Фамильяр

      Эта дверь скрипела так, что можно было сойти с ума.       Грубо говоря, в трактире, где Вирра тщетно пыталась поймать хозяина, и без того царила ужаснейшая какофония. Хорошим тоном в здешних краях считалось поставить кружку на стол так громко, чтобы все вокруг обернулись; грохать стульями, садясь на них, вставая или даже просто сидя (до сих пор в голове не укладывается, как заправские пьяницы умудряются это проворачивать); обращаясь к вертким краснолицым дочерям трактирщика, повышать голос на два, а то и на три тона, дабы все услышали, что ты, мол, уже пять кружек выпил и теперь желаешь еще столько же.       Но почему-то именно надсадно скрипящая дверь уничтожала мое терпение.       — Простите, вы не видели… — Вирру в очередной раз толкнули плечом. Она отшатнулась на шаг, снова открыла рот, и уголки ее губ жалко скривились.       Прекрасный маг. А как может зарекомендовать себя в первый же день!       — Извините, — один из посетителей трактира поднял на нее хмельной взгляд. Магичка этого как будто и не заметила. — Вы не подскажете, где найти…       Снова толчок. Я распахнул крылья, чтобы удержаться на плече Вирры, и зашипел. На мгновение потная физиономия пьяницы дрогнула, казалось, я даже уловил искру разума во влажно блестящих глазах. А затем на меня замахнулись пивной кружкой.       Это было сделано зря.       И человек понял это очень быстро.       — Тома! — взвизгнула Вирр откуда-то сзади.       Иногда кажется, что с магичкой мне исключительно повезло. Я уже понял, что против прямого приказа из ее уст пойти не могу. А Вирра до сих пор с этой мыслью не свыклась. Приказывала мне, бывало, сама того не подозревая. Зато в нужный момент и рта раскрыть не могла, и я, пусть и недолго, наслаждался полной свободой.       Движения пьяницы казались ужасающе медлительными. Когда толстостенная глиняная кружка раздробила воздух над плечом Вирры, меня там уже не было.       Даже на родине соколов-оборотней редко принимали всерьез. Мелкая птица, невыразительные клыки, нескладная и хилая на вид человеческая ипостась — все это не способствовало поднятию нашего авторитета. Иначе говоря, над моим родом всегда смеялись. Правда, только те, кто не знал: любой сокол в пике пробивает деревянную чурку насквозь, хоть и рискуя заработать сотрясение.       Я мог разорвать пьяницу на части. Если бы был один. Но, увы, за моей спиной стояла Вирра, которая из-за подобных выходок могла лишиться с таким трудом найденной работы. Поэтому я лишь оцарапал толстяку его мясистую шею.       Готов об заклад биться: он так и не понял, что мои когти чуть было не разодрали ему артерии. Но пьянчуге хватило и простого осознания, что по коже широким ручьем льется кровь. Он заорал, будто ему уже отгрызали пальцы, и ринулся назад со скоростью, которой я от него не ожидал. Впрочем, что взять с людей? Была у меня теория, что, если их хорошенько напугать, они смогут перегнать даже сокола, самую быструю птицу. Но, коротко глянув на выражение лица Вирры, понял, что теория вновь останется непроверенной.       — А ну назад! — надо же, магичка обрела дар речи. Точнее, ей-то, может, и дар, а мне было бы куда проще, останься она немой.       Я снова вспорхнул Вирре на плечо и заметил, что в трактире воцарилась очаровательная тишина. Не грохали стулья, не орали пьяницы, не ругался на должников неуловимый трактирщик. Только Темными посланная дверь все скрипела и скрипела, отдавая глухой болью где-то у темечка.       — Леди что-то желает? — слащаво протянул трактирщик. И откуда взялся?       — Ужин и комнату, — негромко ответила Вирра.       — Быть может, с видом на площадь? Послезавтра у нас праздник, а оттуда вы увидите все как на ладони.       Право слово, человек, а заливается соловьем. Ласково сцапав Вирру за руку — подальше от меня, кстати, — потащил её к стойке. Вирр с явным облегчением улыбалась, трактирщик эту улыбку щедро отзеркаливал и деловито копошился в связках с ключами. Сплошная идиллия, вот только от трактирщика веяло страхом, а от магички — сонной усталостью. Ни один, ни другая улыбаться не хотели, но упорно строили из себя сплошное дружелюбие.       Над стойкой агрессивно скалила явно искусственные зубы кабанья голова. На один из выступающих клыков кто-то закинул пивную кружку, и шерсть давно убитого зверя замарали спиртом и жиром. А меня еще спрашивают, почему чучела не люблю.       — Каков? — трактирщик любовно погладил чудище по жесткой щетине и даже, явно рисуясь, поцеловал один из бивней. Ему не терпелось похвастаться. — Это я старику Грику свою меньшую сосватал, вот он и подарил.       — Чучельнику? — устало уточнила Вирра, со всем старанием пытаясь разыграть заинтересованность.       — А кому ж еще? — когда трактирщик улыбался, его пушистые усы подпрыгивали вверх вместе с пухлой губой. Сквозь волосы можно было разглядеть, что на коже расплылось пятнышко заразы. — Он уже который год молодух себе ищет, да только гибнут они быстро. А Фиска, умница моя, третью весну держится. Она всегда крепкая была, остальных-то он себе из города привозил. Ясно дело, не выживали…       — Боюсь, еще немного, и я тоже не выживу, — Вирра попыталась улыбнуться. — Я на ногах уже больше пяти дней.       Сама виновата. Я предлагал украсть лошадей.       Судя по взгляду, трактирщик подумал о том же. Возможно, про себя даже высказал версию, что маг мог бы и начаровать себе ездовое животное. Но он оказался действительно неглупым, потому как высказывать такие мысли вслух побоялся и даже сменил тему.       — Красивая у вас птица, — осторожно заметил трактирщик.       Вирра заметно напряглась, как будто ожидая, что злой и страшный оборотень кинется на ни в чем не повинного дельца. Который, кстати, сразу почувствовал опасность и начал спешно лебезить:       — Я, конечно, хотел сказать, что у вас очень грозный кречет. — Сам ты кречет. Правда, ответить я не мог, а посему продолжил чистить перья. Слова седеющего торгаша меня не трогали, но что-то иное, малопонятное, вызывало искристую дрожь по коже. Я чувствовал чужой взгляд всем телом, где-то глубоко, в подкорке, даже знал, где сидит тот, кто наблюдал, смотрел, не отрываясь, зачем-то… следил?       О чем-то брюзжала старая дверь. Трактир вновь понемногу наполнялся вибрирующим гулом и стуком. Жалобно булькал алкоголь, ударяясь о дно покоцаных чашек. Под потолком лениво перекатывался кислый душок болезни, совсем слабый: здесь его заливали терпким амбре из спирта, пота и жира.       Сказать по правде, я не был уверен, что Вирра сможет исцелить болезнь, которая одновременно выкашивала и людей, и урожай. Хотя если уж рассуждать дальше, то этой магичке я не доверил бы лечить даже насморк. Восстанавливающая магия вообще плохо ей давалась. Если бы сны у соколов были бы такой же необходимой составляющей жизни, как у людей, то я каждую ночь видел бы того несчастного птенчика, которому Вирр взялась срастить крыло. Моё наказание за, видимо, очень страшные грехи, которое почему-то зовёт себя «магом с дипломом», подпалило птице мышцы. Такого я в жизни не видел — птенец горел изнутри, под розовой кожей билось зеленоватое пламя, которое почему-то не вырывалось наружу. Через несколько минут бедняга стал в буквальном смысле кожаным мешочком с пеплом. Я был в прострации, Вирра — в истерике, птенец — в лучшем мире.       Признаться, не ожидал, что после такого эксперимента Вирра согласится лечить целую деревню. Я отговаривал магичку, как мог, но добился только того, что она запретила мне поднимать эту тему.       Иной раз я хотел даже вызвать девчонку на магическую дуэль. По правде говоря, они уже лет триста запрещены, но для нелюди, как известно, закон не писан. Победитель дуэли получает право забрать себе чужой магический артефакт. Мне до умопомрачения хотелось забрать посох Вирры и сломать его об колено… Но этого делать проклятье также не позволяло.       Сейчас, в трактире, за мутной поволокой алкогольных паров, прятались совершенно трезвые крестьяне, которые к Вирре приглядывались, приценивались, пытались понять, сможет ли она, такая молодая, побороть недуг.       Знали бы селяне, как близки они в своих сомнениях к истине! Мне было их искренне жаль, но предупреждать обреченных об их возможной участи Вирра тоже запретила.       — Леди… — не обратил бы ни малейшего внимания на людской треп, но маленький мальчик, высунувший нос из кухни, потянул Вирру как раз за ту руку, на которой сидел я. — Леди, ты хворь прогонишь?       Вирра молчала. Я, про себя отмечая, как чужие слова совпали с мыслями, пригляделся.       Совсем мелкий, не больше десяти лет. Вон, чучело страшного, как грех, котенка обнимает вместо игрушки. На лице мальчонки прочно обосновались следы болезни. Под смуглой кожей южанина масляным потеком расползлось пятнышко заразы. Нет, даже не одно. Первое разместилось на щеке, под веснушками, второе, небольшое, чертой разделило выступающий вперёд подбородок, а третье, беря начало за левым ухом, уходило по шее вниз, под нестиранный воротник. Пятна напоминали подживающие гематомы, и наверняка крестьяне принимали болезнь именно за эти отметины, пока не заметили, что пятнышки-то разрастаются, а иногда ещё и вспучиваются крупными гнойниками.       Не думаю, что мальчугана мог бы спасти и хороший маг. А Вирра и вовсе…       Перед глазами заворочался снедаемый пламенем птенец.       За что же Темные наказали это селение Виррой?       — Прогонит, — уверенно проронили сзади. Я снова почувствовал чужой взгляд и на этот раз не сдержал соблазна, глянул на человека. Он подошёл совсем близко и теперь привалился к стойке, будто ноги совсем не держали его. На ярких красных одеждах расплылись несколько пятен от жареных колбасок. — Она сильный маг. Смогла даже призвать себе фамильяра.       Кого?!       Осиль Вирра такие чары, она все оставшиеся годы жизни радостно бы подпрыгивала от гордости. Поэтому я считал, что о подобном событии узнал бы первым. Не считая, конечно, фамильяра. Видимо, пьяница, в котором я узнал барда, уже напился до зеленых ежей и фамильяров в глазах.       А потом случилось то, что Вирра позже вспоминала не иначе как с заливистым смешком.       Темными посланный бард протянул руку и стал гладить меня по перьям, умиленно приговаривая:       — Не знаю, право, зачем маги призывают настолько бесполезных фамильяров. Не думала сменить на кого-то посильне… Разорвись ты!       Мне хотелось цапнуть его, ещё когда он рискнул назвать меня фамильяром. Но сейчас удержаться было выше моих сил.       Рот наполнился вкусом чужой крови, и в голове с непривычки стало пусто. Что бы там ни говорили, я мало убивал так, как положено оборотню. Все больше с мечом, в затяжных честных поединках: танец с лезвием, сумасшествие стального вихря и алые брызги на клинке, но никогда не на когтях или клыках. Сомнительная альтернатива, ведь убийство есть убийство. Сказать по правде, меня это даже не трогало. Такая деятельность была неотъемлемой составляющей моей жизни. О чужих смертях я не жалел.       Я вообще ни об одном своем решении не жалел, если уж на то пошло.       Вот и сейчас Вирра, гневно полыхая глазами, рассыпалась в извинениях за глупую птицу. Ее взгляд предвещал мне гибель в мучениях. Трактирщик неспешно менял цвет лица с белого до зеленого и малинового. Бард мелодично (привычка, наверное) завывал, баюкая палец, одновременно меня проклиная и демонстрируя взаправду неплохой голос — не отказался бы послушать его песни на празднике.       А я снова чистил перья, стоя чуть в стороне, и изредка морщился от шума.       — Мы пойдем, — Вирра торопливо схватила поднос с небогатым ужином и поспешила на второй этаж. Мне оставалось лишь подавить горестный вздох, подцепить когтями ключ от комнаты и полететь за магичкой под настороженные взгляды сельских пьяниц.       Трактир представлял из себя всего-то двухэтажную халабуду из подгнившего, сильно пахнущего термитами дерева. Незастекленные окна на ночь закрывались глухими ставнями, чтобы в комнаты не нанесло холода и сырости. Потому-то темно здесь было, как в могиле. Если бы не огрызок свечи, который положили на поднос Вирре, мы рисковали бы провести вечер в кромешной темноте. Мне-то было все равно, а вот насчет магички я сомневался.       — Как ты так можешь? Что тебе сделал этот человек?       Магичка нервничала. Ключ плясал у нее в руках, царапал замочную скважину. Все начиналось как обычно. Сегодня Вирра слишком устала. Сидя у нее на плече, я запросто ощущал напряжение сведенных мышц и нервную дрожь. Зато завтра, когда девчонка отдохнет и придет в себя, начнет действовать мне на нервы так же ловко, как и всегда. Это у нее получалось лучше, чем ворожба.       И чем открывание дверей, видимо, тоже.       Право слово, она билась над замком не меньше пяти минут. Я уже думал, что придется лететь через окно и вскрывать дверь с той стороны, как долгожданный щелчок капитулировавшей двери наконец-то нарушил предночную тишину. Выражение лица у Вирр стало таким довольным, будто она невесть какое чудо совершила.       Молодец. Открыла дверь.       Я перелетел с плеча Вирры на пол. Затрещала разрываемая кожа, не слухом, но подсознанием я улавливал надсадный скрип костей, пестрые перья волной потекли вниз, обнажая волосы и кожу.       Превращения всегда происходили исключительно болезненно. Но чем больше лет оставляешь за плечами, тем проще не обращать внимания на боль.       Вирра швырнула на кровать заплечную сумку и отвернулась так стремительно, что полой плаща сбила деревянный подсвечник. В комнате безраздельно воцарилась тишина, такая непроницаемая, что казалось, будто она набилась в уши и торчала оттуда рваными хлопьями.       В сумке у Вирры покоилась моя одежда. Хоть магичка поначалу и возмущалась, что ей приходится тащить вещи «проклятого попутчика», но все же понимала, что моё присутствие в человеческом облике будет ей куда вреднее. Во-первых, потому, что это непременно вызвало бы ненужные вопросы. А во-вторых, я просто не умел держать язык за зубами, тогда как моя магичка совсем не принимала критики. Вот как-то и повелось, что спутнику-человеку Вирр предпочла птицу.       — Что будешь делать? — будничным тоном поинтересовался я, шустро натягивая рубаху.       Вирра молчала. Плечи её ссутулились, и казалось, девушка раздумывает, сейчас ей начать плакать или покопить слезы ещё.       — Лечить, — наконец выдохнула она.       Все ясно. Что делать, моя магичка не знает. Бедная деревня.       Кровать в комнате была одна, и я растянулся на пушистом ковре. Когда-то он, должно быть, глядел на мир зеленым ворсом, но сейчас по чистоте цвета мог сравниться лишь с поросшим ряской торфяным болотцем.       Впрочем, не в первый раз.       Вирра для приличия выждала ещё несколько секунд, а затем медленно повернулась и стала отстегивать от пояса ножны с мечами, не забывая щедро раздавать уже вполне привычные жалобы.       — Такие тяжёлые! Почему мы не можем их где-нибудь оставить? Ведь я девушка, мне не пристало…       — Ты видела эти пятна?       Вирра замолкла, но я, даже не глядя на неё, понял, что она снова напряглась.       Здесь уже был выбор — жалеть магичку или крестьян. Мне показалось, что у хворающих воинов сохи больше оснований для жалости.       — Мальчик. Ты тоже обратила внимание, да?       Слезно всхлипнули доски кровати. Я не видел, но чувствовал, как бросились врассыпную насекомые.       — Ты не вылечишь его.       Где-то за окном залаяла собака. Минуту спустя я услышал хлопок и характерное: «Захлопни пасть!» Вирра молчала.       — Никто не вылечит. Тебе нужно найти и устранить причину, чтобы никто больше не заразился. Большего не сможет сделать ни один маг.       Снова заскрипели доски. Вирра переползла на край кровати и свесилась с неё так, что светлые волосы замели немытый пол, собирая крупные пушистые комки пыли.       — Тома… — я точно знал, что она скажет, и не планировал помогать девчонке. Не дело срывать с нарывающей раны компресс, пусть даже он и жжется. — Помнишь… Птенчика?       Я-то помнил. Беснующийся огонёк под пористой розоватой кожей и лёгкая струйка дыма из клюва.       — Такое забудешь.       — Я не хочу, чтобы и мальчик сгорел.       — Я тоже, зрелище будет не из приятных.       Не будь Вирра такой уставшей, она бы меня ударила.       — Даже представить не могу, что это за болезнь. Как я буду искать её источник?       — Ложись спать, ведьма. Завтра у тебя будет много работы.       Вирра отодвинулась от края узкой кровати. Где-то под полом шуршали крысы. Слева, за стеной, с противным тянущим звуком кто-то протирал посуду. Если верить нечетким запахам, грязной тряпкой — поостерегусь здесь завтракать. Чуть в стороне от предполагаемой кухни знакомый мальчишка, икая, возносил молитву улыбчивым и темнокожим южным богам. Почему южным? Может, бежал с семьей из тех засушливых мест, где снова, как я слышал, кочевники жгли и без того пустые поля? Наверняка лучшей доли искали. И правда, чем здешние края плохи? Воды и еды вдоволь, черноземы пахнут так, что хоть сам в эту почву закапывайся и яблоки роняй по осени. Я хорошо понимал этих людей.       Не ожидали, наверное, что здесь их встретит мор.       Я отвернулся, угрюмо глядя в ковёр. В последнее время часто хотелось отдать безвозвратно слишком острые слух и нюх.       «И пусть леди эти пятна-то с меня снимет, мне на будущий год к кузнецу идти учиться, а с такой рожей он меня не возьмёт. Буду всю жизнь гусей пасти да похлебки разносить», — лепетал голос за стеной, в начале и конце каждого предложения пересыпая речь шипящими, гулкими именами неизвестных, ненужных богов. А под окном трепались старухи, обсуждая предстоящий праздник. Деревня собиралась петь и плясать на костях тех, кто в ночь цветения Кровавицы окажется не в состоянии встать с постели.       Сбоку снова послышалось шуршание. Вирра торопливо свесилась с края кровати.       — Ведь ты учился у мага, — негромко проронила магичка, и мне оставалось только улыбнуться в ответ. Дошло-таки.       — Да, я помню.       Вирра ждала другого. Ей наверняка казалось, что я должен рассыпаться в заверениях своей верности и желании услужить.       Желания, собственно, не было. Но если сказать об этом Вирре, точно слезами затопит ковер.       А спать на мокром не хотелось.       — И ты… поможешь?       Как будто у меня был выбор.       — Прикажешь — помогу, — спокойно отозвался я. Переход до этой забытой Светлыми деревеньки был очень долог. В человеческом теле я шагал рядом с Виррой, в птичьем же летел вперёд, высматривая безопасные пути. Хотелось выспаться, впервые за долгое время не под открытым небом. Но за несколькими бревенчатыми стенами все шептал свою нескладную молитву мальчишка. Не слушать я не мог, и потому надеялся хотя бы заглушить чужой голос своим. — Будет странно, если заметят, что пришла ты в деревню одна, а расхаживаешь со спутником. Поэтому тебе…       — Нет.       Я осекся.       — Что «нет»?       — Не будет странно, Тома, — она сказала это с такой виноватой улыбкой, что я сразу почувствовал себя нехорошо. — Тот человек верную идею подал. Назовём тебя фамильяром, они умеют превращаться в людей.       — Ветра северные, только через мой труп! — немедленно вскинулся я. В душе уже поселилась терпкая ненависть к дураку-барду. Чуялось мне: с этим дурацким званием «фамильяра» еще придется хлебнуть горя. — Завтра заявлюсь в деревушку отдельно от тебя. Сделаем вид, будто только что познакомились.       — Глупо.       — Не глупее, чем думать, будто ты в состоянии призвать фамильяра.       Затрещину я все-таки получил.       Впрочем, силы в руках у девчонки никакой. То, что я всего за десять минут успел вывести ее из себя, даже в какой-то мере льстило гордости. Глядишь, поймет, как не стоит называть приличного оборотня. А если не поймет…       Мне потребовалось лишь десять минут, чтобы пробить бумажную броню вирриного терпения. Завтра же я буду способным говорить человеком весь день. Еще будет время, чтобы заставить магичку вздрагивать при слове «фамильяр».       Поэтому Вирра и предпочитала, чтобы я вечно был нем.