ventosae molae

Встрече полководца и священника всё-таки суждено состояться. «Кто ты такой?» Сонхун пытается найти ответы на дне зрачков Джэюна, задавая вопросы ему, тогда как, на самом деле, должен себе самому. Как они дошли до того, что вдвоём оказались посреди обломков балкона, чуть ли не в ловушку загнанные в разрушающемся дворце Ёнина? Ещё и в то время, как его атакует их собственный народ? Судя по подземным шумам и повторяющимся эпизодам тряски, местной земле, на которой неподвижно стояла страна целые шесть сотен лет, вот-вот наступит конец. Но, коли всему есть причина… Что Пак загадал у госари накануне? Нутро дрожит, а чернильные зрачки блестят иначе, когда он вспоминает, как именно звучали слова о желании, которое просто не могло не исполниться. «Хочу, чтобы всё…» И Сонхун начинает медленно понимать. Всё, за исключением главного: был ли Джэюн рядом с ним прошедшие годы жизни, провёв вместе лишь жалкие «надцать» лет после той встречи в церкви Анахана? И была ли эта их встреча первой на самом деле? — Помочь? Брюнет отдаёт себе отчёт в том, что всё равно не сумеет помочь всем нуждающимся в этом мире — не сможет разорваться между каждым тяжело работающим крестьянином и выполнить работу за всех разом. Понимает, так что это желание влезть — это что-то другое: оно не о сердобольности. Священник Юн кое-кого ему напоминает выражением лица и реакциями, причём бессовестно сильно, а потому пройти мимо оказывается невозможно. Первая встреча, до которой они оба знали друг о друге лишь понаслышке — и сразу же перевернувшийся бочонок с краской. Она пачкает церковный пол и затекает рваными линиями в каждую попадающуюся трещину, но сильнее всего успевает испачкать обувь святого. Глядя на не отмытые от неё ботинки, оставшиеся на ногах Шима по сей день, Сонхун чувствует, как его отбрасывает в прошлое, когда ему было всего восемнадцать зим…

— Я куплю тебе новые так быстро, как только смогу. Вот прям сегодня… Пойдём выбирать?

— Не нужно. Мне всё и так очень нравится.

— Нравится что?.. Цвет?

— Новый узор на моей прежде пустой обуви теперь выглядит как золото, — улыбается ему святой. — Вы сделали мою чёрную, страшную обувь более похожей на святое и подходящее церковному порядку. А новые мне не нужны.

Лишь затем, чтобы вышло всё переосмыслить: — Мы встречались с тобой… Раньше? — в блестящие от волнения зрачки вмещаются далеко не все образы прожитых лет. — …Раньше моих восемнадцати. Они рассказывают о том, как впервые встретились в церкви: про испачканные сапоги и про то, как в следующих кадрах воспоминаний уже взрослым полководец плакал, прячась в кустах искусственного сада. Он рос вместе с жестокостью двора, учась приспосабливаться, а Шим носил ему самостоятельно приготовленный церковный хлеб. В дни, когда из-за массовых смертей наполнения дворца Пак не мог есть, боясь отравления, еду он мог принимать только из рук священника, потому как всецело доверял лишь ему. Всё это начиналось где-то там, далеко за пройденным горизонтом, а заканчивается здесь и сейчас на коротком: — Да, — Джэюн больше не видит смысла лгать. Полководец надрывно выдыхает в неверии, отдаляясь, но с колен так и не встаёт. Когда-то очень давно, когда впервые заступил за порог святыни, Шим наблюдал за тем, как зарождается Анахан. В груди бешено стучит, словно кто-то живой пытается из неё вырваться, сбитое дыхание ещё сильнее подкрепляет переживания, и дело не в том, что Ана встретил нечто сверхъестественное, а в том, что оно само его выбрало: столько лет он понятия не имел, что священник из себя представляет, сам желавший оставаться рядом. Не ангел и не Бог — не прочий житель Небес, а простой человек; Сонхун не знает до сих пор. Кто стоит перед ним сейчас? И где… Где ещё Пак мог его видеть? Кого именно Джэюн столь сильно напоминал ему все эти годы? На волосы приземляется ладонь, пока ноги затекают в неудобном положении. Сидящий на кафеле перед мраморной лавочкой, около самого выступа на балконе, полными лёгкими юноша вдыхает свежий ночной воздух. А ещё ласкающий прохладными сквозняками ветер, путающийся в волосах и перебирающий их на пару с чьими-то руками. И хоть небо чистое, лишённое туч, преддождевая влага напоминает о том, что в носу полно соли, а потому при каждом вдохе пусть даже столь приятного запаха вечерней мглы — стенки всей носоглотки сильно режет любой новый всхлип. На оба тела падает лунный свет, и вокруг больше никого. Их не потревожат — ни один из вековых призраков, злых языков и недобро смотрящих глаз, коими полнится их старый замок, поросший трещинами и протрещавший мхом, который сыплется от жары как пыль, высыхая на солнце. Пока юноша на полу, фактически в его ногах, мужчина сидит на выступе, позволяя тому, кто гораздо младше, плакать у себя на коленях. Помогает ощущать себя хотя бы во временной безопасности. Брюнет снова втягивает полный нос соплей, пока над ухом звучит: — Жжётся, не так ли? — Да. Сильно жжётся. — На вкус прямо как реальная жизнь, — с этими словами астроном, не видя лица, опущенного вниз, но замечая, как дёргаются острые, к этому возрасту уже поширочавшие плечи мальчишки, дарит повторное успокаивающее поглаживание. И подарит ещё — сколько нужно, пока жив. Это не было очевидно, но «сколько нужно, пока жив» — в их случае значило, что продлится до бесконечности. Тогда и жизни Сонхуна было рано достигать своего окончания: по привычке прибежавший к мудрецу, он миновал опасность. И пока маленького мальчика, чудом избежавшего смерти, плачущим на своих коленях гладил по волосам астроном, Сонхун поднял голову, чтобы запомнить увиденное на всю жизнь. Там и тогда в его блестящих от слёз зрачках отражается образ старца с длинной бородой, но. Спустя два десятка лет на дне звёздного неба в паковых глазах то же место занимает совершенно идентичный прошлому — облик молодого священника. Вот только на месте безоблачной ночи сейчас тусклый от туч закат, вместо неба за его головой теперь руины из сломанных стен, а молод он уже очень, очень давно… «Не может этого быть…» — проносится в голове полководца. Принять это оказывается так трудно. Все годы с ним бок о бок встают на пересчёт и пугают яркостью картинок — отчего Сонхун так хорошо их запомнил? Наверное, потому, что посчитал самыми важными мгновениями в своей жизни; большинство из них были связаны со священником. Почему же понять, что толком ничего о нём не знал, удаётся только теперь? Опущенная голова весит больше мира, в колени давят осколки стекла, на котором сидит, да и вся одежда испачкана в крови, оставшейся от Джэюна в момент, когда схвативший его обмякшее тело полководец пытался перекрыть кровотечение, поверив, что это конец. Подумать только, Пак перепугался до седены, в то время как столь смертельные раны оказались для Юна смешны, и командующий даже не знает, что хуже — какая из очередной лжи? Бессмертие как факт или легенды, которые Шим был вынужден для него придумать, чтобы скрыть свою сущность? Но страшно не то, что Сонхун оказался обманут… Страшно, что Джэюн переживал столько всего в полном одиночестве, и не мог разделить свою ношу с ним, хотя среди живых никого ближе в целом мире не было. Лжецы, всё же, всегда страдают сильнее своих жертв. Устланный целой вечностью мир, но среди всех людей, которых Шим когда-либо встречал — ни души, которую можно было бы назвать родной настолько, чтобы доверить свои самые страшные секреты. Трясущиеся ладони, которые Пак поднимает над землёй, казалось бы, пропитала кровь священника, и впервые за столько лет взглянув на свои руки, при виде красного анаханец вновь возвращается в тот день, на балкон астронома. Когда, собственными глазами убедившийся, что дворец Анахи умывается кровью, упав на холодный кафель под открытым небом, больше всего на свете боялся одного — не своей, а его смерти. Увидев, что не должен был — как палачи расправляются с его родственником — Сонхун страшился потерять самое дорогое, что у него было, и сразу же побежал к астроному, чтобы защитить его, а не спастись самому; даже если описывая тот возраст слова о защите прозвучали бы смешно. Ана Шу никогда не был близок с родителями и не знал о них достаточно, он никогда не водился с детьми с королевского двора, ведь те умирали быстрее, чем успевали подружиться друг с другом или прикипеть как-то иначе. Оказался тем самым замкнутым ребёнком, который находил тихие увлечения в одиночестве интереснее игр в кругу сверстников. Джэха был всем, что он знал, и изо всех сил Пак стремился его уберечь: вот, почему так легко послушался его совета и отдал своё будущее армии; будто думал, что так будет лучше астроному, а не ему самому — исполнил его волю вопреки своим мечтам. Выросший и научившийся сражаться, полководец смог бы обеспечить старцу безопасность, однако не учёл главного. Был противник, против которого не помогли бы годы тренировок: не смог бы одолеть ни меч, ни хитрость, ни тактика, и уж тем более не человечишка с коротким веком вроде молодого анаханца: Сонхун был лучшим из людей, однако по-прежнему никем перед силой Богов и природы. Таланты и смелость превратились бы в пыль перед ней одной. Смертью. Именно она, пришедшая по годам, пока Пак бдел перед человеческими врагам и ядами саламандр — забрала у него самого ценного человека. Судьба каждого существовавшего на земле, неотвратимости которой учили никогда не бояться, как верил Сонхун, у Джэха была такой же, как у всех остальных. Ах, какая ирония: «не бойся смерти» говорил человек, за которым она никогда бы не пришла, — у Шима даже не было двери, в которую можно было постучаться с могильным крестом, а порог, который можно было бы переступить в безвозвратности, порос проклятой травой вечности. А такие сорняки с корнем не выдерешь. Тридцать три зимы Сонхуна против его тысячи. Сколько ещё Ана не знает? Какими бы свежими ни казались собственные раны даже по истечению стольких лет, собрав волю в кулак, мужчине всё-таки удаётся заговорить (с тем, кто, возможно, лгал ему от начала и до конца) о животрепещущем. Среди всех обманов есть тот, который мог бы сделать особенно больно, и, не привыкший думать о худшем, Сонхун выбирает самый режущий по сердцу, чтобы, раз уж на то пошло, принять все удары в открытые объятия: — Я никогда не видел тебя подле астронома… — тихо молвит брюнет, стараясь не вдыхать слишком много тяжелой для лёгких пыли, которая стоит в воздухе и бесконечно тянет смрадом вулканической серы. Он с сомнением бегает глазами, перекрытым испачканной чёлкой, по осколкам балкона. — Хотя он сам всегда упоминал о своём сыне, который учился в закрытой семинарии, — качает Пак головой, вспоминая наставления астронома, которые тот давал незадолго до его знакомства с Джэюном, — из неё тот, мол, не мог выйти наружу до самого конца обучения. Говорил, что «придёт время», и мы с юным священником встретимся, что он заменит место своего отца в моей жизни, но… Не было никакой семинарии, верно? «Была, но намного раньше, и в ней учился не я, а образ, которому я подражал» Неожиданно, что горе и радость юных лет удалось разделить с одним единственным, а не двумя, как анаханец считал раньше. Осознание пугает сильнее самой войны — не было никаких «отца и сына». Был только один. Ветер воет, скрывая все те секреты, что перетёр в пыль и годами носил в своих карманах вокруг Земли (всё той же — не было ни единого уголка, на который не ступила бы нога Джэха), но на эти секунды надрывные вопли откуда-то со дна почвы умолкают, словно природа, намеревающаяся всё разрушить, тормозит перед их диалогом — лишь бы дать им друг друга выслушать. Живое вокруг будто бы прислушивается к ответу, навостряя уши: в листьях качающихся деревьев путается нисходящая с вершины сажа, камнепад разрушает стены и чужие дома поблизости. А Джэюн с той же силой нечто другое. Представление Сонхуна обо всём его прошлом, потому что отвечает это короткое: — Верно, — не сводя глаз с младшего. Потому что детский страх Пака сбылся, и в подростковые годы он застал смерть астронома — перед смертью «от возраста» он был бессилен. Нежный и хрупкий мальчик, которого заставили повзрослеть раньше времени, всё-таки потерял единственного человека, которому мог быть предан, как родной сын. Но, как оказывается, бессмертный спас Сонхуна не затем, чтобы однажды покинуть — а затем, чтобы наблюдать издалека. Если и уходил, то лишь чтобы вернуться. Каково знать это теперь? В голове полководца всё сходится. Заданный им вопрос оказывается лучшим из всех, что только можно было выдернуть из-за кулис сознания — если бы самостоятельно задался им хотя бы на десяток лет раньше, может, не потратил бы столько времени в обмане. Сонхун действительно ни разу не видел Шима и его отца в одном помещении, не говорил с двоими одновременно. Но пока по землям всех континентов ходят легенды о волшебном папоротнике и том наглеце, что, сорвав его, пожелал запредельного — какова вероятность, что им может оказаться твой близкий? Мысли о бессмертии изначально не было места из-за того, насколько ничтожна была вероятность совпадения, но, даже если притянуть за уши самые невероятные сценарии, Паку всегда казалось, что астроном гораздо старше, чем возраст, в котором замер Юн, а потому даже в самых смелых допусках ничего бы не совпало. Потому что Шим всё продумал — не первый же день, в конце концов, на этой бренной земле. С высоты своего опыта священник всё равно посмотрит на Ана не как на что-то жалкое, а как на то, что нужно обезопасить и успокоить. Вот, почему выдаёт: — Я просто поджидал момента, пока придёт время сменить роль и быть с тобой снова. — Но зачем, — нервно проглатывает эмоции полководец, тщетно пытаясь выяснить всё, что его интересует, на холодную голову, — ты уходил? «Зачем нужно было столь жестоко оставлять меня?» — Ты ведь не остался один в итоге, — эта фраза сносит волной независимости, да и полководец никак не ожидал услышать такой ответ вместо «прости». Шим не считает себя виноватым за все те махинации, что устроил по отношению к мальчишке — этого не скрывает. Верно, мальчишке — именно так с высоты его опыта выглядит Сонхун. Никакой ему не погодка… Хоть доля сожалений присутствует, Шим прекрасно понимает, что всё было бы гораздо хуже, поступи он по-другому. Всё это, в конце концов, было не для всеобщего блага, а для блага Пака. Да и у Джэюна было одно единое правило, которое он установил для себя ещё в самом начале бесконечного пути и никогда не мог нарушить: никто не должен был знать, кто он. Даже самые близкие, которых у него всё равно не было, но теория остаётся теорией — никому и ни за что. А потому подобное звучит для него в порядке вещей: — Согласись, было бы странно, задержись я с тобой больше, чем на два десятка лет, совершенно не старея. Вот и пришлось поставить на своё место «сына». В конечном счёте всё равно сведётся к тому, что хуже всего было Шиму; какую горечь он только не переживал за прошедшее тысячелетие. Больно уходить от того, к кому привязан, сжигая мосты, и возвращаться к нему новым человеком — на словах звучит просто, а ты попробуй это всё пережить на себе, повторив. Из года в год топить в непотопляемом прежние воспоминания и осознание, что единственный человек, который обо всём ведает — это ты сам. И больше таких людей не станет. Уйдут даже те, кто хотел остаться, а у себя по концовке ты будешь один. С уже знакомым и родным нужно начинать всё с нуля, лгать. А потому после того, как умерло поколение известных ему племён, да и исчезли они сами, Шим сильно сторонился людей и близких связей с ними, дабы не утруждаться понапрасну. Любая привязанность обречена обернуться прахом или поминальной табличкой в лучшем случае, а если похуже — вовсе пустырем, на котором не осталось ни намёка о былом поселении; как случилось с землями, оставшимися после эпохи Трёх государств. Поэтому Джэюн не планировал нигде задерживаться надолго и никого не подпускал к себе близко, сам не участвуя в чьей-то жизни излишне. Но ради Сонхуна было не жалко всё переиначить — исключение на то и исключение. — Но почему ты ни о чём мне не рассказал?.. — Видишь ли, страдания заканчиваются одновременно с окончанием человеческого века, а вот мои… Равносильны моей бесконечной жизни. Поэтому я не хотел, чтобы знал кто-то ещё. Не хотел делать ещё хуже. Сонхун продолжает слушать нечто, что скорее походит на объяснение, нежели на извинение или хотя бы оправдание, внимательно разглядывая лицо священника и понимая, что на нём нет ни одного возрастного изменения. Года пролетают быстро, но молодые душой часто не замечают, как стареет их тело, вот и Пак особо не придавал значения: Шим-то толком никак не изменился с тех пор, как им было по восемнадцать. Ана уже и так понял, в чём дело, но что-то в глубине отрицает реальность, не принимая ту до конца. Сколько хочешь слушай историй про бессмертных, но видеть того самого, единственного представителя перед собой — неописуемо. В нём никаких изъянов — даже мелких ожогов от печи на руках, которые есть у многих служителей церкви: все так или иначе работают с хлебом, а за десятки лет выпекания рано или поздно будешь недостаточно осторожен. Бессмертие позволяет замереть в одном возрасте, как каменное изваяние: защищает от старости, сглаживает не только морщины, но и затягивает раны, не позволяя умереть. Возвращаясь в годы до, Пак задаётся вопросом — как же в период жизни астрономом Юну удалось выглядеть достаточно взросло, чтобы ему поверили? — Я продолжал жить, двигался, говорил и дышал, но чувствовал себя превращённым в соляной столб. «Нарушишь волю небес, прекратив быть человеком, живущим по справедливости — станешь соляным столбом», — вот, как матери пугали своих детей на стороне Асэ, когда учили их уму разуму. —…Будто это моё наказание. «Но правда заключалась в том, что никто бы не смог его со мной разделить» Кто же знал, что есть вещи похуже, чем обернуться вневременной статуей — Шиму приходилось продолжать жить, не имея право на выбор со всем покончить. И по всем меркам притвориться мудрым старцем, изучающим звёзды, когда ты замер в относительно молодом возрасте, должно быть чем-то невозможным, но свою роль сыграли терпение и умение отыгрывать роли, в каждую из которых за прошедшие годы Шим мастерски научился входить. У него было достаточно времени, чтобы досконально изучить Небо и приобрести ту самую мудрость, до которой не способны дотянуться многие смертные долгожители — их главный противник это недостаток дней жизни. А с вечностью за спиной и перед глазами, раз уж она окружила со всех сторон, человек способен освоить любой навык и понять любой характер. Вот так время даже ложь превращает в правду. В его течении Юн не просто выдавал себя за кого-то — он в полной мере становился этим человеком. Роли менялись такое бесчисленное количество раз… Когда проживал путь астронома, отпустил длинную бороду и вёл себя не так, как священник, а из-за выцветших сонхуновых воспоминаний (дети же всегда преувеличивают, когда оценивают чей-то возраст) Пак не мог вразуметь, что за годы собственного взросления мужчина подле него совсем не изменился. Джэха нарочно внедрил свои уникальные приметы: говорил более хриплым голосом и сильно сутулился, дабы изобразить старческую слабость, пускай и его заявленный век не был настолько велик. Сонхун верил в то, что у астронома действительно есть сын его возраста. Но, как оказывается, они с Паком никогда не пересекались, даже будучи погодками — не из-за закрытой семинарии, а потому, что тот самый «Юн» не был достаточно маленьким, чтобы подтвердить придуманную бессмертным легенду, представ перед Паком. И лишь когда Сонхун подрос, а астроном инсценировал свою смерть (которая, в свою очередь, совпала с выпуском его сына из закрытой семинарии и тот наконец вышел наружу) — первая встреча командующего и юного священника состоялась, якобы благословлённая его отцом с Небес. Тогда он уже мог изображать молодого человека. Как держит в руках метлу, какие книги любит читать, необъяснимая любовь к остывшим булкам и необработанным растениям — вкусовщина и все эти общие черты священника с астрономом до поры казались не больше, чем семейной схожестью. Ловко это, конечно, Шим придумал, прекрасно знавший, что не за всеми мелочами удастся уследить — вместо того, чтобы тщетно пытаться скрывать, он просто сделал их сами собой разумеющимися. Всё это время вокруг было достаточно совпадений, но Пак был настолько сломлен горем утраты и возвышен радостью первой встречи, когда ценное ему заменили чем-то похожим, что даже не смотрел в ту сторону с сомнением. Как можно было провернуть подобное и ни разу никому не попасться? В особенности людям, к которым был близок? Хотя, с другой стороны, именно этим можно объяснить, почему выбор стоящего перед Сонхуном бессмертного пал именно на дворцовую и храмовую деятельность: тихие и неприметные профессии вроде помешанного на звёздах старика, который сидит на последнем этаже дворца в смотровой и почти не разговаривает с людьми; или священника, который общается только с узким кругом (чаще икон, а не людей), что не заинтересован в нём, как в личности и не станет допытывать. Все эти варианты снижали риск попасться, а становиться королем или как-то иначе светиться перед массами народа Шим никогда не стремился, всеми силами избегая известности. Перед Сонхуном же он сбрасывал всё на правила целибата, мол, священник не может быть слишком открыт, что ж… По-настоящему никто толком-то и не был к нему приближён, чтобы заподозрить неладное. Джэюн всегда был отшельником, но не так из-за характера — от вынужденности. Никто не знает о том, как лучше провести бессмертную жизнь, кроме самого бессмертного, так что его не за что осуждать. Что ж, может, в отличие от смертных (коим годы не позволяют сделать такого разворота), тому, кто живёт вечность — достаточно времени до такого додуматься. Теперь всё сходится: рядом двух Шимов Ана действительно никогда не видел, но и представить себе не мог, почему так на самом деле. «Сейчас мой сын занят учёбой в закрытой семинарии и не может с тобой свидеться, но когда-нибудь, когда меня не станет, судьба обязательно сведёт вас на одном пути» Астроном представлял своего сына священника, чтобы Сонхуну не было одиноко, когда он уйдёт в лучший мир; но в лучший мир Джэюн не смог бы попасть никогда, вынужденный страдать на бренной земле — он всегда оставался рядом с ним, просто под новым именем и значением. «Ты никогда не останешься один» — так что в этом он по итогу был прав. Астроном был очень дорог полководцу, и позднее попавшему на службу в церковь при дворе Джэюну не нужно было сильно стараться: после первой встречи Сонхун сам инициировал все последующие, а святому оставалось лишь не препятствовать этому в открытую — не выходить из роли. Зная, чей он сын, полководец сам ошивался вокруг да около священника в первую очередь потому, что Шим до боли напоминал ему своего отца, по мудрости которого асэец сильно скучал. Очередная привязка не была вопросом времени — Пака просто передали, будто бы приданое по наследству, потому как с самого первого взгляда он почувствовал по отношению к Юну нечто особенное, родное — дежавю, но не то, от которого хочется плакать. Рядом с ним было мирно, спокойно, а сам Джэюн палец о палец не ударил, чтобы его посчитали родным и именовали «своим». Вот, почему всё было так. И слова, которыми отец и сын успокаивали плакавшего на своих коленях по жестокости дворца Ана, были переданы вовсе не по семейной мудрости: «Ты должен иметь что-то, что невозможно потерять — ищи это или на Небе, или внутри себя» Его просто готовили к расставанию. Именно об этих словах Сонхун вспоминал, стоя над гробом, в котором лежал побледневший после смерти бородатый «старик». О них же не мог забыть, когда невзначай теми же смыслами вторил священник. Тогда как, на самом деле, их говорил один человек. Уголки губ дрожат от одной мысли о том, что он пережил, когда пришла пора прощаться с тем, кто даже не был способен по-настоящему умереть. А ведь столько лет подряд Пак жил с тоской и чувством потери. Это надо же было так бессовестно инсценировать свою смерть? Умудрился лечь в гроб и сложить руки на груди, натёрся слоем краски, что делала кожу по-мертвецки бледнее, как в погорелом театре отыграл свою роль перед всеми кем надо было, а потом, стоит только представить — встал из гроба и вышел из помещения, где проводилась прощальная панихида. Переодеваться в священника, в облике которого явился спустя сезон — но его волосы уже были гораздо светлее, не было никакой бороды, на смену горбу пришла ровная осанка и юность. Он замер примерно в тридцати годах, бессмертие придавало ему вида молодости, а потому сыграть роль восемнадцатилетнего служителя храма перед Сонхуном, которому было восемнадцать по-настоящему и которого к тому моменту знал как облупленного, ему не составило никакого труда. — Ты не представляешь, сколько слёз я пролил над гробом, в котором лежал астроном. Шим смотрит на него нечитаемо, но лишь затем, чтобы ответить слабо напоминающее утешение: — Не больше, чем я, который наблюдал за тем, как твои предки сменяют друг друга, проживая короткую человеческую жизнь. А ведь им было отведено даже не по сотне лет. Кому-то всего два десятка, кому-то чуть больше пяти… А кто-то погибал, едва успевая появиться на свет. Разве можно злиться на человека за его уход уже после того, как он к тебе вернулся? Не попросит же Сонхун уйти его потому, что тосковал слишком сильно — так он будет противоречить самому себе. Да и… После всего, что пережил, священник, как бы ни понимал боль Пака — мыслит в совершенно других масштабах, и тогда, покидая мальчишку лишь затем, чтобы снова прийти уже к мужчине, Юн хотел как лучше. — Ты видел моих предков?.. — хватается за новую веточку истины Пак. — Видел достаточно, — подтверждает священник. — Я ходил по земле ещё до того, как на ней появился первый из твоего рода. Шим молчаливо сопровождал семью Сонхуна ещё до того, как он сам появился на свет. Видел так много… Мысль о том, что тебе отмерена бесконечность, здорово меняет отношение к жизни. Вот, почему он никогда не боялся ни плена, ни пыток, которыми ему угрожали за годы служения святым на переговорах. Юн знал, что всё равно не сможет погибнуть, а по иронии судьбы на того, кто не боялся, никогда не бросались. Зная, какая во дворце Анахана недружественная атмосфера, Шим не мог оставить Пака там одного, раз уж так к нему прикипел: и пусть столько лет изображал из себя беззащитного священника, который и мухи не обидит, он всегда держал руку на пульсе. Ана даже представить себе не может, сколько раз Шим, пока никто не видит, косился на сомнительных личностей, стоя рядом и незаметно просчитывая траекторию, по которой будет атаковать в крайнем случае. И сколько раз, в самом деле, защищал его от палачей — Сонхун никогда не был неуязвим, но рядом с ним был хитрый и терпеливый бессмертный; других причин, почему он выжил в адовом котле в виде дворца, не было. Здесь не на что обижаться. Разве у Джэюна, который вернулся затем, чтобы его верно оберегать, был другой выбор? Способов оставаться рядом, не раскрыв своего главного секрета, почти не было, но Шим выбрал лучший. И самый болезненный. — Так ты всё-таки… Анаханец? — и не то чтобы это имеет значение после всего, что они прошли, но Паку хотелось бы знать хотя бы примерно. Шим ведь, кажется, пережил всю историю Анахана. Раньше, когда об этом заходил разговор, он всегда загадочно выкручивался, говоря, что его корни находятся на другой земле, принадлежащей стороне Асэ, но никогда не уточнял, где именно, а Ана попросту на него не давил. А зря. — Всё немного… Сложнее, — но на этот раз ему нет смысла лгать. — Я родом из другой страны. Но её больше не существует на карте. Да и в памяти людей тоже… — Но анаханцы — мои потомки. И они несут в себе то, что осталось от моей родины. Я жил на этой территории много лет, но это исчисляется не десятками и не сотнями. Тысячи лет назад, когда здесь стояло Три государства, земли и их расчёртки на картах выглядели совершенно иначе. Города и государства менялись, сильно видоизменились по сей день. И моя внешность только показывает, как её люди выглядели когда-то давно, — выдыхает неимоверную тяжесть из лёгких Джэюн. Так вот, почему внешне он не был похож ни на один ныне существующий народ. Какие облики за прошедшее время Юн только ни сменил: был и странником, и травником, создающим яды, и лечащим знахарем, писателем и историком, и рыбаком, и астрономом, и священником. Зрячим и слепым, немым и говорящим. Сколько имён он примерил за эти сотни лет, как только не изменял свою внешность. Несомненно, сколько бы обличий ни пропустил через себя — Шим навсегда бы бесповоротно остался тем, кем был в начале пути. Ни то полководцем, ни то простым рядовым. Вот, кем был Джэха, — совсем не человеком, которым его знал Сонхун: спокойным и смиренным послушником церкви. Обманщик. «Надеюсь и вы когда-нибудь поймёте, что ему не стоит так легко доверять. Не всё там так чисто». Ана Шу помнит, как его правая рука косился на священника и как с самого начала ревностно к нему относился — это замечали все, да Нишимура не сильно и скрывал. Хотя наёмник сам не понимал, в чём дело, где-то же затерялись корни той необъяснимой антипатии: всё потому, что чувствовал не святую преданность священника, а Рики ненавидит любую ложь и считает, что лучше уж горькая правда, чем сладкие исхищрения. У него всегда была хорошая чуйка на людей, в особенности на их хитрость. Пусть никто кроме него это не видел — оттого, как мастерски древняя душа притворялась — кочевнику не нужно было смотреть глазами; дикое животное предчувствие превыше всего. —…Поэтому я не могу сказать, что я не отсюда, но и не могу назвать себя анаханцем в прямом понимании этого слова. Все места современного Двуречья — моя родина. Потому что когда-то я произошёл из совершенно другого государства. Оно было здесь раньше, и его больше нет сейчас. Урр. Шим смотрит на все нынешние народы ровно, ведь в его время никого из них не было, и никому из них он может и не принадлежит — но Анахан роднее всего из-за ирманца. Народ асэйской земли, стоящий у Небес, больше всего напоминает ему черты священника, к которому он был привязан. Пусть по-особенному печальная, ложь Шима была на благо Сонхуна — Нишимура, получается, недолюбливал Джэюна не зря. Вот только теперь Пак сокрушается совсем не над мыслью о том, что ничего не знал. Вновь окидывая взглядом раны, полученные Джэюном, у него скручивает все органы. «Я всё равно буду в порядке», или как он говорил? Священник жив и стоит перед ним, но. Разве хоть отдалённо то, что происходит с ним, можно назвать нормальным? Тогда как на своём примере он показывает, что смерть — это далеко не худшее, что может случиться. Всё это время он испытывал больше боли, чем мог вынести, только всё не заканчивалось освобождением. Он был вынужден чувствовать это вечно. И даже тогда, когда они прощались в Инанне… Шима заботило только счастье Ана. — Почему ты… Не хочешь, чтобы я забрал тебя обратно? — Я много переживал о том, что вы будете одиноки без меня, — Шим звучит спокойно, так, словно ничего не произошло. Сзади него остаётся стоять церковь, на сломанную крышу которой от порыва ветра в миг рассыпаются осенние листки, — но теперь я могу быть уверен в том, что есть человек, который сможет о вас позаботиться. Теперь мне не о чем переживать, и я могу быть свободен. — Свободен?.. — Да, — соглашается священник, — отныне я могу поступать, как захочу, ведь так? — А разве раньше не мог? — Думаю, мой отец хотел, чтобы я провёл вас до конца. Но этого хотел не его отец, а сам Джэюн. — Я правда хочу остаться в Ёнине, — продолжает настаивать, — позвольте же мне поступать так, как велит душа, — молвит ему Юн. — Ты уверен, что будешь здесь счастлив? — Уверен, — после чего коротко кивает. — Знай, что я всегда… Приму тебя в свой дом, в каком бы виде ты ко мне ни явился. Я всегда буду видеть тебя своей семьёй, — обещает ему полководец, и протягивает руку на прощание: пожать бы её в первый и последний раз в жизни. — Поэтому возвращайся ко мне в любое время. Сонхун ни в чём не виновен, но внутренне стремится направить стрелы на себя. Это ведь он позволил случиться многим нехорошим вещам — главной его ошибкой было позволить Хисыну заполучить двух своих самых важных людей. Почему Пак тогда не пытался отговорить священника? Отпустить Сону его вынудила неизбежность, а вот Шима… Сонхун изначально так просто позволил Джэюну остаться в одной стране с Ли потому, что точно знал, словно аксиому: всё равно вернётся за ним вновь, когда будет захватывать Ёнин. Был уверен, что то не их последняя встреча, потому как король не сможет навредить святому, а значит сказанное не было прощанием. И Пак был почти прав, потому что действительно оказался за эсэйскими стенами вновь. Чувствует запутанным в волосах дуновение далеко не пустынного ветра, и как нос щиплет крадущийся с вершин запах серы. Сонхун хотел защитить его от всего плохого, как человека из самого близкого круга, как кого-то, кто ему дороже, чем кровная семья. Но кто же знал, что святой способен защитить себя сам? — Получается, ты не способен умереть не только от старости, но и от любого другого воздействия? — Представить сложно, сколько всего я перепробовал за последнюю тысячу лет, — пожимает плечами Джэюн, — и нарочно бросался в огонь, и падал с высоты, принимал яды, протыкал себя мечом, но ничего из этого не давало результата. Лишить себя жизни не мог ни я сам, ни воля случая, ни время, ни другие люди. — Из-за силы ты не способен получить смертельной раны? — Боль ощущается как от настоящей, но проходит за пару часов или даже быстрее, — подтверждает Шим, — потому что раны затягиваются без остатка, как и срастаются переломы. — Король… — молвит пересохшими губами полководец, — это всё значит, что он не смог бы навредить тебе? Зато теперь сходится чуть больше вещей. Нет человека, который всегда мог бы быть выше своего страха, и даже если у кого-то сильного получается долгое время ему сопротивляться, вряд ли кто-то в здравом уме по собственной воле отдастся в руки чего-то ужасного, когда его пытаются спасти. Как Джэюн отдался ёнинскому дворцу, прекрасно зная, что поехавшая крыша Ли Хисына лишь вопрос времени, — отказался уезжать с Аном. Если бы Юн был уязвим и так же беззащитен, каким выглядел все эти годы — пребывание пленником во вражеской стране стало бы для него не просто Адом, а согласием на верную смерть. —…Поэтому ты был так уверен, что останешься в безопасности? Шим мерно качает головой. — Мне правда ничего не угрожало по-настоящему, но дело не в этом. Он бы не стал пытаться. — Что ты имеешь в виду?.. — Как я и думал, король Ли ни разу не сделал мне больно. Всё, что он мог — разбрасываться угрозами, чтобы поставить на место, но, — голос мужчины заметно меняется, когда он говорит о главном враге Анахана, — за всё это время он даже ни разу не коснулся меня против моей воли. Сказанное, бесспорно, вызывает облегчение: пленив Джэюна, чтобы насолить Ана Шу, Хисын мог делать что угодно, однако вместо того, чтобы издеваться над ним и всячески унижать, не тронул и кончиками пальцев. С другой стороны, если изначально похитил его не ради шантажа, а из животного желания обладать — почему за столько раз, когда можно было это сделать, так и не завладел телом святого? Не осквернил его? С Шимом король вёл себя наиболее человечно. Тогда как перед тем, чего он страстно желал, Хисына ничего не останавливало. Если в нём и было нечто человеческое, перед нуждой заполучить что-либо оно тут же умолкало. Но Сонхуну остаётся непонятно главное — почему? Почему именно Шим в глазах Ли получил звание неприкосновенного, причём сам того не прося? Джэюн имеет талант убеждать, но вряд ли можно было заговорить зубы хладнокровному и беспристрастному правителю настолько, чтобы выйти из местных вод сухим. — Он не смог бы причинить мне вреда, и, знаешь… — глядит куда-то вдаль, но будто сквозь Шим. — Дело не во мне и не в моей силе. Зачем же ему это, если хотел себе священника живым? Хоть разочек Джэюн сам желал приблизиться к королю, потому как до сих пор всего себя отдавал линии Сонхуна. Он помнил, с чего всё это началось. И помнил, что хочет остаться не только для того, чтобы контролировать ситуацию в Ёнине. — А в чём же тогда? — Кто знает, — загадочно наклоняет голову святой, пряча искренние ответы где-то в глубине; но не обо всем Сонхуну следует знать: Шим хранит достаточно историй, которые хотел бы забрать с собой нераскрытыми. — Если тебя волнует, почему спустя годы я остался в другой стране, позволив тебе уйти без меня, то… Просто знай, что не всегда люди уходят куда-то — порой они уходят откуда-то. — И ты ушёл от меня?… — Мне хотелось дать тебе свободу. «Позволить тебе научиться жить без меня» Ведь время, когда нестарение можно списать на удачу, заканчивалось — и для священника пришла бы череда уйти навсегда, чтобы Пак ничего не понял. Без того Шим провел с ним больше времени, чем имел на то право, а теперь у Сонхуна ещё и появился Сону… Значит, с ним — достойная замена. В любви Соля к полководцу сомневаться не приходилось, а потому на сей раз Шим мог бы спокоен. Но годы назад, когда он нарушил главное из своих правил… Рядом с Сонхуном не было никого светлого. Маленький птенчик, выпавший из гнезда — змеи уничтожили всех, кто в нём остался, а этому повезло. Но смог ли бы он выжить сам? «Никогда не вмешивайся, не влезай в привычное течение людских жизней, потому как бессмертие делает из тебя не Бога, а прокажённого» — вот, в чём Джэюн был уверен. Покуда у каждого смертного своя судьба, а естественный отбор оставляет самых сильных, нужно позволить событиям происходить, и будь то даже убийства невинных младенцев… Никогда не пересекать грань и не переступать порог «того самого дома». И как же он провёл последнюю тысячу лет с этим убеждением? Ох, не так, как должен был. Амэ. Её имя значило «дождь», и десятки лет после смерти священника его лило столько, что можно было умыть целую землю; и всё равно он бы не смог превысить количество слёз, пролитых из-за глупости Шима. Амэ не являлась человеком Джэюна, но не могла считаться чужой, ведь она была женой священника и матерью его первенца. Пускай она забрала у него любимое, Шим не мог возненавидеть женщину, которая дала продолжение линии его возлюбленного. Но он никогда бы не осмелился показаться ей на глаза и завести разговор о гибели супруга. Признаться в том, из-за кого он погиб. — Мой любимый… Там слишком опасно, — молвит беременная женщина, с переживаниями заглядывающая в глаза супругу, собирающемуся уйти на поиски человека, с которым всё уже давно должно было быть покончено. — Почему ты хочешь идти туда добровольцем? Ты хотя бы знаешь, что торфяные болота утягивали в глубину своих омутов не одну душу? Ирманец смотрит на неё с пониманием. А ещё знает, что она попросит: — Не ходи туда, подумай про наше дитя. А дарить ещё больше переживаний женщине в столь уязвимом положении совсем не хочется — разумеется, что священник думает об их будущем ребенке и о его приходе в мир. Он, не единожды участвовавший в помощи роженицам во времена службы во дворце — обещал, что сам будет принимать роды, поэтому жена от него зависит. — Я останусь с тобой, — уверяет женщину супруг, пытаясь успокоить нежностью взгляда. — Тебе правда не о чем волноваться. Святой, променявший одиночество в храме на простую семейную жизнь, целует жену в лоб и засыпает вместе с ней. А на рассвете его накидки подвешенный на дверной ручке больше не оказывается. Он солгал, думая, что его отсутствие будет коротким и незаметным, но Амэ осталась вдовой в слишком юном возрасте. Шим чувствовал бесконечную вину за это, — особенно за то, что узнал о поступке священника слишком поздно. Как отдавший церкви достаточно лет своей жизни, он имел «спасательный билет» и не был обязан присоединяться к другим рядовым, но отправился на болота даже не за цветком, а за Джэха. После смерти супруга Амэ осталась одна и вдовой провела всю свою жизнь, а та оказалась долгой — у неё больше не было ни детей от других мужчин, ни супругов, и боле она не знала ласки. Не получившая даже тела, которое можно положить в могилу и приходить на поминки, женщина организовала алтарь на заднем дворе дома, в котором жила вместе с покойным супругом, и, каждый день получая напоминание о случившемся, не пыталась искать новой любви. Её страдания не имели бы конца до самой смерти, а потому Шим взял за правило разделять их с ней, пусть и на расстоянии. Жизнь без пределов вынудила Джэха искать пределы чего бы там ни было ещё — по крайней мере земли, и так он проживал свои годы, скитаясь странником и набираясь знаний. Обходил мир кругами, и пускай нигде у него не было дома — из своих путешествий он снова и снова возвращался в место, которое стало для него единственной точкой отсчёта. К дому, на который он уже привык смотреть издалека. …Загадавший бессмертие воин мчится в дом священника, готовый умолять его бросить всё, чтобы провести остатки дней вместе, чтобы пытаться до тех пор, пока не получится - теперь он больше не будет сдерживаться, не будет держаться на расстоянии. Он знает, что, коли на то дал добро сам волшебный папоротник - им суждено наконец-то быть вместе. Теперь они наконец-то смогут забыть обо всём, что было. Но каково же его удивление, когда он, радостный и восторженный, невредимый, пусть и весь в сгоревшей одежде - тормозит перед двором, в котором проходит прощальная панихида? — Кого провожают? — Отца семьи. Тогда он так и не смог переступить ведущую во двор линию. Всё началось со священника из Ирмы, а продолжилось ею. Девушкой, которая пострадала из-за связи полководца со святым — знавший это, Джэха не смог бы пройти мимо её горя. Не смог бы не помочь, когда она в этом нуждалась. Прошедшая зима затянулась. Реки оттаяли, снежные копья расплавились на солнце, стекая со склонов, и под весом долго не сходившего снега крепления на изогнутых крышах местных поселений сильно потрескались. Карниз небольшого традиционного расписного домика, в котором давно не было ремонта, сильно ослаб и провис. Издалека это было заметно невооружённым глазом, но пока трещины были скрыты под слоем снега, каждый день проходившие мимо внутреннего дворика жильцы вряд ли обращали на проблему внимание. Сегодня первый день, когда всё тает, превращая мутный лёд в капли, похожие на утреннюю росу. Ноги вязнут в мокром снегу. Вернувшийся из очередного путешествия, чтобы навестить знакомый дом, наблюдавший издалека Шим видит, как часть крыши кренится, свисая над несущей тяжёлые вёдра женщиной — на неё вот-вот упадёт острый карниз, но она не подозревает об опасности. Издалека заметно, что несмотря на половину прошедшей декады её лицо ещё не успело сильно постареть, но заметно осунулось от горя. Всё так же носит лишь чёрный, как продолжат носить анаханцы в будущем. Она всё такая же молодая… Наверное потому, что была ещё младше, когда связала жизнь с ирманским священником, но всецело он доверял только ей — искреннему и семейному человеку. Взгляд усталого путника теплеет, когда он её видит, и вскоре у слабо огораживающего территорию дома заборчика не остаётся даже его тени. Накренившийся кусок крыши скрипит прямо над головой, но не успевает обратившая внимание на звук девушка даже поднять голову, как выплёскивает часть талой воды, которую ходила зачерпывать на речку. В конечном счёте кругом сыплются только мелкие камушки, а от отколотого куска ничего не остаётся — до её головы он так и не долетает. Она оборачивается с вёдрами наперевес, крутя головой и разливая ещё больше воды, но не видит никакой опасности. Как и не замечает обладателя взгляда, который всегда чудится как странные мурашки под кожей. Ни то ли Бог, ни то ли местные духи — но за ней явно кто-то самоотверженно присматривает. Эти камушки разбитого карниза под ногами её башмаков, так и не принесшие вреда — тому доказательство. — Мама! — слышится вдалеке, и через порог проскакивает ребёнок. Девочка в длинном сарафане, выбежавшая на громкий звук, несётся к родительнице. — Мамочка! Женщина сбрасывает держало с вёдрами наземь, и, тут же садясь на колени, крепко обнимает свою дочь. — Ах… — вздыхает женщина, глядя на не принёсшие вреда осколки от крыши, — нужно будет подлатать каркас дома. Блестящие глаза маленькой девочки, которую крепко обнимает мать, едва ли выглядывают из-за её плеча, пока нос утыкается в ткань накидки с вышивкой. Она совсем маленького роста, так что обнимать её можно только спустившись вниз. И пусть запоздало испугавшаяся, а оттого столь крепко сжимающая в своих руках дочь, Амэ этого не увидит, на краю двора девочка, выглядывающая из-за плеча матери — встречается взглядом с тёмной тенью. И её глаза горят не страхом, а искренним детским любопытством. В детских книжках часто рассказывают про монстров, которые воруют непослушных детей, но маленькая девочка, завидев тень собственными глазами, почему-то, его не боится. «Я знаю, что в мире живёт много монстров, но кто сказал, что все они плохие? Думаю, что вид твоей тени запомнится мне надолго, но пока ты ходишь вокруг нашего двора, я чувствую себя в безопасности. Знаю, что ты приходишь недостаточно часто, чтобы считаться призраком нашего дома. Знаю, ты… Слишком высокий для лесного гнома, слишком красивый для чудовища и слишком скрытный для эльфа… Может быть, болотный дух? Не знаю, как тебя величать, но, может, подробности ни к чему. Надеюсь, что до самого конца ты будешь защищать наш дом» — записи, что появятся в её дневнике спустя десяток лет, будут звучать именно так, ну а пока: — Спасибо, что спас мою маму, — говорит она ему вслед неразборчивым детским писком, который непонятен матери, когда женщина уже уносит её в дом. Так дочь священника и растёт с мыслями о том, что их дом оберегает добрый дух, не понимая, что всё это время он был человеком. Дочь священника росла безумно на него похожей. Абсолютно всё, что Шим делал для их дома — оставалось тайной, которую наблюдательная девочка, возможно, запомнила как один из детских снов, которые изредка повторялись, а взрослым было достаточно верить в то, что у «детей богатая фантазия». Чувствуя вину, Юн всегда помогал Амэ незаметно, присматривая. Наблюдал за тем, как растёт первенец ирманца и хотел сделать для их семьи хоть что-то. Решившая копить монеты на помощь местных плотников, в один из дней Амэ просыпается в доме с починенной крышей и обновлённой краской поверх потрескавшейся на росписях. За ночь кто-то здорово подлатал её дом и скрылся до наступления рассвета. Впредь Шим частенько подкрашивал росписи, и только по этим приметам можно было понять, что он периодически возвращается к дому. Дочь семейства, будто мечтавшая доказать, что не придумала себе тот образ, давно научилась вычислять его визиты по свежести краски, и часто разговаривала вслух в пустынном дворе, веря, что у пустоты есть уши, которые её услышат. И, что ж, в этом она была права — Юн частенько слушал. Амэ умерла, дожив до старости, — осталась в том самом доме, в котором ждала возвращения своего первого и последнего супруга до конца. За время своих приходов и молчаливого наблюдения издалека Шим становился свидетелем что сменявшихся сезонов, что сменяющихся поколений. Листья весны окрашивались в желточь осени, белые горбы снегов тонули в зелёности — у детей Амэ появились дети. А затем и внуки… Дом прочно стоял на месте. Это было его очередное возвращение, когда потный и грязный, усталый после дороги мужчина проходил по заросшей тропинке, ведущей к месту, в котором по-прежнему жили внуки Амэ. Посмотрел на него издалека, убедившись в том, что дом по-прежнему обжит и не бедствует, уже было собрался уходить, никого не заметив на пороге, как возле низкого соломенного забора его остановила юная девушка. Она как раз возвращалась к родным с прогулки. Домик-то стоит на окраине, а до города нужно шагать и шагать. — Извините, — обращается к нему юное дарование, и только спустя какое-то время Шим замечает в её руках прикрытую полотенцем, которое всё равно не может скрыть приятный аромат, целую корзину свежей выпечки. — Я видела, как ходите в округе… Вы, кажется, не отсюда и сильно устали с дороги. Мы могли бы дать вам кров и немного еды. Девушка выглядит здоровой: легкий румянец и густые черные волосы, собранные в косу. Вид потрепанного жизнью странника в черном балахоне, вполне возможно, не пугает ее потому, что в детства бабушка рассказывала ей о духе, который оберегал их дом ещё с её детства — и он тоже был одет в нечто такое. Мол, возвращался раз в несколько сезонов, чтобы проверить, все ли в порядке у жильцов. Сказание давно почившей старушки успело превратиться в местную легенду, но у девчушки не было причин в это не верить: тем более она видела, как странник заглядывал в их окна. Должно быть, он скучал по собственной семье, — именно так она и подумала, как о чем-то невинном. — Простите, но мне нужно продолжать путь, — равнодушно проходит мимо Шим, едва ли зацепляя её плечом, но, обернувшись, она говорит: — Тогда примите хотя бы это, — и, обернувшийся Юн видит, как щедро она протягивает ему целую корзину, и в нос ударяет донельзя знакомый запах. — Вы, должно быть, голодны с дороги. И так ненарочно Джэха всматривается в её черты. Внучка дочери ирманца — вылитая Амэ. — Это хлеб, который мы готовим и освещаем в церкви. Надеюсь, он поможет утолить голод, — обнадёженно говорит девушка, надеясь, что путник не откажется от подношения. Она искренне не имеет понятия, кем этот человек приходится их семье и как близок он был к её дому все эти годы, и, может, её незнание даже к лучшему. Шиму не придётся никого обманывать. Он привык к разным запахам, которые ощущал от местного хлеба в каждой новой стране, в которой останавливался, но именно эта выпечка… Казалась как никогда родной. Она пекла точно так же, как когда-то пёк священник, принося угощения в покои тогда ещё бывшего полководцем Джэха. Оттого, каким бескорыстным и ни к чему не привязанным выглядит этот подарок — Шим принимает корзину. Перед тем, как снова исчезнет… Хоть немного насладится знакомым вкусом хлеба.

Шим наблюдал за тем, как цветут вишнёвые деревья и как эту красоту рушат дождевые капли — реки полнились розовыми лепестками, а затем, когда снег запоздало догонял в апреле и мае, застывали на ветках, в блестках снегов. Он беседовал с сотнями мудрецов, сменявшихся с поколениями, прочитал миллионы книг и написал их сам, оставив сотни едва заметных следов на тропах Вселенной, но даже маленькими и неприметными — они были повсюду. То, как он относился к своему имени, окончательно закрепилось в формировавшейся тогда культуре анаханцев. Оттого, что однажды ирманский священник наотрез отказался называть своё — понятие имени навсегда закрепилось, как нечто глубоко интимное, только для близких. Не бывало вечных сезонов, но все они повторялись. Так повторялись и войны. В один из дней, когда он в очередной раз вернулся — в деревне свирепствовало бедствие. Кровопролитные бойни и захваты, они… Как природные катастрофы — всегда возвращаются, сделав оборот вокруг земли. История циклична: ни одно государство и расчёртка на карте не способны пережить Джэха. Трём государствам было суждено навеки кануть в лету, а пока всё пылало в сердцах городов, на отшибах уже поутихло, тлея. Тела захватнических войск и жестоко убитых местных жителей ещё не успели обернуться в обглоданные кости, а последние угольки не потухли. Захваченная деревня, где когда-то стояла точка отсчёта Шима, сгорела в пожаре как сотни остальных, а традиционный дом с росписями, оставшийся от Амэ, оказался разрушен. С тех пор страннику больше не было куда возвращаться, но. Сердце не всегда бывает привязано только к местам. Шим обещал себе не вмешиваться, но, коли его возвращение из очередного путешествия вот так совпало с войной — при виде горящего дома, который никогда не был его, но казался ему родным, без лишних раздумий бросается в эпицентр. Ему на глаза попадается только то, что осталось — шедшая на столицу армия давно прошла мимо, оставив стервятникам трупы своих воинов да мирных жителей, но здесь не осталось основных гарнизонов. В поселении оказалось тихо, как на могильнике, а не прежнем месте жизни невинных людей. Судя по тому, что в округе слышно лишь как трескаются каркасы сгоревших домов и постукивает огонь, вряд ли здесь осталось, кого спасать. Но поскольку этот дом передавался из поколения в поколение, Джэха не может так легко смириться и пройти мимо. Пока ещё в нём достаточно сопротивления, пусть не веры в то, что кто-то живой из рода священника мог остаться внутри, а значит нуждается в помощи. Он должен проверить и убедиться, что всё потеряно, и только после впасть в очередной траур. Однако вокруг одни трупы — все пали мёртвыми, как он и думал. Часть зарезали, часть сгорела заживо, связанными брошенные в огонь, потому как нападавшие не нуждались в пленниках. Здание наполовину сожжено, вокруг стоит смрад погорелой плоти, но помимо тления кругом остаётся достаточно очагов пока ещё сильного пожара. Джэха знал, что это когда-нибудь случится, но все равно не может поверить: этот дом всё-таки не был настолько же вечен, как он, и возвращаться сюда бесконечно у него бы не получилось. Одолевает подлое чувство, что всё было зря, раз он не просто пережил всех из рода священника, но ещё и застал их смерть — не осталось никого и ничего. В какой-то момент Шим замирает в коридоре, чувствуя, что уже нет смысла искать — в каждой новой комнате он находит лишь больше трупов женщин и мужчин. Это конец. Он прикрывает нижнюю часть лица рукавом, чтобы не потерять сознание от густого дыма, и, не провёв в оглядках в коридоре даже минуты, уже собирающийся уйти, вдруг слышит это. Звук чего-то живого на месте новой могилы. Детский плач. Он вламывается внутрь одной из комнат, и, находя тот маленький островок в углу, до которого огонь пока ещё не добрался, пытается прислушаться к чему-то помимо треска огня. В обломках и осколках он замечает очередное безжизненное тело с обугленными ногами, но верхняя часть выглядит уцелевшей из-за материала, которым прикрыта. Женщина лежит под завалами: её привалили каменные балки, не позволив загореться с остальной деревянной конструкцией, по которой пожар перекинулся значительно быстрее. Уже не спасти… Нет, здесь уже некого. Три государства пали. Все внуки и правнуки Амэ убиты — и та девочка, которая кормила путника булками, тоже мертва, оставшись лежать на руинах этого дома. Неужели это конец, и теперь Шиму ничего не останется от ирманца? Ничего не останется от его рода. Секунду назад Шиму всё-таки послышалось? Это была галлюцинация, появившаяся на фоне отчаяния? Так его разум пытался бороться с разочарованием? Но. Звук повторяется. И Джэха, словно возвращаясь под гипноз собственной упертости, вместо того, чтобы скидывать все звуки на галлюцинации — садится па колени и принимается методично разгребать обломки. Даже если ничего под ними в итоге не увидит, даже если открывшаяся картина окажется хуже всех предыдущих: Шим не боится вида мертвых людей, жестоко убитых людей, ведь сколько он уже их таких видел и убивал сам же, но. Он боится вида страданий этой семьи. Тем не менее, снимая упавшие балки одну за другой, рядовой чудом добирается до него. Погибшая женщина обнимает своё дитя, закрывая от опасности до самого конца, даже после того, как покинула мир… Защищает его. Ещё живого. Шим всё-таки видит явь: плачущего, ещё живого ребёнка, и понимает, что не сможет пройти мимо. Джэха, наклоняется к трупу и протягивает ладони, чтобы достать младенца, только вот этого не получается сделать так просто. — Она держит его… — поджимает губы мужчина, пытаясь разжать намертво стиснутые, словно капканы, пальцы, и в нос ударяет давно забытая горечь, словно кто-то ударил по лицу, — так крепко… — шепчет он дрожащим голосом. Мать никому не отдаст своё дитя… Но тысячи раз мысленно извиняясь, Шиму приходится сломать ей пальцы. Новорождённого всё-таки удаётся вырвать из рук погибшей, а в разум и сердце навсегда западает звучание его плача, на который странник за ним пришёл. Вот так вслед за потерянным местом, куда можно было вернуться, было приобретено новое — исчез дом, но появился человек. Шим задался целью сделать все возможное, чтобы этот ребенок не был последним. В надежде сохранить род ирманца и не позволить ему вымереть, покинув павшую деревню странник пошёл к противоположной от линии фронта стороне. Добравшись до безопасных территорий, он продолжал путешествия вместе с младенцем некоторое время. Тот постоянно хотел есть и громко плакал, что сильно мешало во время проходов по лесу, ибо могло привлечь внимание хищников, но Джэюн знал, что опаснее, чем в собственном доме, ему бы не стало: там, даже если бы продержался в голоде и не стал затронут пожаром, мальчик был бы съеден дикими животными, которые уже пришли растаскивать трупы из деревни. На неопределенный срок рядом с бессмертным ему было бы лучше. Спустя месяцы скитаний вдвоём Джэха нашёл добрые руки, в которые смог отдать ребёнка на воспитание: изредка приглядывал, возвращаясь. Род чуть не вымер, но спасённый малыш всё исправил, став той самой известной крупицей, что осталась от ирманца. И кем бы Шим был, если бы не сумел её сохранить? До года рождения Ана ещё далеко, но именно от спасенного из завалов ребёнка по прямой пойдёт уже его линия. Всё предрешается бессмертным: умри младенец в горящем доме, как должен был, Сонхуна никогда бы не появилось на свет. Из-за Джэха Вселенная потеряла ирманского святого, из-за него же приобрела человека, которому не было суждено прожить дольше пары месяцев, но его жизнь продлилась и разрослась, как дикий цветок. Подобно тому, как чья-то смерть была чьим-то шансом на жизнь — так и открылся новый путь… Но после того, как оставил жить ребёнка, от которого пошли бы анаханцы, встрече Джэюна со своим любимым потомком предстояло состояться не раньше, чем через пару сотен лет. За это время род расширялся. Среди детей появлялось всё больше мальчиков-паломников, и Шим решился перейти на совместные путешествия, чтобы не терять их из виду. Всю жизнь проживший воином, а затем и примеривший на себя роль скитальца, Джэха хотел понять, каково быть на месте священника, а потому решил «поменяться с ним местами», пройдя его путь целиком, и первым пунктом в списке обязательных примет было бескорыстное служение людям. Следивший за другими детьми рода ещё пару веков, Шим застал приход Пака в мир одним из первых — в те годы потомки ирманца заняли место во дворце Анахи, куда Шим пришёл служить, чтобы быть ближе.

три десятка лет назад.

В тот день на Анаху шла страшная песчаная буря, из-за чего всем жителям пришлось забаррикадироваться внутри: перекрыть все входы и выходы, залатать окна и просто ждать. Утро тогда было почти невозможно отличить от ночи, а из-за количества пыли и саранчи лучшие лекари страны, застрявшие в других точках, не могли добраться до роженицы. Благо, во дворце был повидавший жизнь человек, который мог заменить услуги лекаря. Когда-то ученик семинарии из Ирмы, став пленным полководца, принимал роды у представителей дворцовой знати, и вот, в очередную сотню лет своей жизни, решивший пойти по его стопам и прочувствовать, каково быть им — Джэха сам оказался на том же месте. Провёл всё в согласии с обрядом встречи новорожденного, вспоминая о том, как были родны руки ирманца и весь образ, какие нужны были масла и травы, и как именно звучали молитвы, направленные на сохранение жизни матери и младенца. Огонь покачивается будто бы не от сквозняка, детский крик разносится по роскошным полутёмным покоям, трясущиеся руки роженицы наконец-то отпускают ткань, прикреплённую к потолку, и она обмякает, словно её покидают не только последние силы, но и жуткая режущая боль. Эфирные масла, чьим запахом пропитан воздух, парализуют сознание, пока где-то позади перешептывается кучка женщин-служанок. Роженица не из бедного десятка, а из богатой и статусной семьи, приближённой к королю — несмотря на дворцовые козни и постоянную перемену власти, эта часть анаханской знати держится на своих местах очень крепко, а тот, кто вот-вот появится на свет, станет их новой надеждой на продолжение пути. Испачканного в крови и утробной жидкости, мужчина поднимает на руки пришедшего в мир новорождённого, вглядываясь в его черты. Выглядит как и все остальные младенцы: морщинистый, скользкий, испачканный, но, почему-то, в момент, когда ребёнок делает первый вдох, а первыми руками, которые его держат, оказываются юновы — Джэха понимает, что не хочет его отпускать, даже если нужно отдать матери. При виде него Шим впервые чувствует, что нашёл смысл жизни: пускай пока ещё не понял, в чём он заключается, покидать этого мальчика как всех предыдущих, кому помог и исчез, он более не хотел. Как же жаль, что избранный им Сонхун тоже однажды умрёт, не став исключением, и Юн намного переживёт его — человеческий век до безобразного короток, но. Сейчас Джэха не желает об этом думать: он готов на всё, чтобы провести с ним хотя бы ближайшую сотню лет. Ещё не отделённый от пуповины, но уже смотрящий на Джэюна, младенец пронзительно кричит спустя секунды после рождения, но пока у других лопаются перепонки, у Шима что-то ворошится в сердце. Голос у него громкий. Значит, здоров. Так он и стал первым человеком, которого Сонхун увидел при рождении. Сначала Юн — и только потом мать. Уж не думал, что так получится, но из-за того, что Шим застал момент его рождения и впервые заглянул в глаза, став первым, кого увидел Сонхун — бессмертный воспринимал его ближе всех других в роду, за кем следил. Привязался в мгновение, и это сработало в обе стороны. Джэюн всегда просто был, — вот, почему эта фраза настолько хорошо подходила их ситуации. Понимая, что пересекает черту, принимая слишком активное участие в жизни мальчишки, Шим смирился и больше не пытался от него бежать — напротив, сделал всё возможное, чтобы остаться рядом. Так он, обещавший себе не привязываться и сильно не контактировать с детьми Амэ, решил сопровождать Сонхуна первым и последним. Согласился быть в его жизни. — Я был с тобой достаточно времени, чтобы ты встал на ноги, — и сейчас честно ему об этом говорит, — а я смог тебя отпустить, зная, что сам ты не пропадёшь. Тогда во дворце было опасно, а ты был беспомощен, как и твои родные. — Но как давно ты был рядом со мной? — С самого твоего рождения. И не с первого дня — с первой минуты. Недолго просидев в тишине, в течении которой пытается всё переварить, Сонхун наконец принимает реальность: — А госари?.. Будучи тем самым первым человеком из легенды, который его сорвал, — поджимает он губы, — ты давал добро на то, чтобы именно я нашёл его… Тогда как не мог никто. — Легенды и легенды… Кто, по твоему, написал их в таких подробностях? — отпускает перед ним, словно бросает пыль в глаза, непрозрачный намёк священник. — Но почему я? — Чем больше наблюдаешь за людьми, тем легче разбираешься, кому можно доверять цветок, а кому нет. Понимаешь ли, сила действует странно: загаданное желание исполняется лишь ради того, чтобы показать, что не так уж оно и было тебе нужно. — Что это значит?.. — Сила жизни властвует над тем, чьё истинное желание — убивать. Сила смерти над тем, кто хочет сохранить жизнь. А бессмертие… Над тем, кто просто мечтал умереть иначе. Джэха ведь всё это время хотел не бесконечности, а нормального окончания своей былой жизни. — Она редко даётся тем, кто сможет правильно распорядиться ею… Да и все, кто завладевают магией госари — почти никогда не могут использовать её себе на благо. Но ты… Я верил, что с тобой будет иначе. — Я и вправду нашёл госари на Матэ… — выдохнув напряжение, честно признаётся ему Сонхун, потирая ладонями усталое лицо. — По твоим наставлениям. Ах, значит всё-таки нашёл. Пак не может подобрать слов, а для Джэюна всё куда проще: — Ты первый, кто нашёл его после меня, — согласно ему кивая. — Так что теперь он твой. — Нет, — качает головой полководец, — твой. Всегда был таковым. Но это неправда. Неправда. Вопреки тому, каким мудрым всегда выглядел, Шим никогда не был достойным претендентом на срыв цветка — он был жалким рядовым, не способным мудро распорядиться этой силой, когда у него был такой шанс. Не более. А та мудрость, что в нём действительно есть теперь, пришла запоздало — спустя слишком большое количество смертей и сожалений, но. — Выходит, я всего лишь… Бессознательно хотел вернуть госари тем рукам, в которых он всегда должен был быть. Со словами о том, что госари всё равно положен Джэюну, полководец опускает руку в карман военных штанов, — есть кое-что, что он пронёс с собой с самого Матэ.

тогда.

Сонхун, что-то пробормотав себе под нос на анаханском, раскрывает руки лишь затем, чтобы, в последний момент ненадолго вырвавшись, когда командующий Сон его уже достигает, готовый отобрать госари, запихнуть цветок себе в рот. Получается поглотить целиком.

Но, на самом деле, он только делает вид, что съедает госари, тогда как даже его не проглатывает, пряча под языком.

Вот так он и пронёс его до самой стороны Эсэ. — Он правда… — проговаривает Пак, протягивая помятый стебелёк, который только отчасти пережил сомнительную передержку во рту; у Ана не было других способов спрятать его от командующего Ёнина, когда тот на него навалился, потому как у эсэйского командира было не меньше стремления победить. — …Немножко помялся, — но мятый папоротник в любом случае лучше, чем уступки врагу. Что-то разворашивается в груди — впервые Пак может наблюдать за неподдельным изменением эмоций на прежде нечитаемом лице священника, и вот, на нём наконец-то можно рассмотреть удивление. Руки потеют от волнения, словно голыми держатся за огонь, а зрачки расширяются, но на выдохе Шим всё равно оставляет все чувства запертыми. Госари. Расцветший… И прямо перед ним. Это чем-то напоминает встречу с давним знакомым, который в корне изменил твою жизнь, после чего навсегда исчез, только вот для Джэюна это был не совсем человек. Надо же, прошло столько времени с его последней встречи с цветком. И пока спустя более чем тысячу лет скитаний, когда простой смертный молодой человек приносит засушенный в кармане цветок и держит его в руках, протянутым перед Юном — тот вспоминает, с чего всё начиналось. Воспоминания плавятся, как плачут церковные свечи, но даже в человеческих кровоподтёках и облупленной краске веков Шим до сих пор может видеть те события, как будто с них не прошло и дня. Крики горящих заживо на торфяных болотах слышатся чётко, заставляют потерять счёт времени. Даже на расстоянии эпох, когда торфяные болота близь Ёнина уже давно не те, а Юна никто не заставит туда вернуться — запах мха и собственной кожи, сгорающей вместе с военным обмундированием, навсегда засядет в голове — и, к ужасу погибающего рядового, ему придётся провести ещё не одну сотню лет, помня об этом. Родился никем и умрёт тоже, только вот между этими двумя полюсами поселится огромная пропасть. Отрезок времени, за который он примерит на себя всё, что только возможно. Монстр, не способный умереть, встретился с тем, что обрекло его нести своё наказание, снова. Много лет назад он уже видел это волшебное проклятье… Цветок папоротника. Госари. Среди тел, что остались на тлеющем, выпускающем ещё больше дыма, болоте — к тёмному, невидимому из-за зарослей звёздному небу протягивается испачканная в слякоти ладонь. Дрожащая, она хватается за берег, к которому обугленное тело, чудом выжившее, по такой же счастливой случайности прибило. В нос бьёт запах горящей плоти, а собственная обвисшая, обожженная кожа, которую не отличишь от свисающих с тела кусков одежды — ведь цвета и уровень обгорелости одинаковы — сводит с ума пульсирующей болью. Он ползёт из последних сил, сам не зная куда, но что-то его ведёт. Дорога существует, чтобы на чём-то закончиться. Хотя и в тот момент она только начиналась. Медленно поднимающий голову в момент, когда мало чем похож на человека (больше на живой труп), но ощущает разорванность затлевшего мяса на лице, и этот невыносимый мерзкий запах, когда сумасшедше улыбается, а по задымленному, пустынному лесу проносится умалишенный смех. Если о таком и говорить в легендах — то в тех, которые рассказывают детям перед сном, чтобы заставить тех быть послушными посредством испуга. Однако не думает и о том, что испугался бы себя сам, увидев со стороны. Шим тянет свою руку (или же то, что от неё осталось), чтобы прикоснуться к нему. Тогда он ещё не знал, чем всё это обернётся, и что петлёй, в котором его сразит удушенье, окажется не верёвка, а игра со временем. Игра, в которой не может быть победителей, станет его финалом, но всё это будет потом. А пока… Распустившемуся на его глазах, у берега торфяного болота, что погубил столько его побратимов и сослуживцев — цветку папоротника нет равных. — Нашёл тебя… Я нашёл тебя первый и единственный, — смех становится совсем глухим, когда смешивается с кашлем, и Джэха прячет свой облезший до крови нос в собственном предплечье, пытаясь закрыться от усилившегося потока дымки. Дышать становится почти невозможно. Он чувствует, что остаются секунды — но ему больше некуда спешить. Не за чем, когда главное — перед ним. Части ткани на том, что было под его накидкой, до сих пор охвачены островками огня, и догорают вместе с запутанными локонами грязно-зелёного торфа за спиной. Родившийся в грязи, вышедший из грязи и обратно вошедший в неё же — тот, кому было суждено умереть, затянутым или сгоревшим в жиже из крови, пота, топи и камышей… Обычный рядовой пережил командующего и весь взвод: все его военные достижения померкнут, будто бы были совершены не им, и умрёт простой, ничем не выделяющийся ни по талантам, ни по внешним и физическим данным, солдат-шестерка, а не кто-то другой. Простой рядовой переживёт всё, что он любит. Каково смотреть на то, что послужило всему причиной, спустя столько лет, зная, что сам же сотворил со своей жизнью, когда в руки попала столь мощная сила? Последние годы Юн провёл в манипуляциях, ведь жизнь столь запоздало приобрела смысл. Он не был серым кардиналом, но при этом давал полководцу советы, направляя его: посоветовал не идти с войной на соседние поселения Асэ, а отправиться заключать мирный договор с Матэ, и знал, что Сонхун обязательно прислушается к его словам. Он настаивал на том, чтобы полководец самого воинственного в мире народа отказался от войны. При Ане Юн всегда повторял, что, как служитель церкви и, в первую очередь Бога, не может допустить хаоса, а потому и просил быть мягче к островитянам и не влезать в лишние конфликты. Но. Плевать на самом деле было Джэюну: есть война, нет войны. Ему было важно только то, чтобы Сонхун был жив, и чтобы с ним всё было в порядке, а потому каждый его совет и «мудрость» отталкивались от этого. Народ целой страны не мог быть ему дороже, чем Ана. Сначала покидая уста астронома, который спас мальчишку от наёмников во дворце, уговорив того отдать всего себя армии вместо звёзд, затем и священника, который направлял планы командующего так, чтобы он не пошёл на верную смерть. Шим не был предсказателем и не обладал никаким другим даром, кроме бессмертия, но, прожив столько тысяч лет, не преувеличением будет сказать, что он был способен предугадать будущее — всё в мире слишком циклично, и, хочешь того или нет, рано или поздно выучиваешь, к какому сценарию приведёт следующий шаг. Но даже мудрому существу, прожившему больше десяти сотен лет, было невозможно предвидеть повороты судьбы, и, как бы ни старался направлять дитя рода — бесконечно сильно переживал о полководце каждый новый бой, на который его отпускал. И остров Матэ тоже. Этот отрезок в море, как и ёнинский вулкан — появился после того, как Шим сорвал госари. Поддерживать мир в Матие, тогда как спокойно могли её захватить, Сонхуна надоумил он же. Матэ было бесспорно жаль, но в масштабах тысячи лет — это не первое и не последнее государство, за чьим появлением и падением Шим наблюдал со стороны. Сколько он уже таких видел? Не больше, чем печальная, но закономерность. Джэюн склонял Ана к тому, чтобы на Матию пришли с миром только затем, чтобы в войне и пламени не пострадало то, что можно было там обнаружить. Он предполагал, что госари может зацвести там. Юн всегда ощущал присутствие папоротника, но тот от него ускользал, словно молвил: я не позволю исправить всё то, что ты устроил с первым срывом. Всё потрачено — кажется, так это и работало, что сорвать подобную мощь можно было только единожды: дважды для одного человека такое бы чудо не повторилось, тем более, когда он уже загадал столь большое желание. Поэтому, когда Шим увидел во снах место нового цветения, он без оглядки поделился этим именно с Сонхуном — не прогадал. Понимал, что скрывать правду до конца не получится, раз в мире столько упорных и нуждающихся, как Сону и Чонвон, поэтому, если цветок и достался бы кому-то, то он должен был достаться Сонхуну. Может, Анахан так держался за Матию, первыми туда приехав, потому что что-то знали? Может, они пытались не напасть на Ёнин с острова, а найти на острове цветок? - где-то в диалоге с Чонвоном был прав один полководец Ёнина. Вот только ни армия, ни даже её вожак не знали, зачем асэйцы пришли «с миром» на самом деле, и кто именно их туда направил. Ныне видя результатом всех своих трудов доживший до материка папоротник, Джэюн обнадёженно улыбается, но ничего ему не отвечает. Тысячи лет он ждал Сонхуна не просто так, выбрав из прочей его родни. Пока за всеми остальными присматривал издалека, именно в его жизни решил поучаствовать лично, и вот, как видит, не зря. Потому что спустя более чем тридцать лет этот ребёнок приходит к нему со словами: — Я не пережевал цветок… И принёс аж сюда. Теперь только тебе решать, что делать с ним дальше, — с надеждой смотрит на священника полководец. — Всё случилось так, как ты того и хотел. Но, в конце концов, Джэюну всегда была отведена роль наблюдателя. Сначала он наблюдал за Амэ, затем за её потомками, и вот, когда очередь дошла до Сонхуна — был готов даже присутствовать на его свадьбе в церкви. От решения Шима зависели не только настоящее, но и уже свершившаяся трагедия. В день их скромного бракосочетания, пока Сону прихорашивается перед тем, как выйти в центр заброшенной церкви, Сонхун не может найти себе покоя, а потому обращается к ожидающему начала их скромной церемонии священника. Пак готов сделать всё, чтобы его супруг был счастлив, но чувствует, что даже его всего будет недостаточно, пока над Кимом величает его неконтролируемая сила. — Как я могу помочь Сону? — он не уверен, сможет ли Джэюн ответить на вопрос, ответ на который нужно искать не среди человеческих знаний, но что-то ему подсказывает, что Небо направляет святого. А потому тот может ответить чуть ли не от имени самого Бога. И вместо «не ведаю» он и вправду говорит: — Я так понимаю, он носит в себе часть божественной силы? — Похоже на то. Я хочу, чтобы он прожил нормальную жизнь, о которой мечтает. Спокойно ходил среди людей и любовался своими любимыми цветами, не плача из-за того, что кто-то умирает по его вине. Как великодушно, однако. Желать самого лучшего своему возлюбленному и быть готовым свернуть горы ради этого. — Здесь не поможешь ни молитвами, ни разговорами с Небом, — но Шим отводит глаза. — Клин выбивается клином, так что… Тебе следует найти цветок, и попросить его всё исправить. — Но что я должен загадать?..— — Мы не знаем, как именно сила выбрала вашего супруга, — объясняет ему Джэюн, — поэтому просьба об отмене дара может не сработать. Но вы могли бы попросить по-другому… Если госари, о котором рассказывают в легендах, действительно существует, Сонхун должен обнаружить его новое цветение и загадать желание, чтобы его магия больше не смогла быть доступна людям, и чтобы новые цветы больше не цвели. Это метод, но цветущий папоротник ещё предстоит найти. А если этого не смогли сделать предки Пака, как сможет он сам? Джэюн, тем не менее, не переживает об этом настолько сильно. — Во снах я говорил с Небом, и оно указало, где может зацвести новый госари — потому как знало, что я, как воспитанник церкви, всё равно не буду достаточно жаден, чтобы его сорвать. Вам стоит вернуться на Матэ и найти его среди руин и поросшей травы, Ана. Пускай для святого цветок будет скрыт, как кажется Шиму — Сонхун сумеет нарушить его защитный барьер и найти среди горы одинаковых растений. Он заслуживает этого больше чем кто-либо ещё. — Но стоит ли идти на такой риск ради какого-то мальчика? — медленно поднимает глаза священник. Пусть вокруг цветка собралось много легенд и неоправданных мифов, не имеющих ничего общего с реальностью, и только один Шим на самом деле знает, как обстоят дела и где следует искать госари. Потому что именно он и распустил все слухи о папоротнике — чтобы запутать тех, кто будет пытаться его найти. А Сонхун отвечает ему мгновенно, без промедлений и толики сомнений: — Он носит кольцо, в которое я вложил свою душу, на своей руке и моё имя на устах. Соль — моя родная душа, и я хочу ему помочь. Поэтому, если я и буду искать цветок — не ради своих собственных желаний. План был отличным — знал, что искать, знал, где. Попросил бы о здравии любимого и навсегда забыл о печали, только вот… С цветком всё вышло совсем не так, как планировалось, даже несмотря на то, что анаханец его обнаружил. Из-за поджимающего времени не успев нормально сформулировать своё желание, Пак пережевал только корни и, выплюнув, засунул его себе в военные брюки, в самый тугой и неприметный карман. После его гибели на поле боя Сону был как никогда близок к папоротнику: менял верхнюю одежду, когда пытался обработать раны уже покойника, и, поскольку они были на груди — испачканная в крови и порванная верхняя одежда была заменена, штаны остались, а лекарь ничего не заметил. Вот так Пак донёс цветок с собой к самому Эсэ, решив передать Джэюну. Теперь, видя растение перед собой, Шим рассматривает чуть повреждённые, подсохшие листья и анализирует. Госари по-прежнему не превратился в пыль и не рассыпался, а после срыва цветка тысячи лет назад земля ходила ходуном и в пыль превратился он сам, словно из него выжали все соки. Тогда поменялся ландшафт: расчёртка карты полностью изменилась, на место равнин встали горы, на месте гор образовался ровный пустырь. Мёртвое ожило, живое замерло — чтобы исполнить чье-то желание, которое не должно было сбываться никогда, цветок действовал вопреки законам Вселенной, и это отражалось на природе, поэтому люди с любой точки земли узнали бы, что кто-то сорвал госари, но в этот раз… Никаких признаков не было. Поскольку ничего не изменилось столь разительно, потенциал сорванного цветка растрачен не полностью. Что-то не доделано до конца. Хотя, может, вулкан начал извержение именно поэтому — когда-то он появился из-за Джэюна и теперь рискует исчезнуть навсегда, когда сила цветка высвободится целиком, вот только она чего-то ждёт. Спустя цикл длинною в тысячелетие, Сонхун, которого он выделил на фоне всех его родственников, отдаёт эту мощь в его руки вновь. Кончиками пальцев касаясь к растению, Джэюн всё-таки принимает госари обратно в свои руки. Он сюрреалистично ощущается в руках, будто получить его снова — это не больше, чем сон. А то, что Ана не нашёл варианта лучше, чем спрятать его во рту… Боги.

Священник из

Ирмы помнит, как в возрасте лет восьми подарил своему дикому другу редкий цветок, который едва ли нашёл на поле, полном других, но тот… Обрадовавшись обхватил стебелёк и, с таким же воодушевлённым лицом…

Съел.

Оказывается, есть цветы — это не привычка урров, как тогда думал отёсанный ирманский ребёнок, а именно этого чумазого паренька.

Подумать только, даже потомок ирманского священника взял за правило жевать полевые цветы. Джэха с Паком не родственники даже по сотой линии, но Сонхун — результат любви, в которую сложились сотни пар, пошедшие от священника. И вот так через сотни лет, встретивший дальнего потомка ирманца, бывший урром Шим видит в нём себя самого.

Несмотря на то, что их языки были похожи, луковое горе из деревни Урр едва ли связывало слова, но, впервые именно с ним ирманский мальчишка хохотал, как не в себя, постоянно дразня того из-за проблем с буквой «р».

Даже в том, какие милые у Пака проблемы с речью. Сам за тысячи лет пытался исправить этот недочёт — талант красноречия родился из недостатка, над которым так долго работал, но теперь по Шиму не скажешь, что когда-то он сильно картавил и плохо связывал слова, будучи дикарём, поедавшим цветы. Пак действительно во многом пошёл по его стопам… — Прости, — опускает голову полководец, понимая, что от цветка осталось мало что дельного, — я должен был донести его целым. И ещё я должен был… Лучше позаботиться о тебе. — Я обещал… — слышно, как от горечи дрожит его голос, как опускается голова и слезятся устремлённые к разбитой земле глаза, а руки сжимаются в кулаки до тремора, неловко режась о разлетевшиеся осколки. Потому что стремившийся возмужать и стать таким же непобедимым, как бессмертные, Сонхун никогда не понимал, что всё это время защищали его. Сколько бы всего ирманский священник мог сделать ради своих детей, внуков, правнуков, если бы их застал? А он не дожил даже до рождения первенца. Джэха не должен был позволять себе лишнее, но. Не влезать в судьбы тех, кто имел хоть какое-то отношение к погибшей любви, так и не смог. Шим смотрел на Сонхуна и видел в нём не только себя, но ещё и священника, — словно два человека встретились в нём одном, как если бы у двух мужчин мог быть ребёнок: с чистотой священника Ирмы и червоточиной рядового урра в глазах. Их тёмные и глубокие очи, будто полное звёзд небо над Анаханом, подходили их душам. Талантом он очень напоминал себя, а добротой и мягкостью священника. Наверное, всё случилось именно так, как хотели того Небеса, пока на них ещё жили Боги — как должно было быть. «Наши жизни — одна большая написанная книга, и остаётся только листать страницы, чтобы дойти до всех событий, прочитав их, пока сталкиваешься собственным телом и разумом», — таковы были слова Джэха — точь в точь такие же, как слова Джэюна, которые он говорил Чонвону в библиотеке. Они не просто были похожи. Они оба умели заговаривать своими речами — а этот навык у Джэюна пробился спустя тысячи лет паломнических скитаний по земле, проб и ошибок. Шим стал настоящим тысячелетним мудрецом-отшельником. И по причине бессмертия никогда не боялся смерти. Если бы Сонхун только знал… — Выходи за меня, Соль. — Прежде чем я отвечу на ваше предложение, ответьте мне на мой вопрос… Пак смотрит на него чуть удивлённо, но поняв, что Ким, кажется, серьёзен и нечто не даёт ему покоя, отвечает: — Спрашивай. — А тот мужчина… — отводя глаза в попытке скрыть блеснувшее в них сомнение, — кто он для вас? Взгляд же Ана заметно меняется. Спросить о чувствах командующего по отношению к священнику приходится впервые — раньше Соль сдерживался, но больше не сможет жить в непонимании: Пак слишком часто упоминал о человеке, который находится в плену у Хисына вместо него, мол, Ана-то и Кима похитил лишь затем, чтобы уравнять условия обмена, и только потом всё вышло из-под контроля. Но каким всё было до? Сонхун по собственному желанию вступит в брак с пленником из вражеской страны, и неужели при таком раскладе его совсем-совсем не смущает наличие человека с родных земель, о котором он столь долго и упорно вспоминал? — Помню, вы говорили, что он стал пленником вместо меня, — Киму не сотрёшь память и не убедишь в обратном. Он уверен, что командующий не равнодушен к этому человеку, поэтому и задаётся вопросом — какого рода отношения связывали их раньше? Да, даже если уверенно говорить о том, что он священник, себя успокаивать, а священники, как правило, хранят целибат и никого к себе не подпускают, Сону интересует не так физическая составляющая, о которой не могло идти и речи, а душевная. — Что вы к нему чувствуете? Вы… Любите его? Ведь порой то, на что способна душа — гораздо сильнее того, что остаётся у тела. — Или, может быть… Вы любили его отца? Астронома, о котором он рассказывал Киму. Может, Шима он тоже любит из чистых воспоминаний? Священник мог прийти на уже готовую почву, как продолжение прежних чувств, — и, похоже, в этом Сону оказался отчасти прав. Сонхун словно прозревает — его зрачки увеличиваются в размере, но вместо того, чтобы отвести взгляд, он направляет на мальчика свой самый упорный. — Он был вашей первой любовью? — переспрашивает Ким с чувством горечи, которое возникает заранее, когда их глаза сталкиваются, а полководец отвечает искренне: — Всё немного по-другому, Соль-а. — Как по-другому?.. — Он был всем, что я знал. Перед глазами всплывают годы, проведённые вместе бок о бок — как полководец приходил за ним в церковь, как пахли булочки по воскресеньям и насколько жёлтым было пятно краски на старых церковных калошах. А что Сонхун ещё мог ответить? Когда сам не понял, что это было и чем называлось все прошедшие годы. Что отец, что сын… До Сону Джэха, астроном, был единственным, кого полководец мог называть по имени, даже после его смерти — он был для него больше, чем кровные родственники: словно никого другого в мире не успокаивало так, как произнесённое им, и ничего не имело больше смысла, чем чертежи на его столе, которые позже заняли место на паковом. Именно он привил Ану любовь к сочинению стихов, к звёздам и перерисовыванию небесного полотна на папирус. Именно он, бессмертный, научил не бояться смерти. Сонхун любил его до слёз, как того, кто подарил ему шанс прожить свою жизнь. Случилось так, что он увидел продолжение Джэха и в Джэюне, полюбив его, как сына великого — такую же родную душу; не зная, что это был один человек. Но романтическая любовь — это немного другое чувство. То, что полководец может разделить с Сону. Джэюн привил Сонхуну всё, что он знает сегодня. Он не хотел идти в армию, но пошёл по наставлению астронома: занял место полководца и получил столько власти не для того, чтобы рубить головы, а чтобы защищать дорогое.

— Я не хочу убивать… Я не могу проливать кровь… И всю жизнь жить с чувством вины.

— Либо ты. Либо тебя. Так уж вышло, пойми.

Наблюдавший за тем, как молодой Пак плачет над своей судьбой, приняв решение отдать жизнь армии — в его слезах Джэха видел собственное горе, ведь его роль полководца принесла людям лишь страдания. Да и что с этими людьми — она принесла боль и навсегда заставила отвернула от него самого ценного человека. Однако в чистосердечности и мягкости он был похож на своего предка, а Шим не хотел, чтобы мальчик заканчивал, как его прародитель-священник. Роль мученика он перенял на себя, спустя годы паломнических путешествий нарочно приняв целибат и став священником, не способны марать руки в крови — ни защищаясь, ни нападая. Стал своей полной противоположностью, и всё только затем, чтобы поменяться ролями и почувствовать каково было его возлюбленному. «Но если тебе так угодно, я готов сделать всё, что только могу ради невозможного» »…И прекратить быть мерзким воином»

— Прошу, — выставляет руку вперёд священник, впервые оказывая более серьёзное сопротивление, чем просто намёки и давление на жалость, — не говорите мне этого. Я… Я не могу предать себя. В этой жизни я… Не оправдал достаточно надежд. Я не хочу терять последнюю и нарушать свою клятву.

— Это потому, что я воин? На мне мир клином сошёлся? — внезапно тормозит мужчина, и в миг его голос становится донельзя чёрствым, таким смешавшим в себе ком из горечи, злобы и обиды на самого себя: — Мерзкий, грязный воин, на котором никогда не иссохнет кровь…

Юн направил Сонхуна в армию, чтобы тот сумел вырасти сильным и смелым, но и не забыл рассказать о философии; о том, что людские чувства тоже могут быть оружием, а мыслящему человеку следует искать опору лишь в самом себе. Он не хотел, чтобы почва под ногами воспитанника была такой же шаткой, какой когда-то была у него — в своё время Джэюн поставил на священника всё, и остался в бесконечном колесе уже без него; когда единственным желанием осталась лишь жажда смерти. Сонхуна обучил науке о звёздах, дабы расширить кругозор и веру, чтобы тот, даже будучи совершенно один, находил силы в том, что не пропадёт никогда. Собственными глазами Шим наблюдал за тем, как люди гибнут и пропадают под давлением времени, и это заставило понять — в мире, где нет ничего вечного, следует просто научиться себя обманывать. В течении паковой жизни, где бы он ни оказался потерянным путником, подсказывающие путь звёзды бы не погасли, даже если бы их не было видно, а люди бы покинули его рано или поздно — вот, почему выбор пал на Небо. Может, как и люди — все жители Небес, включая звёзды, солнце и луну, так же имеют пределы своему существованию, и однажды он даже сам бы это застал, но не его человеческий мальчик. А зная, что не сможет присутствовать рядом с ним в одинаковой роли постоянно — просто её сменил, вернувшись в виде священника. — Ты наверняка видел, что здесь происходит, верно? — Это началось ещё задолго до нападения на Ёнин. — Я слышал о жертвоприношениях короля. Ты… Знаешь что-то об этом? — Знаю достаточно, — соглашается священник. — Получается, Ли сошёл с ума? — Не совсем, — отрицает Юн. — Все эти манипуляции с духами работают, уверяю тебя — только по этой причине король прибегает к крайностям. Он бы не стал тратить силы на нерабочие методы или действовать в холостую. Король Ли слишком умён и расчётлив для глупостей. — Значит Ёнин перевесит за счёт магии, как и привык, — поджимает губы полководец. Ана больше не часть анаханской армии, раз был готов отказаться от своего поста ради Сону и уехать в Тэгаю, но, тем не менее, до последнего чувствует ответственность за часть своих людей, оставшихся разбавленными в смешавшейся с кочевниками армии. Им не оставили выбора и они ни в чём не виноваты. — Но тогда, чтобы остановить всё это… Должен ли я убить короля Ёнина? — с переживанием вопрошает командующий, следя за реакцией священника. — Если он выживет и проведёт какие-то другие ритуалы, стороне Асэ снова будет несладко. Уверен, он не успокоится, к тому же, Сону, он… Казалось бы, только его решение повлияет на дальнейший ход событий. И Джэюн отвечает: — Не нужно избавляться от короля, — кивая младшему, — оставь его мне. Оставить?.. Что Шим, который, как выяснилось, хорош во владении мечом, собрался делать с королём Ли? Неужели всё это время в опасности был не похищенный Джэюн, а король Ёнина, его похититель? Сонхун отчитывается перед Джэюном спустя целое тысячелетие, как урр начал идти по кривой дорожке бесконечной жизни, чтобы тот почувствовал, что он наконец свободен и волен любить того, кого хочет. Вот, видится финиш, о котором уже не мечтал — Шим наконец-то может умереть или всё-таки… Умрёт, только если его убьют? — Позволишь помочь тебе?.. Вот только тот, кто может по-настоящему помочь Джэюну — не Сонхун. Покрепче сжимая и без того помятый, высохший цветок, он опускает глаза на торчащий из своей живота штырь, и, вздохнув, решает оставить просьбу вытащить его для кое-кого другого. — Не стоит. И всё-таки тоска так просто захватывает людские души. — Почему?.. — искренне не понимает Сонхун, почему священник ему отказывает. В тот раз, когда уезжал в Анахан вместе с Сону, с которым обвенчался, Пак был готов оставить Шиму право выбора, одним из которых было «остаться», но не в этот раз. Что дальше может держать Юна в разрушающейся стране? — На этот раз мы можем уйти вместе. Разве у тебя, — в неверии молвит полководец, — есть какие-то другие причины остаться? Но Джэюн лишь мерно качает головой: — А уходить? Больше нет такой необходимости. Шиму, позаботившись о потомках и тем самым отдав своей долг перед предками, пришла пора сделать кое-что важное для себя самого. Он покрепче сжимает цветок. — Тебе, как и мне, Ана, следует спешить, раз хочешь найти то, за чем пришёл. Зрачки в миг расширяются, стоит только вернуться с земли на Небеса и вспомнить о главном. Блеск, ослепляющий сильнее лучей солнца, кричит на каждом повороте, в котором томится заблудшая душа: Сону… Сонхуну всегда было страшно влюбляться настолько сильно. «Буду привязан к тебе самыми прочными верёвками. И никуда никогда-…» Знал, о чём говорит. Сонхун боялся пропасть в любви, поставив на неё всего лишь одну жизнь, какие-то сотню лет. Что, если Джэха чувствовал то же самое на протяжении тысячи? Что, если именно об этом он пытался сообщить маленькому командующему? Про мир, в котором кроме него не было ничего вечного, про мир, где всё менялось быстрее, чем ты успевал смириться с потерями — про то, что в нём, несмотря ни на что, были вещи, которые, даже если исчезнут, никогда не перестанут быть частью тебя. Как же Сону умудрился так скоро стать неотъемлемой? Потому что любимое никогда не проходит бесследно, а следы и тени умерших, эхо от потухших голосов, которые всё равно никогда не станут менее узнаваемы — меньшее, что ты можешь оставить себе. Люди уходили, не задерживаясь, а Джэха учился видеть их силуэты в тенях от солнечных часов, слышать их голоса в шёпоте ветра, журчании ручьёв, прятать пережитые трагедии в отблесках луны и в плывущих по небу облаках, наблюдать за природой и только так уживаться с одиночеством; всему этому Сонхун научился от него. Он знал, что оно настигнет даже за короткий человеческий век, и не хотел, чтобы себя так чувствовал младший. Вспоминая об этом, Сонхун смотрит в глаза Джэюна, пытаясь сопоставить то невероятное знание — о том, что это один человек, — со всем тем, что он когда-либо говорил, приходя к Паку в разных обликах. Во всяком случае, Шим всегда имел в виду одно и то же. Шим фактически мудрый старший родич; некто, кто гораздо выше кровников — живой и находящийся рядом на протяжении тысячелетий. Он присматривал за Сонхуном, ещё когда его даже не было в планах — как родственник который всегда просто был. Даже если стоя где-то в конце, скрытым в толпе, для Сонхуна и его рода Джэюн присутствовал на каждом празднике, на каждых похоронах, на каждом событии — дне рождении, первом шажке, смотрел издалека, наблюдал, чтобы если что помочь упавшему ребёнку подняться. И речь не только о детстве. Шим помогал вставать с колен и взрослому Сонхуну. Уж даже не ясно, как теперь его называть, чтобы не ошибиться — стоит ли произносить просто Джэ, чтобы не путаться между Ха и Юном? Но разницы нет и никогда не было. — Знаешь, что я понял за прошедшие тысячи лет?.. Их глаза повторно встречаются. и Пак готов молчать сколько угодно, лишь бы слушать Джэюна. — Время похоже на ветряные мельницы. Оно может переиначить всё, что угодно. Перемалывает всё через свои жернова, ничего не оставляя. Стирает эпохи и связанные их сетями людей в пыль. Но оно же даёт шанс стереть в пыль нежеланное прошлое, вырасти из чего-то, что было обречено на погибель. Стать огнем, забыв о том, что целый народ — пепел, и на нем всё заканчивается. Время заставляет мир забывать великих героев и таких же подлецов, но оно позволяет так же забыть закономерность Вселенной, при которой та бывает жестока ко всем. Начать с чистого листа и попытаться стать чем-то большим, как будто всё может сложиться по-другому. Время не лечит само по себе, но только время создаёт инструменты и позволяет встретить нужных людей. Оно было достаточно могущественно, чтобы на моих глазах возвести Ёнин, а затем его разрушить… Шим вздыхает, вспоминая, что видел на местных склонах: — Как же жаль… Что даже те красивые цветы, как и все в Ёнине, цвели только потому, что получали колебания от лавы где-то внизу. Появились затем, чтобы исчезнуть, как и все люди. От Ёнина, как и от сотен других государств, не останется ничего — ни травинки, ни пылинки. Такова жизнь. Столь красивое место канет в небытие. Шим прибежал сюда с самого вулкана, стоило только вправить кость — зачем-то стремился рассказать людям про вулкан, но они и сами уже всё знали. — Но знаешь, что остаётся после всего? Есть нечто ещё более вечное, чем Юн. — После всех стёртых имён и историй остаётся любовь. И вот, почему её не перебить никакой силой. Шим был свидетелем того, как тысячи лет, несмотря на ненависть и войны, люди любили друг друга. И знал, что силу способна одолеть такая же. — Когда-то очень давно я не принимал концепции Бога, но, вдоволь прожив в роли священника, наконец-то с ним согласился. «Всё, что делается без любви — грех» — И думаю, — мягко улыбается Юн, — что ты навеки спасён потому, что понял это гораздо раньше меня, оставшись смертным. Ветер воет с новой силой, сдувая остатки листьев, что ещё как-то держались на деревьях. Локоны спутанных волос путаются, а губы окончательно пересыхают от жажды. Где-то глубоко в груди болит, но Сонхун больше не боится ни этого, ни чего-то другого. Шим делится с ним своей последней, завершающей цикл мудростью. Хотелось бы, чтобы род ирманца жил дальше, ещё много-много тысяч лет, но. Навсегда Джэюну хватит и одного Сонхуна… — С самого начала ты ведал обо всём, что происходило на наших и чужих землях… А я до сих пор даже не знаю, как тебя на самом деле зовут… Об этом не знал и ирманец. Он не хотел знать до самого конца. — И как сильно ты страдал на протяжении всех этих лет, — качает головой Пак, медленно, вслед за госари, выуживая ещё и деревянный крестик, который хранил у себя до самого конца, — в полном одиночестве… Даже несмотря на то, что снял его, чтобы доказать Сону отсутствие страха перед его силой. В тот день Пак действительно оставил его в своих покоях, и забрал с прикроватной тумбочки лишь перед поездкой на Матэ, чтобы сохранить с собой оба оберега. Это была важная вещь, что отражала его связь с Джэха и его сыном, а потому зная, будто заранее чувствовал, что может не вернуться в Анахан, Пак не мог не взять с собой столь ценное. В конце пути, продолжая сидеть перед Джэюном, как перед настоящим святым, он протягивает крестик назад ему в руки, а вид святыни, казалось бы… Торкает Джэюна даже сильнее, чем госари, который уже держит в руках. Ведь этот крестик принадлежал Шиму не с самого начала. Отдавая деревянное священное изваяние, потомок ирманца, Сонхун — говорит о страданиях и одиночестве, из которых нет выхода, но, почему-то, Шим вспоминает не о больном и ранившем, не о том, насколько может быть несправедлив мир, а лишь о том… Как крепко спустившая последнее издыхание мать даже после смерти обнимала ребёнка в горящем здании, и как Шиму пришлось расцепить её руки, ломая пальцы, чтобы вытащить её ещё живое дитя. То, как крепко она его держала. Как он принимал роды потомка этого ребёнка спустя сотни лет и впервые встретил Сонхуна. Как когда тот только появился на свет их глаза столкнулись и воздух прорезал звонкий детский крик — Юн стал свидетелем того, как жизнь впервые попала в его лёгкие. Как к тому моменту он сам держал его маленького в руках, казалось бы, не менее крепко, чем мать в горящем здании пятьсот лет назад. Джэюн улыбается, принимая тот самый крестик. Именно его подарил Сонхуну в виде оберега, именно его получил от ирманца во время прощания тысячу лет назад.

— Я нарушил все свои обещания и отказываюсь от благословения, что было дадено мне, как служителю храма, — молвит ирманец и, — но последнее, хотя бы одно из обещаний, данных Богу, я хочу сдержать, — подтверждая волевое решение, медленно снимает с себя крестик, укладывая полководцу в руки. — Да и пока я был священником, я был неотъемлемой частью, — пытается подобрать слова мужчина, и как в яблочко попадает с этим: — вас самого… Но, отказавшись от своего звания — я откажусь и от прошлого.

— Подожди, ты…

— Вспоминайте меня хотя бы по кусочкам, но не более. Я больше не хочу быть чем-то целостным в вашей жизни.

— Как я буду жить без тебя? Без тебя я буду одинок, сколько бы людей ни повстречал за жизнь! А ты сам… Неужели ни секунды не будешь жалеть об этом? В объятиях других ты будешь искать меня, а найдешь только одиночество!

— В этом нет ничего такого, — печально смотрит на полководца святой, и словно прилагая усилие, выговаривает сильнее всего режущее по сердцу: — Человек рождается и умирает в одиночестве — такова наша судьба. И мы обязаны её принять. Смириться.

Воспоминания об их последней встрече по сей день столь свежи… А в особенности о тех словах, что поселились в сердце Джэха, навсегда изменив его жизнь. Тогда он зачем-то ему поверил, пусть и хотел доказать обратное. Но теперь… Теперь, спустя тысячи лет обдумываний — он смог бы. — Кто-то искренне уверен, что человек рождается и умирает в одиночестве, — на лице Джэюна мелькают тени от разруху вокруг, — я и сам так говорил, веря в правдивость этих слов до своей первой смерти. И даже после… — вздыхает мужчина. — Но я не хочу, чтобы так думал ты, Сонхун. Мурашки по телу от того, как он произносит имя Пака. «Мы рождаемся и умираем в одиночестве» — так ведь говорил священник когда-то? Теперь я понимаю, что он был не прав, как однажды был не прав я. Тысячи лет всё-таки оказалось достаточно, чтобы понять. Шим слишком хорошо помнит о том, как они со святым прощались: как в тот день быстро плыли тучи и тонул во тьме берег великого Одноречья, которого больше нет, помнит, что именно священник ему говорит, отдавая крестик как единственное, что мог после себя оставить — уходя не только от Джэха, но и от церкви. И как ныне он лежит где-то в снегах из пепла, на алтаре их любви. Ах, отныне на его бледных ладонях, которые всё ещё боятся сжать тысячелетнюю древесину слишком сильно. Вот бы, коли вернулся к Джэюну от Сонхуна, по цепочке крестик достиг и своего первоначального владельца — ирманца.

В его глазах всегда просматривается наносная тоска, которую хочется стереть рукавом, как стирают снег и расплывчатую туманность с запотевших дворцовых стёкол. Нежно огладить щёку и успокоить… Спросить то, что полководец у него и спрашивает, замерев в одном шаге от второго тела:

— Что беспокоит тебя, милая душа?

Тогда так называли только горячо любимых — а ирманский священник для полководца урра был таковым. Пускай мечтал о таких же словах в свой адрес, до самого конца так их и не услышал. Священнику было проще пойти вслед за повстанцем на смертельную гибель, в болота, и умереть за него, оставив свою семью, но не развязать себе язык и признаться в главном. Так что да, в некотором смысле… Их любовь прошла запертой в одиночестве, но. Они никогда не были одни. — Я просто хотел быть рядом с тобой, — наконец-то решается и покрепче сжимает в ладони возвращённый крестик, который когда-то подарил Сонхуну, Джэха, больше не боясь его сломать. — Неважно, кем. Какое имя ты мне дашь — такое у меня и будет. В конце концов не впервой терять и приобретать его снова…

«Любое имя, которое ты мне дашь, будет моим»

— Прости, — поджимает полководец губы в глубокой досаде, — я не смог защитить тебя. Я обещал… — шепчет Сонхун, сжимая осколки в ладонях ещё сильнее, пока никак не может найти в себе силы подняться, и Джэюн наблюдает за этим, но не спешит его останавливать. Это нормально — все проходят этап отрицания. — То, что не имело никакого смысла… — и слёзы обжигают его не навечно молодые щёки. Хрустально чистые, отдающие блеском. Перед кем бы ещё полководец мог так заплакать? В зрачках Шима отражалось многое, но не отворачивается он только от этого. «Когда я получу повышение в армии и всё-таки смогу встретиться с вашим сыном — обещаю, я буду защищать его, как своего родственника» - но Сонхун-то успел дать подобное обещание, чувствуя за него ответственность, что тянулась длиною в жизнь. Эта ложь могла бы разбить вдребезги, но именно она придаёт сил. Он взял лучшее от астронома, чтобы в итоге отдать это его сыну, а в самом конце узнать, что ничего не вышло. Больно от этих слов и мысли о том, что почти всю свою жизнь командующий проходил в дураках. Но не от того, что его обманули — от осознания, что с самого начала он давал обещание, которое было невозможно сдержать. — Ты защищал меня, — но на его сокрушение Джэюн отвечает искренне, — а защищать можно не только от смерти и ран, — и наблюдает за тем, как медленно заплаканный командующий поднимает голову. Кажется, что в целой Вселенной они остаются вдвоём, — в мире, знаешь ли, помимо физической достаточно и другой боли, — и Шим так сильно борется с желанием погладить его, плачущего, по голове, как тогда, на балконе. Но не стоит мучать последними крупицами ласки, когда готов отпустить. — От собственной глупости я не имел права умереть, у меня не было простой возможности от всего отказаться и почить, которая была у других людей. Эти годы скитаний можно было провести по-разному, что я и делал в самом начале, до тебя. Но теперь я стою здесь, в рушащемся дворце Ёнина, и из всех тысяч лет, что не был ни к чему и ни к кому причастен, не жалею лишь о последних тридцати. Он учил Сонхуна не бояться смерти не потому, что знал — однажды именно Ана перед ней устоит, а потому, что сам о ней мечтал. —…Так или иначе, мне пришлось бы идти до конца в любом виде, но я зашёл так далеко достойно только благодарю тому, что думал о роде, из которого ты вышел. О тебе. В гонке без финиша, в истории без эпилога ты был моим стимулом стать лучше, Сонхун. И это было лучшей защитой, которую ты мог мне дать. — Почему?.. — Потому что в бессмертии теряется смысл жизни. Красиво только то, что имеет конец. Вот так просто. Нет других причин. Единственное долговечное, что Шим мог найти оставленным после погибшего ирманского священника — его род. И всё равно все те люди были ему чужими. До Сонхуна. …Больше девяти сотен лет Джэха прожил, как наказание за свои грехи: не было ни одной души, перед которой он мог открыться, ибо не было такого года, в который за госари не охотились. Из-за того, что постоянно был подвержен опасности и никому не мог рассказать правду, Джэюн даже намеренно написал достаточно знаменитую в кругах Двуречья книгу «всё о цветущем папоротнике», где специально налгал об особенностях цветка и его цветении: надеясь, что люди прекратят поиски сорвавшего папоротник, убедил всех в том, что растение больше никогда не зацветёт. Жаль конечно, что не все в это поверили. Он провёл достаточно времени в пеших путешествиях, чтобы распространить эту ложь. И пускай сработало не целиком, достаточно пыли напускать в глаза всё-таки удалось. А теперь он готов уйти сам. — Всё это время ты был моей защитой, — качает головой Шим, повторяя, чтобы Сонхун наконец-то поверил, — даже если не так, как тебе того хотелось бы… При любой мысли о тебе у меня появлялись силы. И я… — впервые его голос подрагивает, — впервые мог не жалеть о своей вечной жизни. Не чувствовать себя одиноким было возможно даже в ней. Благодаря прошедшим годам я понял… Понял, что не существует никакого одиночества. — Но как?.. — смотрит на старшего полководец слезящимися глазами, чувствуя себя как никогда ничтожным, но… Больше не жалея об этом. — Потому что, кто бы что ни говорил — обязательно есть тот, кто встречает тебя в этом мире, когда ты в него приходишь. Роды и похороны. Как кричало появившееся на свет дитя, оказавшись в окружении придворных. Как впервые взял Сонхуна на руки, поняв, что ещё долго не отпустит. Как смог дать добро на заключаете брака уже выросшего полководца со своим возлюбленным.

Встречи и проводы. Поздравления на первый год жизни и алтари на последний.

Амэ, плакавшая на прощальной панихиде, её роды и день собственной смерти, её дочь, что писала духу «письма» и правнучка, что носила нелюдимому Шиму горячий хлеб, рождения и смерти воинов и путников из их семьи — все до единой Джэюн застал перед своими глазами, словно снова и снова становился свидетелей гибели и возвращения своего ирманца. Войны и перемирия. Встречи и расставания. Как глаза убитой женщины застекленели от ужаса, но Джэюн был там не только затем, чтобы вырвать ребёнка из рук мёртвой матери, но и затем, чтобы закрыть ей веки, пожелав счастливого пути по ту сторону. — И обязательно есть тот, кто провожает, когда ты уходишь. Как укладывал цветы на могилу Амэ и всех её детей, которых пережил… Как прощались с гробом астронома жители дворца во главе с тем самым подросшим ребенком. — Я встретил тебя, Сонхун, а потому в конце обязательно найдется тот, кто проводит. Пак чувствует, как слёзы обжигают его щёки, пока он всё это слушает, а на тёмные как мазут волосы приземляются первые кусочки летающего по воздуху пепла. Словно снег. После всех этих лет время прощаться наступает… Сейчас? Пак должен понять и, как бы сильно ни хотел, не пытаться его разубедить, коли конец собственной бесконечной жизни ныне — желание самого Юна. Сонхун поджимает губы и опускает голову, пряча глаза и спрятанные в них противоречивые эмоции, словно ребёнок, который боится того, что бывает эгоистичным и желает, чтобы все его любимые жили долго — даже если они смертельно устали. — Значит, ты всё-таки сможешь уйти?.. — Теперь, когда в моих руках госари, — подтверждает Юн, уповая на то, что есть причины, по которым цветок ещё не засох целиком, — надеюсь, что да. И всё же, ничего страшного. Втянув налёт не нужной здесь ностальгии, Сонхун переступает через свою глубокую привязанность, и, поднимая голову, пусть его губы и кривятся в попытке сказать что-то совершенно другое: — И всё-таки… Скажи мне напоследок, — Пак всё-таки улыбается ему сквозь пелену горечи, старательно запоминая все его черты, чтобы они никогда не стерлись из памяти; раз уж спустя всю жизнь, что священник был рядом с ним под разными обличиями, эта встреча в самом деле — та самая, последняя. — Твоё первое имя. Настоящее, — стоит ли называть его таковым, если настоящим за тысячи лет успело побывать каждое? — Я хочу знать, кем ты был на самом деле, до всего этого. А ведь в самом начале их знакомства священник сказал ему правильное… — Вопреки традициями Анахана, — медленно качает головой, и, — за свою долгую жизнь я успел понять, что имена тебя не описывают, — с облегчением выдыхает Юн, но всё-таки делится первоначальным: — Но я скажу, что настоящее таким и было — Джэха. За годы своих скитаний я сменил много прозвищ, но. Будучи астрономом перед тобой впервые за прошедшие тысячи лет вернул себе своё настоящее имя. Сделав круг, оно снова меня догнало. Потому что маленький и повзрослевший тоже — Пак так сильно напоминал те времена, когда Шим был рядом с ирманцем. Ни сейчас, ни тогда — не существует силы, что перенесёт тебя во времени, но рядом с полководцем Юн чувствовал, что всё ложь, — и он по-прежнему находится на окраине Ирмы ещё до того момента, как она превратилась в руины. И по его взгляду, даже если без слов, Сонхун может почувствовать, насколько был ему важен. Как будто он был не просто потомком ирманского священника, а их общим ребёнком. Да. Теперь можно быть уверенным: всю свою жизнь к кому-то Джэха чувствовал то же самое, что и Ана к Сону. Присутствие Шима как чего-то странного, будь то продолжение первой любви или что-то ещё — не зря случилось в жизни Сонхуна. Ведь благодаря ему он научился лучше понимать эмоции людей и любить достаточно, чтобы отдать все самое лучше из своей любви Сону. Джэха или Джэюн, или ещё кто-то третий — абсолютно не имеет значения, ибо… Он был учителем, как настоящий Ангел-хранитель всего рода. И если спросить Сонхуна, хотел бы он отмотать назад и узнать всю правду тогда, он бы ответил «нет». Потому что в таком случае не смог бы пройти с Джэюном плечом к плечу столько лет, считая мнимой ровней. Может, именно поэтому не может столь легко его отпустить. В момент, когда тот пытается развернуться, чтобы уйти впервые за прошедшие сотни лет, Сонхун проранивает то главное, что должен был сказать ещё давно, вместо того, чтобы держать на него обиды. И это не эгоистичное «не уходи» или «прошу, останься со мной», а полное благодарности: — Спасибо, — почти срывается голос от непривычной громкости — настолько сильно хочется, чтобы слова достигли не так его слуха, как сердца, — что научил меня любить. Он бы жалел, если бы не смог сказать этого вслух, зная, что слова доберутся до адресата. Мужчина замирает, приставляя ногу к ноге. Озвученное нагоняет ударом в спину — Сонхун далеко и никак его не касается, но Шим может почувствовать, как стягивает плечи в несуществующих объятиях со спины, прямо до треска в рёбрах: впервые кто-то кричит ему, уходящему, вслед. Тогда как привык уходить молча первым и виноватым, даже не прощаясь… Впервые за сотни лет кто-то его благодарит. Странное чувство… Тогда как Джэюн, как «мерзкое существо, недостойное прощения» привык только к тому, что его проклинали, пока вовсе не стёр своё имя со страниц истории. Время, всё-таки, забавная штука. Сказанное даже шёпотом останется истиной: Оно может сделать из тебя кого-угодно. — Что ж, если так, я рад. А теперь, — улыбается ему Юн, — я вернусь к тому, к чему должен. — Хорошо, Джэха, — с пониманием кивает ему Сонхун, впервые с гордостью и чувством восхищения называя по настоящему, первозданному имени. — И, напоследок… Спасибо, что присматривал за мной столько лет, — пытается сдержать слёзы в уголках глаз, мягко улыбаясь своему хранителю. — Ты навсегда останешься моей семьёй, где бы и кем бы ты ни был. По крови или нет, неважно, ведь ты — гораздо больше этого. Пускай от тоски возможно умереть, когда она достигает своего апогея, — после стольких лет Сонхун знает, что ничего не исчезает бесследно: как бы ни был далеко, что Шим, что астроном… Все они, как кое-кто бессмертный учил Ана с детства, останутся его луной в небе — рядом с ним, потому как поселились в сердце, а доселе нет силы, способной его отобрать. Круг для Джэха замкнулся, ядовитая гремучая змея проглотила свой хвост, а бесконечности вот-вот наступит конец. Шим принимает сказанное от и до, кивая его словам. Уж не ожидал, что спустя столетия молчаливого следования за избранным мальчиком услышит его благодарность — но и делал всё это не для того, чтобы получить «спасибо», а ради спокойствия. Всё-таки, спустя столько лет, он может назвать себя счастливым хотя бы потому, что его, некогда грязного воина — приняли с распростёртыми объятиями. «Джэюн всегда просто был», и теперь, когда наконец-то наступит время быть без него, время жизни полководца, которое он не застанет — Сонхун сумеет справиться сам. Они сходятся вновь, чтобы разойтись навсегда. И Ана не может быть уверен в этом точно, но чутьё ему подсказывает — этот раз точно последний, когда он видит своего священника. Полководец прикладывает все силы, чтобы встать на дрожащих ногах, и, набравшись сил для ещё более быстрого бега, старается не спотыкаться, пока перешагивает завалы. Он следует в противоположную от Шима сторону — в крыло дворца, в котором он ещё не был. Правая, левая. Они ещё не разошлись достаточно далеко, и его можно будет увидеть, если обернуться ещё хотя бы раз, но нельзя. Шаги так непривычно тяжело даются, словно тело успело стать ватным, а Пак заново учится ходить после того, как воздух содрогала чужая исповедь, и Сонхун не сказал ещё многого, но. Самое главное, как бы сильно ни сжимались кулаки и ни щипало в носу — не оборачиваться. С самого рождения один из темноволосых Паков обрёл безусловную заботу и поддержку. А столько получив безвозмездно, просто по факту своего рождения… Пришла пора поделиться всем этим с кем-то ещё. Клин вышибается клином. Ошибка, свершённая из-за нежного чувства, исправляется им же. Любовь Джэха спасла Сонхуна, а любовь Сонхуна спасёт Сону.