Юна о короле. — Я всего лишь священник, — опускает голову тот, печально улыбаясь, отчего у Кима по внутренней стороне ребер скребётся что-то липкое и вязкое, как дёготь; целая бочка дёгтя против всего лишь одной ложки мёда. А стоит ли это того? — Будь на его месте, я бы тоже не смог изменить своё мнение. Но вот значения этих слов Соль, увы, так и не понял. На месте Хисына, чтобы себя понять, может быть только сам Хисын — святому вроде Шима это будет неподвластно. Так зачем понапрасну ставить себя на чужое место? Место, на котором сам никогда не окажешься: где принявший целибат священник, а где воин и король целой страны? Вспоминая их последний диалог, Ким решает, что либо сейчас, либо никогда — стоит хотя бы попытаться надавить на это, как на открытую рану. Есть такие, что не заживут никогда, и до конца жизни будут изредка кровоточить — Шим одна из них для Хисына, мальчик знает. — Тот священник… — последнее, за что Сону может зацепиться, завидев хоть что-то человеческое, оставшееся в короле, но так и не найдя к этому выхода. — Почему вы не бросите в вулкан его? Почему не разделите ложе с ним? Он подходит на роль вашей настоящей любви гораздо больше меня. — Его-то как раз никогда не брошу, — молвит Ли об убийстве святого, но вот о постели не зарекается. И, говорящий о Джэюне, его голос звучит совсем по-другому. — Ты не поймёшь, почему. Но тебе, знаешь… И не надо понимать. Его тело и душа вдвоём жаждали анаханского пленника каждую секунду, но Ли будет делать то, что должен — и чтобы всё получилось на месте мучающегося, корчащегося от боли Сону он запросто представит Джэюна. Но таким образом не принесёт боли ему. Зря Сону мог себе представить, что король использует для ритуала Шима вместо него; это скорее Кима бросят под колёса судьбы, чем священника. В очередной раз лекарь окажется лишь средством для достижении цели, тогда как любить по-настоящему будут других. — Всё обрушилось с его приходом… — поняв, что ничего не вышло, шепчет Сону расходящимся молниями в ломкой тонкости голосом, имея в виду Джэюна, на которого переключился Хисын, целиком и полностью забыв о других людях. Если бы Ли не встретил его, он бы не отказался от блага, которое было направлено на Сону? — Нет, милая душа, — специально называет он Кима позывным жертвы. — С его приходом всё встало на свои места, — и признаётся в этом искренне. — А теперь ложись на спину, расставляй ноги и будь тем, кем был прежде — Ким Сону, который мечтал, чтобы я с тобой это сделал, — и ему как будто совсем неважно, что на полу холодно, ибо утеплением послужит ткань собственной сброшенной вниз одежды; она уже и так под ногами мальчишки. — Пойми меня правильно, Соль. Это не нужно мне. Это нужно ради ритуала, чтобы все засчиталось. Чтобы я мог уйти вместе с ним, когда всё закончится, а тебя поглотил вулкан. Хисын не хочет Сону, и он совсем ему не нужен. Однако реакция тела происходит на более низком уровне — для такого, как правило, не надо ни головы, ни чувств, ни сердца — хватит и одной красивой картинки, чтобы что-то зашевелилось. Что ж, картинка достаточно красива - этого у Сону не отнимешь. — А что будет со мной? — медленно поднимает голову Ким уже сам, не желая вспоминать о второй части ритуала — о том факте, что первая любовь, с которой разделил ложе, должна пропасть в жерле горы; но Хисын так и не отпускает его подбородок. — После того, как всё закончится… — шепчет Сону, глядя в глаза правителю и чувствуя касание его пальцев к подбородку. — Раз вулкан уже проснулся, вы отпустите меня? — Замолчи, — пока продолжает смотреть холодно, мыслями от него отмахивается, а руками продолжает держать Ли, устав слушать это нытьё. — Если ты сейчас же не ляжешь — я сам тебя заставлю.

***

ёнинский дворец, средние этажи.

Анаханцы пересекают черту невозврата и, вопреки сопротивлению ёнинцев, достаточно быстро захватывают опорные позиции. Полномочия солдат в среднем городе сильно ограничены, ибо тот изначально не был предназначен для боя: заточенные в одном терновнике с мирными горожанами, воины, сражающиеся за мир в своей стране, вынуждены защищать в первую очередь народ — пускай в нынешних реалиях это почти невозможно — следить за тем, чтобы как можно меньше людей пострадали во время попыток отстоять город. Однако под напором варваров гибнет всё больше невинных эсэйцев. Выстроенная Нишимурами тактика говорит сама за себя. Асэйская армия действует складно в согласии с чётким планом — низину они захватывают вместе, но дальше делятся натрое, окружая Ёнин по периметру стены: одна часть воинов остаётся в среднем городе, блокируя всевозможные пути отступления и побега что солдат, что мирных жителей. Другая часть наёмников направляется в обход горы, к спускам у каньона и самой океанской воде, близь которой стоят лодки, чтобы ловить там политических и прочих беглецов, которые наверняка попытаются пойти в обходной путь через тайные дворцовые ходы, но не смогут из-за предусмотрительности асэйцев; они успевают пленить немногочисленный инаннский народ. Оставшаяся часть следует в верхний город ради прямой атаки. Они включают в свои цели земли вплоть до самого сердца Эсэ — королевского дворца. Ёнин оказывается полностью окружён, взятый в кольцо из огромного количества анаханцев. По приказу Хисына верха, где по воле случая собралась чуть ли не половина населения и доброе количество политиков, пытаются взять под защиту, заново перекрыв все входы и выходы, однако умелые наёмники везде находят лазейки. Многие из них пробираются внутрь замка по инструкции Нишимуры, и вот, спустя всего час с начала нападения варвары постепенно заполоняют дворец, встречаясь на каждом углу коридоров. Они ищут короля, чтобы расправиться с ним в первую очередь: куда проще сломить страну, в которой некому раздавать приказы, да и есть у анаханской армии пару претензий к Ли со времён того, как тот был принцем на поле боя. — Плохи дела, — чертыхается себе под нос мужчина, только что сам еле добравшийся до верхнего города обманным путем, пока стоит перед мутным, высоким зеркалом. Тянет руку, чтобы его протереть и рассмотреть самого себя получше. Тонкие стены, надломанная плитка, разбитый кувшин и пролитая вода с помятыми, но всё ещё свежими растениями под ногами. Факелы давно потухли, свечи не зажигают. Здесь серо и сыро от монотонно накрапывающей из-под крана воды — пф, подумать только. Пока где-то в стране пустыни люди гибнут от жажды и засухи, они просто так оставляют источники жизни утекать сквозь пальцы. Но эти мелкие капельки приземляются на раскрытую ладонь. Кап-кап. Кап-кап. Только монотонный звук скрашивается криками где-то на заднем фоне. Словно в воду проливают первые сгустки крови. Он мог бы стереть капельки чужой со своей щеки рукавом, но игнорирует чувство неприятной липкости. Горшок с подаренными цветами, ради которых он вернулся аж сюда — вместе с вазой валяется разбитым посреди комнаты, а подле него тело убитого чужака, пролезшего через извечно открытые окна: он угрожал, так что не осталось ничего, кроме как избавиться от него одним ударом. Пришлось разбить горшок, пожертвовав любимым растением, а с водяной вазой кочевник справился сам. Мужчина, схватив за подсохшие стебли и собрав любимые цветы в горсть, заботливо укладывает их в лужицу накрапавших из-под крана капелек — больше нечем полить. Он вернулся в свои покои, лишь чтобы отдышаться после долгого бега сломя голову; и зачем торопился, спрашивается? В покоях помимо трупа кочевника никого, но оказывается хорошая проводимость шума. Слышен чуть ли не весь набор происходящего за соседними стенами — а происходит здесь многое из того, чего не пожелаешь познать ни одному живому человеку; причём набирает обороты слишком быстро. Звуки резни, крики тут и там. Сам только что узнал обо всём по дрожанию тревожных колоколов — не впервые до ушей доносится предвестник войны. Значит, с Ёнином мог бы покончить не только вулкан. Кто бы ни оставил им шанса, всё равно бы добило другое лихо.

Будто какую-то мелочь, мужчина достаточно легко принимает к сведению раскрывающуюся перед ним в самых уродских оттенках правду — этой стране осталось недолго, — после чего низко наклоняется над раковиной, по привычке жмурясь от чувства щипания на ранах, которых уже нет на лице. У других жителей дворца в эти минуты, наверное, паника, но он без толики волнения, буднично смывает с острых скул налипшую грязь, смешавшуюся с собственной и чужой кровью, брызнувшей во время методичного убийства — стоит немного прийти в себя. А что ещё поделать, когда секунду назад узнал о войне? Нет, давние привычки и стальная закалка в любом случае не позволяют страху подойти к нему ни на шаг, а многие навыки вспоминаются уже в процессе. Стекло скрипит под шершавыми ладонями, протирающими с него муть, оставшуюся из-за вечно открытого окна. Взбодрившись при помощи холодной воды и снова нехотя взглянув в зеркало, мужчина позволяет себе вспомнить давно забытое. Хрупкое и исхудавшее, потерявшее тот упорный пугающий взгляд и внушительные мышцы, что когда-то давно были его гордостью, тело встречает в зеркале не настоящее — а то, что было раньше. Ныне совсем на себя не похожий, мужчина видит прежнее: длинные, чуть вьющиеся отросшие волосы темнее угольков в отражении, от которых ныне лишь скромная короткая стрижка — они обрамляют острый подбородок и узкую форму глаз; летом выгорали под лучами солнца, зимой становились мазутом. Ниже тысячи полос шрамов, оставшихся после сотен боёв. Из отражения на него, много лет подряд одетого в стесняющую одежду, смотрит обнажённый по пояс, свободный мужчина, внешне не похожий ни на одно из существующих ныне племён. Вроде бы и дикарь, бегающий по полю с ножом, но не из кочевников. Человеческое воплощение необузданного пламени, не знающего границ. Это ли и есть его прошлое? Смуглая, загоревшая на солнце кожа, куча белёсых царапин на её фоне, покоящихся на крепкой груди, кровоподтёки и не успевающие сходить синяки. Крепкие, жилистые руки и широкие плечи, от которых сейчас остались одни кости. Тот самый, что он пытался скрыть за порядочностью, гипнотический взгляд, который заставляет дрожать сами кости и заставляет врагов проиграть ему ещё до начала боя. Собой напоминает не скорпиона, а гремучую змею. Он выглядит хищно, как и положено завоевателю по своей природе. Да, таков он настоящий. — Посмотри на меня и проговори это, — отражение не разговаривает наяву, но говорящим его видит смотрящий. Теперь на Двуречии существует много других талантов, но от таких воинов, как он, в нынешнем мире почти ничего не осталось. Не поправляя влажные волосы, спадающие на лицо, и никак не пытаясь прикрыться, адский воин, при взгляде на которого у любого скручивает внутренние органы, направляет на себя настоящего чёрные очи, и, крепко сжимая в ладонях края кафельной стойки в купальне, практически ею скрипя, давит на живое: — Скажи, кто ты. И глядящий в зеркало, закрыто одетый мужчина с видом противоположности, прячущей каждый свой свершённый грех за непорочной святостью — медленно проговаривает, не выражая ни единой эмоции из тех, на что способно его отражение: — Шим Джэха. Но таковым он остался внутри. — Правильно, — шепчет отражение, когда понимает, что честный ответ с уст напротив его устраивает. — А теперь бери меч и борись, — а после недолгого молчания укладывает крепкую ладонь на поверхность по ту сторону зеркала, — как привык это делать. И не делай вид, что забыл, каково это. Что забыл, кто ты. Всё это время, конечно же, он разговаривает сам с собой — давно отмершее на деле даже никогда не засыпало. По нынешнему его облику совсем не скажешь, что оружие ему как символ родного дома — выглядит так, словно никогда его не держал, однако. Покинув свой укромный уголок, испачканный в крови мужчина нагибается над телом зарубленного солдата, и, отчего-то с мягкостью и терпимостью разжимая его пальцы с держала, забирает оружие, в обнимку с которым тот умер. За годы бездействий тело (не то, что в отражении, а то, что напротив него) сильно растеряло свою сноровку, но мужчина по-прежнему не разучился держать меч, поэтому теперь, когда маски всех вокруг слетят, можно не держать на месте свою. Такое, в принципе, не забывается даже спустя тысячи лет. И плевать, кем он только не успел притвориться в их течении. Самого себя не обманешь, от него же — не сбежишь. Нет пока что на земле такого места. Асэйцы намеренно оставляют за собой следы, чтобы вселить страх — мол, посмотрите, что вас ждёт. Дворец рушится на глазах, но идущий сквозь него по лежащим в коридоре трупам чужак, крепко обхватив найденный в коридорах меч, бесстрашно движется вперёд, не переживая о том, какая опасность может поджидать его за углом. Не задумывается о том, что может стать следующим телом среди усыпавших красные ковры. Таким, как он, нечего бояться. Он никогда не признавал, что страшится умереть или оказаться смертельно раненным, и в нынешних реалиях это не ложь — натыкаясь на каждого нового врага, встречающегося ему на пути (и неважно, кочевник это или ёнинец — все они на него бросаются), ловко с ними справляется. Пока во дворце погром, а Верхний город тоже постепенно приобретает статус захваченного, мужчина идёт по переполненному асэйцами дворцу — месит всех, кто встречается ему на пути. При виде него каждый воин наверняка считает, что легко сможет справиться, но внешность обманчива. И ещё опаснее становится человек, давно разучившийся ценить жизнь — теперь она для него не больше, чем проклятье, а потому не страшно умирать. Направо и налево он рубит лезвием, но особо далеко зайти так и не удаётся. Грохот, лишний раз напоминающий об извержении, на сей раз становится не просто предупреждением о том, что пора бежать (а он-то никуда не собирается уходить отсюда, пока не найдёт то, что ищет) — а подготовкой перед неизбежным. Землетрясение усиливается, подталкивая спадающие со склонов Макхамы огромные камни лететь прямо вниз, на дворец. А несколько подземных толчков заставляют часть здания, особенно близкую к горе, отколоться, и. Только выигравший в очередной стычке, расчищая себе путь, воин проваливается вслед за полом, что уходит у него из-под ног, и в полёте чувствует, как огромный прут, державший конструкцию, протыкает ему брюхо. А в его воспоминаниях по-прежнему видится обещание… И именно оно возвращает его в относительно недавнее прошлое. Правитель обращает ладонь вверх, и протягивает вперед указательный и средний — самые длинные с острыми отросшими ногтями. Кончики пальцев упираются в солнечное сплетение, но священник продолжает упёрто стоять на месте, пока дым от ладана путается в его волосах и спутывает лик самого Хисына у него перед лицом. Отпеть-то он его отпел, но поможет ли это? Неверующие знают, что им негде искать прощения, а потому идут по жизни осторожно. А грешники… Грешники продолжают вершить свои грехи со спокойным сердцем, прикрываясь тем, что позднее замолят их в церкви, но по своему опыту мужчина может с уверенностью сказать: даже тысячи лет покажется мало, чтобы простить себя за то, что совершил он. Ли надавливает чуть сильнее, ведя линии вверх-вниз, и проговаривает: — Раз так хочешь, я исполню твою волю. Вспорю тебе брюхо, вырву сердце и сохраню его, как трофей над своим ложем, чтобы видеть его каждый день и помнить об этом, словно это повторяется каждый день, и убиваю я тебя столько же. Возвращаясь мыслями в это воспоминание он бы даже мог сказать, что полностью заслуживает подобной расправы, если в жизнь её воплотит тот, кто пообещал. —…Вытащу органы и развешу их на первой стене в нижнем городе, чтобы все, кто подступает к Ёнину, знали, что с ними станет, — он приближается и, нагнувшись, шепчет прямо на ухо: — Не посмотрю, кто передо мной: хоть старуха, хоть ребёнок, хоть священник. Потому что абсолютно неважно, в какой облике мужчина придёт к нему в следующий раз — всюду Ли встретит его одинаково. —… Всё вспорю и выверну наизнанку, чтобы защитить свою страну, — а затем, наконец, отпускает; делает шаг назад, чтобы высоко задрать голову, и, посмотрев на неустрашимого Джэюна в лучах дневного солнца, падающего с карниза, сверху вниз, констатировать: — Ты умер. Только что. Поздравляю. Да. Проще будет думать, что умер ещё тогда. А всё, что было после — один страшный сон. Однако дальше его ждёт не цель, за которой бесстрашно шёл, нарушив главное своё обещание — а рушащиеся под ногами этажи, вместе с которыми воин летит вниз. Всё больше осколков протыкают плоть, кровь хлещет изо рта наперевес, и ноги медленно подкашиваются, в то время как до сознания долетает мысль, что свет вокруг вот-вот потухнет. Вокруг, но всё-таки не внутри. Только вот для него мысль об этом — очередное наказание. Лучше бы так называемого света вовсе не было: огонь может греть, но он страшен тогда, когда не может потухнуть. А мужчина и поливал водой, и закидывал его землёй. И колол, и резал. Всё было тщетно — пламя разгоралось, становясь синим. «Люди борются за свободу всю свою жизнь, а Шим не имеет права даже о ней мечтать. Потому он никогда и не задумывался, что бы делал и как бы жил, появись она в его жизни однажды — чего бы он захотел? И правда ли то, что у каждого человека есть мечты и чаяния? О своих святой ничего не знает», — Джэюн говорил, что не знает, чего хочет? Но на деле он просто забыл, из-за чего всё началось. Его желание стало самым большим проклятьем, поэтому сейчас он здесь. Запутанный в вечности. От землетрясения, пришедшего в виде предвестника извержения, здание покрывается трещинами и медленно рушится — горящие камни, падающие со стороны горы, не оставляют шансов и тем, кто остался ждущими помощи в обломках. Части дворца, приближённая к горе, достаётся особенно сильно. Его тело теряется где-то в обломках.

***

Спешащий к Сону несмотря на происходящее вокруг, Сонхун чувствует, что время поджимает. В какой-то момент становится очевидно, что коридоры полны армией, напоминающей асэйскую, только вот есть достаточно «но». Пак не знает, каким образом, но собственными глазами он, время от времени притаивающийся за колоннами, видит перебегающих по коридорам кочевников — они режут пытающихся спастись жителей дворца быстрее, чем те успевают добраться до укрытий, закрывшись в замкнутых помещениях. Командующему остаётся только наблюдать, но не вмешиваться, бесконечно не понимая: как до такого дошло и у кого, Небо, оказалась власть в подавленной Анахе? Пускай он полководец асэйской армии, так ещё и живой — не целесообразно выходить и представляться перед армией, в которой намешано столько слоёв: среди воинов достаточно мужчин, которые были настроены против него, а идя в наступление перешли на сторону новых верхушек. Учитывая, что Анахан скорее всего захватили, придя сюда никто не станет слушаться Ана, который отстрачивал войну. Так что лучше не сталкиваться лбами с некогда своими — избегать групп и убивать единиц, но только тех, чьи одежды отличаются от привычных асэйских. Многие пробегающие мимо не из его армии. Неужели власть в Анахане захватили повстанцы? Сонхун резко срезает, понимая, что чем дальше движется в левое крыло дворца, тем больше там наёмников — они захватили одну половину, а вот вторую, скорее всего, обороняет армия. Будет сложно пройти. Он кренит свой маршрут вправо, решая поискать ходы наверх там: надеется, что Сону в безопасности конкретно от нападающих, учитывая, что до момента свершения ритуала Хисын будет защищать его больше себя, как главный атрибут. Силы лучше экономить, чем тратить на каждую стычку — там, где не останется другого варианта, как идти напролом, Пак поставит на кон всё и выступит один даже против группы. Сейчас же, пока вокруг пусто, стоит тихо подниматься вверх, пока не дойдёт до покоев, хоть как-то напоминающих королевские. И, может, где-то там он доберётся до Сону: даже если придётся вместо того, чтобы убить, схватить кого-нибудь и, угрожая клинком, обо всём выпытать, Пак готов исследовать каждый уголок этого дворца. Заворачивая за один из поворотов он стремится к лестнице, проходящей возле довольно крупного балкона, но не успевает даже заступить на него, как что-то необъяснимое тормозит его в считанных минутах. А затем эта самая ведущая вверх лестница, устланная бордовым ковром — рассыпается прямо у него на глазах, сопровождая треск дворцовой плитки со звуками из жерла стоящей поблизости горы. Полководец отскакивает, и, не выдерживая равновесие, падает где-то ближе к несущей стене — везёт в том, что его практически не цепляет, в то время как слабые стены подле балкона откалываются от общего фундамента, как распавшаяся песочная фигурка. Ошарашенный происходящим, Пак ещё недолго сидит на месте, не спеша вставать — крутит головой и пытается понять, что это такое было. Сверху сваливаются этажи?.. Неужели всё-таки свершились вековые предсказания и вулкан, о котором говорили столько всего нехорошего, вулкан, о вечном сне которого молились годами — рванул? Не может такого быть… Однако повторный грохот говорит сам за себя. Игнорируя возможную опасность, с целью посмотреть, что происходит - Сонхун кое-как встаёт на шатающиеся ноги, и, пытаясь выпрямиться, спешит на улицу. Он тщетно пытается прикрыть нос рукавом, защищая дыхание от странного, едкого запаха и поднявшегося с обрушением части дворца пыли. Землетрясение, уже которое по счёту, не длится долго, но толчки настолько сильные, что даже относительно свежие каркасы не выдерживают долго — а в особенности сильно движение под землёй ощущается дворцом Ёнина, который фактически стоит на горе и касается её частью фундамента. Пак выходит наружу, на территорию, над которой некогда возвышалась пара этажей, но вниз свалилась только часть — над головой теперь открытое небо. Под ногами — обломки этажей и балконов, что находились над этим уровнем. К счастью, ещё ниже сколки не провалились. Не имеет значения, вулкан, война, пепел вместе с магмой или же другие невероятные препятствия — Ана верит в то, что ничего не способно остановить его на пути к его Солю, но. Он не ожидал, что из всего, способного встать на пути — увидит это. Наружу полководец выбегает на звук обрушений и на месте упавшего на второй открытый балкон этажа видит торчащее из-под завалов человеческое тело. Командующий Пак едва ли сдерживается, когда понимает, что этот человек не просто ему знаком, а… Всё вокруг размыто, словно кадры в его голове перематывает кто-то извне, и под свист в ушах и странные вспышки перед глазами ему всё-таки удаётся узнать. Ана, сам того не понимая, теряет счёт времени и забывает обо всём на свете, когда собственными глазами видит тело в обломках, принадлежащее его священнику. Здравый смысл запоздало трясёт его за плечи, крича: да не может быть священник в этом месте, что ему здесь делать?! Вот только проблема в том, что может. Ещё как может. Здесь он и изъявил желание остаться, когда Сонхун в последний раз его покидал. — Шим! И вот, чем это обернулось: не от меча врага, так в обрушившихся обломках дворцового каркаса. Священники же любят крылатые фразы про судьбу с предначертанностью: то, что должно, всё равно случится, как ни крути. Вот и Джэюн что-то имел в виду, когда уговаривал командующего быть спокойным, мол, не боится он ни присутствия на поле боя, ни плена у врага, потому что знает, что ничего особенно серьёзных травм ему не сделает. Умереть ему написано, будто бы, совершенно другой смертью, а тот, кому суждено утонуть — не сгорит. Чёрта с два. Чувствуя, как подкашиваются колени, Пак бросается к нему, как умалишённый, и, сам толком не понимая, что творит, наваливается на тяжёлые плиты, чтобы их отбросить. Но даже отчаянно пытаясь вытащить Джэюна из-под завалов, раз уж он оказался не в самой их глубине, а где-то на поверхности, Пак слишком поздно понимает, насколько тщетны его попытки. Даже если отвалит одну плиту за другой, что будет дальше? Все старания обернутся лишь ещё более страшной правдой: Ана в ужасе отпрянет, поняв, что тело святого насквозь проткнуто штырём, на которое, скорее всего, напоролось во время падения. Были свои отрицательные стороны удачи, по которой он оказался над падающей конструкцией, а не под завалами.

Полководец надрывно выдыхает, но даже на этом этапе не верит в то, что всё может быть кончено — ему изо всех сил кажется, что бессознательный священник до сих пор дышит, и, почти обезумев, разобравшийся с последней плитой, что была навалена на изнеможённое тело Юна, Пак хватается за подъёмный весом двух рук камень и что силы ударяет им по обратной стороне прута, давая себе возможность его разломить и наконец вытащить священника из ловушки. Только о спасении речи не идёт. Командующий видел всякое разное на поле боя, но ещё никогда вид крови не заставлял его руки трястись настолько. Его верный друг, человек, заменивший ему родного брата, человек, заполнивший место семьи в его жизни, человек, без которого он не представлял её продолжения — Сонхун хотел жить и верить, что Джэюн тоже здравствует, даже если где-то очень далеко. Представлял, как, встретив с ним оттенки своей молодости и расцвет военной карьеры, продержится и до старости, но после стольких дорог, теперь он видит… Прямо по центру груди… Почему эта дрянь не могла проткнуть конечность? Тогда бы её можно было отрезать и унести его отсюда, рассчитывая на то, что кровопотерю можно будет как-то остановить и восполнить, а смысл бороться за жизнь есть, но. Всё, что может сделать пока ещё не способный принять правду полководец — это оторвать часть прута, чтобы вытащить Джэюна из-под тяжелых плит, но не извлечь острый штырь из груди. Потому что тогда хлынувшая кровь лишит его и тех минут жизни, что остаются последними. В осознании этого всё, что способен сделать притянувший к себе тело Сонхун — сокрушаться, плакать, держа его голову у себя в руках и на коленях. Но оттого, насколько всё сейчас кажется нереальным, он не может избавиться от состояния ватности. Боль такая сильная, что голова идёт кругом, а тело её заглушает. Каждый раз, когда уходил на бои и участвовал в войнах, каждый раз, когда во дворце Анахи затевали очередной государственный переворот, когда пропадал в походах или отпускал его самого на переговоры… Больше всего на свете Сонхун боялся, что это случится. Боги, каким бы эгоистичным он ни был, говоря это, но Пак мечтал лишь о том, что умрёт раньше святого и не застанет вид того, как мир теряет нечто столь светлое раньше. — Нет, нет, нет, нет… — в неверии повторяет Сонхун, качая головой, пока сидит над бездыханным телом священника. Ладони, что тщетно пытаются прикоснуться к его запачканному лицу, одолевает дрожь. В горле ком, в груди с надрывом оседает что-то тяжёлое, а весь обзор вокруг расплывается настолько, что Ана даже не может нормально всмотреться в лицо священника, а лишь пачкая руки в густой жиже, напрасно тянет ладони к окровавленной груди, сквозь которую торчит штырь, как вдруг. Шим открывает глаза, и, глядя на мужчину парадоксально спокойно, просит: — Не вытаскивай, — говорит он про лезвие, за которое Сонхун цепляется ломающимися в дрожи, окровавленными пальцами. — Оставь на месте. — Что?.. Над их головами рассыпаются последние лучи уходящего солнца — скоро закат закончится, и блестящие облака превратятся в чернеющий дым, чтобы уплыть прочь; но Джэюн так и не застанет их ухода, ведь должен уйти первым. Или нет?.. Под завалами похоронены и тела тех, других, кого священник лишил жизни по пути сюда, но на поверхности видны только два тела — его окровавленное и целое, сгорбившегося Ана. Где-то подле развалившихся балконных осколков поблёскивают разлитые накануне дождевые лужи, в которых отражаются бегущие по небу облака, и, хоть они заслоняют почти всё небо, а воздух переполняется отвратительным запахом серы… Сонхун чувствует, как вышедший из-за плотных узоров луч касается его лица. Это последние нотки солнца в Ёнине. Они мимолётно целуют его в лоб на прощание, как это мог бы сделать Джэюн, строя из себя любящего родителя, и ложью здесь окажется только часть с «родителем». Пак ошарашенно смотрит на него, пока мазут в его зрачках плавится от отблесков, казалось бы, не солнца, а чужого лица. — Можешь быть уверен, — тяжело вздыхает Шим, чей затылок полководец уложил себе на колено, и вместо того, чтобы продолжать смотреть в небо с видом покойника, переводит более чем трезвые глаза на Сонхуна, — я буду в порядке. И не оставлю тебя сейчас. — Как… — не может не только поверить своим глазам Пак, но и отрицать свои самые смелые догадки, когда видит, как Джэюн, насквозь проткнутый огромным штырём, в подтверждение своим словам медленно поднимается и без помощи командующего. Юн медленно вытаскивает из шеи осколок, кажущийся мелочью на фоне того, что торчит у него в животе, и, растёкшаяся вокруг него кровь, медленно стремится назад, в его тело — всё до последней капли возвращается в медленно заволакивающуюся свежими слоями кожи рану. Вот так… На месте пореза, разорвавшего артерию, в миг не остаётся ничего, что могло напоминать о смертельном ранении и самой смерти. То же самое не так давно случилось и со сломанной чуть ли не напополам ногой — да, было неприятно, но она срослась в считанные минуты, из-за Шим, пусть и с опозданием, но сумел добраться до дворца и даже поговорить с Ким Сону до того, как его увели. — Я чувствовал твоё присутствие, как и раньше, но скитался по дворцу уже не надеясь тебя найти. Какое… — вздыхает Шим, прикрыв глаза, но всё-таки улыбается в самом конце —…счастье. Сонхун же продолжает сидеть на коленях, в обломках, и глядеть на него снизу вверх с полным неверием на дне тёмных зрачков. — Кто ты… — проранивает он пересохшими губами, — такой? Шим мог бы ответить это родное «твой священник, кто же ещё?». Но молчит. Полководец же Анахана, встречая своего Джэюна с торчащим сквозь живот прутом и осколком поперёк горла живым, дышащим, говорящим — и без всяких объяснений… Начинает всё понимать.