Фамильяр

      Когда я под восторженные взгляды покрытой сыпью ребятни въехал в селение, солнце уже поднялось над горизонтом и согнало с неба румянец. Вирра, сидя у колодца, делала многозначительные пассы над ведром. Изначально это заклинание, видимо, должно было проверить, не зачаровал ли кто-то воду.       Она могла спросить у меня и ответ получила бы тут же, с гарантией и без рисков. Но строить из себя мага, видимо, было гораздо увлекательнее.       Когда Вирр в очередной раз неправильно поставила ударение в замысловатой старотирийской речи, я только поморщился, надеясь, что это не слишком заметно.       Право слово, если даже эпидемия каким-то чудом схлынет, после усилий Вирры вода надолго уйдет из этих мест. Если, конечно, не случится еще что-нибудь похуже.       — Пытаетесь разговорить ведро, милая леди? Мне кажется, оно не горит желанием поддержать беседу, — нарочно громко заметил я и ударил по бокам мерина.       Лошадь, конечно, ни в чем виновата не была. Милое, добродушное животное. Я нашел ее в конюшне у придорожной питейной в двух часах езды от деревни. Не знаю, кто был ее хозяином, но он совсем загонял животинку. До сих пор лошадь, кажется, держалась только на силе воли и вере в светлое «завтра», и потому не падала замертво.       — Оно просто горит, — пискнула порядком вываленная в грязи девчонка, одна из немногих, чье лицо еще не покрылось поцелуями болезни.       — Что? — Вирра немедленно повернулась к ведру. Я тоже глянул туда.       Мне даже знать не хотелось, как именно она подожгла воду.       И почему превращала любое заклятье в пламенные чары — тоже.       — Боги-и, — жалобно протянула магичка и, резво вскочив, перевернула ведро. Тут бы ей успокоиться, но Вирра начала с остервенением бить его ногами. Понятия не имею, в чем было виновато ведро.       Может, она тоже искала отдушину. Не знаю.       Лошадь что-то надсадно хрипела о произволе и беззаконии. То есть поручиться за это я, конечно же, не мог, но в ее тяжелом дыхании уловил именно эту мысль. Вирра вскинула голову, и в ее наивных глазах бесновалось что-то такое, что мне тут же расхотелось шутить. Становиться отдушиной, в которую можно выпустить гнев, тоже не казалось хорошей идеей, поэтому я молча проехал мимо и сдал несчастного мерина на руки все тому же мальчишке-южанину.       — Милорд даст мне монетку? — деловито осведомился мальчуган, явно уверенный в том, что она очень ему пригодится, когда болезнь минует.       При взгляде на его лицо, которое начало покрываться струпьями, у меня сложилось прямо противоположное впечатление.       — Конечно, — а что было ему говорить? «Прости, малый, но мне эта монета скорее поможет, чем мертвецу»? К тому же деньги все равно не мои. Вирры. — Даже две.       Вчера ночью он плакал, взывая к богам, которые остались далеко на юге. Из-под струпьев на веснушчатом лице иногда стекала сукровица пополам с гноем. Когда эта безжизненная корка на язвах трескалась, от нее ощутимо несло мертвечиной. Тощая собачонка прыгала вокруг мальчишки и тыкалась носом в детскую ладонь. Но и она, почуяв запах, отходила. Всего на несколько шагов, и оттуда глядела на больного с почти человеческой жалостью.       Понятия не имею, зачем южанину могли понадобиться деньги.       Но надо было видеть, как мальчишка просиял, когда в его худую руку, задорно звякнув, упали два медяка.       Я поймал себя на мысли о том, куда попадет душа мальчишки, когда болезнь окончательно сгноит его. Мысль оказалась неожиданно неприятной, она заняла место где-то под лопатками, вызывая зуд и непреодолимое желание улететь отсюда куда-нибудь подальше. Это тоже были плохие думы. Круто развернувшись, я пошел обратно к колодцу, где Вирра, тщательно пытаясь придать лицу важное выражение, осматривала уродливые отметины на лице одной из крестьянок.       Обломки ведра безжизненно валялись на дороге.       Где-то далеко, в конце улицы, бегала наперегонки ребятня с охапками цветов. Праздник начнется завтра, но и сейчас на улицах царило суетливое веселье. Деревушка была крохотная, утонувшая в волнах полевых трав. Слухи по ней разносились быстро. Думаю, еще на рассвете здесь же, у колодца, женщины с крепкими рабочими руками обсуждали, какой, мол, сильный маг заявился в деревню. Ни дать ни взять кандидат в архимаги.       Фамильяра призывать умеет, поди ж ты!       Фамильяра, подумать только. Хотелось убить первого же, кто еще хоть раз произнесет это слово.       Вирра, заметив меня, торопливо встала и, едва не забыв посох, ринулась навстречу. Глаза ее горели праведным гневом. Это было самое нелюбимое состояние из всех, в которые умела входить моя магичка. Иногда она заливалась слезами, но тогда мне достаточно было не слушать ее невнятных причитаний. Еще она умела нервничать, тогда ситуацию, какой бы она ни была, приходилось брать в свои руки. В этом ничего плохого не было, даже такая ограниченная свобода приятно щекотала инстинкты. Еще она умилительно боялась, это было поводом взять в руки меч, ощутить в ладонях его восхитительную тяжесть и почуять запах давно стертой с клинка крови.       Но, когда Вирра изволила гневаться со всем пылом фанатика-пустобрехи, который только сумела разжечь в ней магическая Академия, оставалось только отбиваться. Вирре нравилось делать меня виноватым во всех грехах. Я же виноватым быть не любил. Это несоответствие интересов раз за разом провоцировало словесные баталии. Надо сказать, победителем из них я выходил редко. У девчонки на все был беспроигрышный аргумент: «Да что нелюдь вроде тебя может понимать?!»       Как ни отвратительно это звучало, но обычно именно этот довод нравился мне безумно. Хотя бы тем, что после его использования Вирра решительно не желала боле меня слушать, и баталия негласно прекращалась. Иными словами, мои истерзанные уши получали отдых.       Плохо было только то, что от начала спора до его завершения иногда проходили часы.       Что и говорить, ругаться моя магичка умела лучше, чем ворожить. Если так рассудить, то она решительно все делала лучше, чем то, чему училась всю свою сознательную жизнь.       Душа у каждого своя. Значит, и таланты у всех разные.       Вирра уверенно сцапала меня под локоть и поволокла к плетню. Из-за деревянного забора на нас с интересом глядела овца. Других ушей, впрочем, не наблюдалось.       — Где ты взял лошадь?!       Понятно.       Прозвучало это как-то так, что сомнения мигом отпали. Мои уши будут подвергнуты нравоучительной пытке в любом случае. Был во всем мире только один человек, от которого я согласен был выслушивать поучения. Наверняка он меня проклинает и мечтает убить, но даже это досадное обстоятельство не мешало испытывать к нему чувство глубочайшего уважения.       Девчонка, еще и вдвое меня младше, ничем не заслужила той же чести и, определенно, зря видела себя вправе кого-то учить жизни.       — Я разорвал ее хозяину глотку клыками, потом открутил головы его детям, самого младшего выпотрошил, сел на лошадь и поехал сюда, сжигая каждый дом, что попадался мне на пути.       — Тома…       — Ладно, я убил не всех. Младенца продал чернокнижникам. Тебе же нужны были деньги?       — Тома!       — Свистнул из конюшни.       Вирра устало потерла лоб. Эта привычка всегда меня удивляла. Иной раз казалось, что, дабы заставить голову работать, магичке непременно нужно было ее потереть. Может, если бы Вирр проворачивала это перед чтением каждого нового заклятья, они работали бы лучше?..       — Ты хотя бы заплатил?       — Лошади? — осторожно уточнил я.       Право слово, какое-то мгновение казалось, что она ударит меня посохом. Почему-то проклятье работало только в одну сторону. Я никак магичке вредить не мог. Она же при желании могла насадить мою голову на пику или приказать, чтобы я провернул это сам. Казалось, сейчас желание у нее было, и сильное. Я поспешил загладить оплошность.       — Как ты себе это представляешь? Я бы ввалился в питейную, разыскал хозяина этой животины, дал ему монету и сказал: «Милорд, я украду вашу лошадь, выпейте на этот медяк за мое здоровье»?       Выражение лица у Вирры стало жалким. Еще не хватало разреветься посреди деревни, с которой она якобы должна согнать мор!       Овца жевала сухую бурую траву и глядела на магичку понимающе.       — Почему у всех помощники как помощники, а у меня… — жалобно затянула она знакомый мотив.       Начинается.       — Зато мне-то как со спутницей повезло, — огрызнулся я. Если сейчас начать ее успокаивать, придется еще и извиняться. Извиняться я не любил еще больше, чем быть виноватым. — Что тебе сделало ведро? Неужто оно рискнуло посмеяться над твоими колдовскими познаниями?       — Если бы я жгла каждого, кто смеется надо мной, от тебя бы только паленые перья и остались.       — Если бы ты, конечно, сумела правильно прочитать заклятье в нужный момент.       А посохом она по мне все равно не попала. Я перехватил древко в полете и потянул на себя. Вирра, пискнув, выпустила его из рук и глянула с претензией. Овца тоже.       — Отдай!       Будь моя воля, колдовской посох никогда не попал бы ей в руки. Уверен, деревня была бы мне только благодарна. Но приказ прозвучал. Я протянул Вирре ее деревяшку.       — Давай, приказывай, — зло бросил я, как только пальцы магички сжались вокруг посоха. Вирра вздрогнула и подняла на меня огромные глаза. Казалось, она не верила, что кто-то может говорить с ней в таком тоне. Маги почему-то всегда нервно переживали такие глупости. — Прикажи мне отдать посох, замолчать на весь день, ударить себя палкой — воля твоя! Но вместо этих глупостей мы могли бы начать осматривать заболевших. Или деньги тебе вовсе не так нужны, как ты говоришь?       — Я хочу их лечить не ради денег, — казалось, что чем громче говорю я, тем тише становится голос Вирры. Если бы не оборотнический чуткий слух, я вряд ли разобрал бы хоть слово.       Смех ударился об ребра, прозмеился по гортани и вырвался в прохладное утро непроснувшейся степи. Магичка совсем растерялась и даже выставила перед собой посох. Будто я физически в состоянии на нее кинуться.       — А ради чего? Милосердия захотелось? Справедливости? Тогда тебе стоило бы побыстрее отсюда уезжать, крестьяне ничем такой кары не заслужили, — я сделал шаг вперед. Овца безэмоционально зажевала край зеленого платья. Вирра попятилась и оступилась на чуть влажной грязи. Вирр не успела даже осознать, что падает, как я уже поймал ее за локоть. — Ты думаешь, если почитать мне проповедь, болезнь сгинет сама?       Губы у Вирры задрожали. Она резко одернула платье и крепче обхватила руками посох. Будто только он и помогал ей удержаться на двух ногах.       — Да что…       —…нелюдь вроде тебя может понимать, — насмешливо продолжил я. — Помню. Так ты хочешь помочь деревне или нет?       Девчонка, надо отдать ей должное, успокоилась. Право слово, если бы я начал ее утешать, она посчитала бы своим долгом разрыдаться. Это, конечно, дела бы не завершило, и слезы были бы только подготовкой к длительному скандалу. Пока суд да дело, в деревне продолжили бы умирать крестьяне.       Если бы сказал кто-нибудь моему учителю, что я, оборотень, переживаю за судьбу забытой богами деревни — он бы посмеялся. Мне же было не смешно.       Против того, чтобы проводить осмотр на улице, я воспротивился категорически («Если бы делу помогал свежий воздух, они бы не болели вовсе!»; «А если я прикажу тебе помогать мне с осмотром здесь?»; «Будешь дурой. Нужно глянуть на их жилища, увидеть, что селяне едят и где спят»; «Да что нелюдь вроде тебя может понимать?! Ладно. Пошли!»). На то, чтобы убедить магичку осматривать каждую семью в собственном доме, а не согнать больных в одно место, ушло не меньше получаса, и у меня почти получилось воззвать к здравому смыслу Вирры. Но тут из дома, в который мы уже вознамерились войти, вынесли замотанное в полотенца тело. Судя по размерам, то был младенец, но, приглядевшись, уверенность я подрастерял. На землю капал густой гной, иногда отваливались куски кожи. Вполне возможно, что раньше человек был больше. Здесь Вирру пробрал ужас, и она кинулась вон из деревни.       На то, чтобы девчонку поймать и успокоить («Разве я смогу такое вылечить, Тома?!») ушло немногим меньше часа. А уж после сдуру брякнутого: «Конечно, не сможешь, но хоть попытаться надо», я гонялся за дурехой до полудня. То магичка пыталась убежать в поле («Они могли позвать хорошего мага, а их время теряю я! Нужно уходить!»), то уныло плелась обратно к домам, но внутрь не заходила («Тома, там может еще кто-то умереть. Прямо у меня на руках!»; «Согласен, такого не пожелаешь и врагу… Стой!»), то внезапно срывалась в конюшни и неуклюже карабкалась на спину потрепанного жизнью расседланного мерина («Решила сбежать на ворованной лошади?»; «Ненавижу тебя!»).       Словом, когда я наконец-то убедил Вирру пройти в первый дом, откуда не несло смертью и почти не пахло болезнью, магичка вся была опухшая от слез, а я — от нервов. Крестьяне смотрели на нас обоих с подозрением, а один ребенок даже поинтересовался, не подхватили ли мы заразу.       Не подобрать слов, чтобы описать, как я был счастлив, когда Вирра утерла слезы и начала деловито осматривать бодренького старичка, который так и норовил вместо язв показать шрамы, полученные в какой-то там войне («А еще мне штыком в ягодицу угодили! Хотите увидеть?»; «Леди прямо горит желанием»; «Чтоб тебя Темные побрали, птица!.. Давайте в другой раз?»).       Признаться, осмотр моя магичка проводила из рук вон плохо. Зачем-то замеряла, сколько пальцев язвы в длину и в ширину (измерения застопорились, когда Вирре попалась почти идеально-круглая болячка; в ответ на мое злорадное хихиканье магичка попыталась запустить в меня чучелом белки). Приложила старику к проклевывающимся волдырям листья итрикрона, которые жуют от поноса. С внучкой неунывающего пожилого воина нашла общий язык и долго восторгалась, рассматривая купленное на днях чучело белки (правда, после того, как оно перестало быть снарядом для метания, зверь выглядел немного потрепанным). В другом доме дала заболевшему ребенку кусок сахара и в оловянную миску собрала гной, который стекал из ранок явно умирающего крестьянина. Потом миску еще и забыла где-то, в пятом или шестом жилище, не помню.       Я пытался работать отдельно от магички. Стоял в углу и расспрашивал больных и их родственников об ощущениях, продолжительности болезни и дне заражения. Признаться, я был бы спокойнее, если бы магичка и вовсе осталась в снятой комнате. Но на нее крестьяне смотрели с надеждой и лаской, а вот меня явно сторонились и на вопросы отвечали неохотно. А сам я нервничал и злился каждый раз, как оборачивался проверить, чем занята Вирра. Не выдержал уже под вечер, когда она попыталась (ногтями!) отодрать засохшую корку от ранки очередного больного, дабы «поизучать дома».       — Выздоравливайте, — сухо бросил я румяной жене кузнеца, у которой волдыри вскочили прямо поверх мозолей на натруженных руках и крепкой шее под меховым воротником.       Вирра не успела открыть рот, как оказалась на ногах и пошла к выходу. Уже у самой двери магичка попыталась было возмущаться. Едва уловив хорошо знакомое «Да что ты, нелюдь…», я зашипел на девушку и, легко вскинув ее на плечо, выволок вон из дома.       На улице царило оживление. Ребятня палками гоняла кошку, которая, судя по тоскливому взгляду, была единокровной сестрой моей несчастной лошади. Крепкие мужчины, громогласно ругая болезнь, устанавливали коробки лавок для торгового ряда. Уже знакомый нам с Виррой чучельник, задорно смеясь, раздаривал детям бракованные фигурки. Когда мы проходили мимо, девчонка с бездонными синими глазами радостно кружилась, прижимая к себе одноухого плешивого зайца. Воздух пах подкрадывающимся праздником. Вот только в шлейф его аромата неприятно вплетался кислый душок болезни и гнили.       Чучельник вскинул на нас глаза и широко улыбнулся. С каким удовольствием я бы съездил ему мечом по зубам!       — Вас похищают, дочка? — весело поинтересовался он.       — Да, — как от него побыстрее отвязаться?       — Нет, — это уже высказалась пришедшая в себя Вирра. — Меня опускают на землю.       Ужасно хотелось сделать гадость. Но девчонка, видимо, уже достаточно хорошо меня знала.       — Аккуратно опускают!       Я тяжело вздохнул и поставил Вирру рядом с собой. Она деловито одернула платье, пригладила волосы, стряхнула невидимые пылинки с посоха и внезапно защебетала о сложности жизни мага. Чучельник улыбался все так же широко. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: колдунья ему глянулась, и сильно. Неудивительно, сам же говорил, что жена болеет. Умрет — а тут сразу новая, молодая да сильный маг к тому же. Если бы, как в старых сказках, внезапная любовь скинула болезнь, я сам бы отдал девчонку стареющему чучельнику с руками и ногами. Милуйтесь на здоровье. Но дела любовные на хворь никак не влияли, поэтому внезапная задержка вызывала у меня только раздражение.       Девчонка с зайцем в обнимку подошла ко мне и потянула за край рубахи.       — А это правда, что ты фамильяр? — доверительно прошептала она. Чучельник тоже вскинул голову и улыбнулся щербатым ртом.       — Нет, — мрачно буркнул я и, вновь подцепив Вирру за запястье, потащил ее на постоялый двор. От обиды магички в груди что-то неприятно копошилось, агрессивно и резко, будто пытаясь растолкать мою совесть. — Как ты вообще окончила свою Академию?       Казалось, насупиться еще сильнее невозможно. Вирра справилась. Невольно подумалось, что еще чуть-чуть, и она вся растечется складками обиды и раздражения. Этих эмоций мне и самому с головой хватало, а тут еще и магичка уверенно их подпитывала.       — Что тебе опять не нравится?       — Например, то, что, пока на нас проклятье, твоя смерть станет и моей тоже, — огрызнулся я и, игнорируя удивленные взгляды посетителей трактира, потащил магичку в комнату.       — Я умирать пока не планировала. Если, конечно, ты совсем меня не добьешь.       — Я добью?! — и добил бы, милосердие мне не настолько чуждо. Проклятье не пускает. — Ты и сама прекрасно справляешься.       В глазах девчонки читался немой вопрос. Должно быть, Вирра сегодня слишком устала, чтобы язвить. И потому только смотрела на меня, молча, отчего остро хотелось поежиться. Вот уж две вещи любой маг с пеленок умел хорошо: внушительно трепать языком и грозно глядеть. Когда-то я смеялся над этим своеобразным набором навыков и во всеуслышание говорил, что жизнь спасти эти глупости не смогут.       Как оказалось впоследствии, очень даже могут. С тех пор, как я это понял, спешно стал учиться отвечать взглядом не менее красноречивым. То есть я думал, что красноречивым, потому что даже Вирра, безусловно талантливо «игравшая в гляделки», при взгляде на меня зачастую теряла всякое желание ссориться.       Я устало сел на подоконник и отстегнул от пояса ножны с мечом.       — Сейчас ты пойдешь и вымоешься до скрипа. Можешь хоть кожу с себя снять, коль будет угодно. Потом потребуешь ужин и настойку кристолиста… — даже издали я прекрасно видел, как в растрепанной магичьей голове зрел и наливался соком вопрос. Он непременно потянул бы за собой второй, третий, десятый, взаимные упреки, оскорбления, долгую ссору и «да что нелюдь вроде тебя может понимать». Я посчитал свое спокойствие слишком ценным, чтобы подвергать его такой пытке, и потому быстро перебил магичку. — Потому что ты голыми руками заболевших трогала. Если бы эта дрянь не была заразна, разве слегла бы половина деревни в считанные дни? А ведь вода здесь ни при чем и припасы тоже, хворью не пахнет. А ты ей насквозь провоняла. Еще мне не хватало тебя лечить невесть от чего.       Вирра мягко улыбнулась.       — Ты же не маг. Разве у тебя бы получилось кого-то вылечить?       И кто ей сказал, что на магии весь мир держится?       — Ты вот маг, — ядовито отозвался я. — И что, у тебя получается?       Повисла тишина, долгая и тягучая. Деревня плыла по морю степных трав — или увязала в шелестящем болоте, я так и не понял. Грустно вздыхал ветер, перебирая пальцами длинные локоны самосева. На улице сетовал на жизнь привязанный в стойле мерин. Ему подпевал порядком избитый за день кот — так и знал, что они найдут общий язык. Я и сам с радостью присоединился бы к ним и долго жаловался на род магический. Возможно, Вирра тоже вскоре бы снизошла до нашей честной компании, чтобы пожаловаться на меня. Впрочем, не думаю, что для такой благой цели моей ведьме нужны слушатели.       Вирр тяжело и медленно хлопала глазами, будто ей больших трудов стоило поднять и опустить ресницы. Рука ее, уже потянувшаяся к тесемке тяжелого замаранного плаща, замерла и теперь нервно комкала ткань-страдалицу.       Не люблю долго убеждать собеседников. Право слово, мне нужно было встретиться с этой магичкой, только чтобы понять, как много я на самом деле не люблю.       Пауза затягивалась. Еще немного, и Вирра точно придет в себя, решит, что какой-то оборотень не имеет права ею командовать, и снова, как горох, посыплется все то, что мне так не по душе: обвинения во всех грехах, праведный гнев, слезы и долгие убеждения. Грозные речи как будто возвышали Вирру в собственных глазах. Но я-то знал, что моя спутница лишь маленькая, напуганная колдунья-неумеха, которую с явным облегчением выпустили из Академии, дали в руки посох и наградили увесистым метафизическим пинком под тощий зад. Иди, мол, куда хочешь. Повышая голос, она словно бы показывала себе, что я совсем не страшный и бояться меня не нужно.       А вот опровергать эту глупость я очень даже любил.       — Быстро встала и пошла в лохань, пока голову не оторвал! — рявкнул я так, что меня услышали, наверное, даже далекие южные боги. Вирра, сдавленно пискнув, улетела вниз по лестнице.       Осмотр, по моему скромному мнению, прошел из рук вон плохо. Хуже будет, только если Вирра действительно заразится этой странной дрянью.       Я понятия не имел, что за болезнь раскинула свою паутину в многострадальной деревушке. Вирр и подавно. Смутно догадывался, что, выбрав для себя стезю боевого мага, девчонка в жизни не посещала занятия по врачеванию. Впрочем, я мог и ошибаться, ведь все прочие заклятья давались Вирре ничуть не лучше. Разница была только в том, что в боевой магии она разбиралась хотя бы смутно, а в лекарском деле ей в лучшем случае было отдаленно знакомо только заклятье от насморка. Хотя мне ли смеяться над ней? Болезнь, в которой тонула деревня, не походила ни на одну, что я знал. У меня на родине говорили, что хвори придумали Светлые боги, чтобы побыстрее забирать с земли грешников, а тех, в ком есть добро, проверять на мужество. Не верилось, что такую болезнь могли придумать те справедливые ясноглазые боги, кому изредка молился и я.       Лунный свет одевал деревню в холодный саван.       Тревожная вязь голосов на улице проводила панихиду.       За стеной мальчишка-южанин надтреснутым голосом молился единственным богам, которых знал. Даже на расстоянии чувствовалось, что трупный запах от него многократно усилился.       Приглушенно ругаясь, я растянулся на ковре, не особенно веря в то, что смогу уснуть.