Оставаться человеком

Стив вернулся за полночь, от него пахло сигаретами и немного — алкоголем. Он быстро разделся, забрался к Броку под тонкое одеяло, обнял со спины и счастливо выдохнул в шею. Брок развернулся к нему лицом и поцеловал. — Как прошло? — спросил он, просто чтобы не молчать. — Ожидаемо, — ответил Стив. — Я скучал. — Есть или… — «Или», — усмехнулся Стив. — Потом есть, а потом снова «или», раза три-четыре. Он говорил легко, но Брок чувствовал напряжение, какое-то невысказанное сожаление, нависшее над ними. — Когда? — только и спросил он. Стив вздохнул, касаясь губами плеча, и ответил: — Завтра с утра. Часов в десять. Ты можешь остаться, сколько захочешь. — Нет, — Брок представил, как ходит из угла в угол в этой шикарной клетке, где все напоминает о Стиве, и поморщился. — Я уйду или с тобой, или сразу после. — Хорошо, — Стив помолчал, а потом прижался, горячий и возбужденный. — Хочу тебя. От его слов у Брока по спине прокатилась горячая волна. Он был готов дать Стиву все, чего тот хотел. Утро наступило слишком быстро. Брок всем существом чувствовал, как мало осталось времени, и каждый прожитый час будто прибавлял горечи. Стив брал его так жадно, так отчаянно, будто понимал, что Брок чувствует. И отдавался так же. — Я приготовлю завтрак, — на ухо ему сказал Стив, когда солнце вызолотило соседний небоскреб, отразившись в его зеркальной поверхности. — Чего ты хочешь? «Тебя», — хотел ответить Брок, но понимал, как глупо, как по-детски это прозвучало бы. Да и не мог Стив ничем ему помочь, даже если бы очень захотел. — Сэндвичей с курицей будет достаточно, — ответил Брок, и Стив понял это как «Побудь со мной еще немного». Правильно, в общем, понял. Обнял, прижал к себе. — Не жалеешь? — спросил, наконец, будто о таком всерьез можно сожалеть. — Нет. А ты? Не жалеешь о том, что потратил на меня свое «последнее желание приговоренного»? — Брок хотел пошутить, но Стив отчего-то не засмеялся, поцеловал его в висок и вздохнул. — Нет, Брок. И я хочу, чтобы ты тоже не жалел об этом. Ни сейчас, ни позже. Я виноват перед тобой. — В чем? — Брок отодвинулся от него, чтобы взглянуть в глаза. — Не неси чушь, Стив. — Я бы очень хотел остаться. Видеть, как ты из лобастого волчонка на длинных лапах превратишься в матерого волка, как окрепнешь, войдешь в самую силу. Хотел бы уберечь тебя от всего. Даже от тебя самого. — Ты, главное, себя попытайся сберечь, — фыркнул Брок. — О себе я и сам позабочусь. Будет тебе и волк, и все остальное. Только… — Он хотел сказать «возвращайся», но не стал. — Шею себе не сверни. — Я постараюсь, — Стив улыбнулся, потрепал его по волосам и поднялся. — Не думаю, что сэндвичи с курицей — это хорошая идея, — сменил он тему. — Как насчет оладий? Брок любил оладьи. — Только если ты позволишь любоваться своей шикарной задницей, — ответил он, потому что были вещи, которые он ценил выше вкусного завтрака. Стив фыркнул и достал откуда-то передник, завязав его пышным бантом прямо над задницей. — Так пойдет? — спросил он. — Покрутись, — попросил Брок, надеясь, что голос не звучит слишком хрипло. — Да, вполне. Будет, на что подрочить, если я заскучаю, пока ты стоишь у плиты. Стив, уже достававший сковороду, вдруг развернулся и одним большим полупрыжком-полуброском оказался в постели. Фартук спереди уже заметно топорщился. — Разве я дам скучать моему сладкому? — хрипло спросил Стив и лег на живот. Бант на его пояснице призывно качнулся. Кто такой Брок, чтобы не принять такое заманчивое предложение? *** Через четыре часа Брок выбросил оставшиеся еще теплые оладьи в помойное ведро, собрал упаковки из-под джема, кое-какой мусор (в том числе и несколько завалившихся под кровать оберток от презервативов) и, оглядев пентхауз, в котором за последние двое суток столько всего произошло, нащупал в кармане нож, заставляя себя успокоиться. Ничего нельзя вернуть. Он вызвал лифт, отдал внизу магнитный ключ равнодушно-вышколенному консьержу и вышел в большой город, который пока не стал его. Как и Стив. *** Время до тестов прошло, как в тумане. Кажется, Брок куда-то ходил, наверное, что-то ел. Тесты сдал легко, эссе со скрипом, но прошло. На автомате заселился в общежитие, бегло осмотрел кампус, отчитался отцу об успехах. Так же безразлично начал учебу. Лучший на курсе по физической подготовке. Сносно успевающий во всем остальном. Люди, события будто текли мимо него мутной водой. Джек, сосед по комнате — хороший молчаливый парень. Первая увольнительная, которую он всю просидел в том самом сквере напротив «Монстра», сам не зная, зачем. Рождество и первые экзамены, елки в витринах и на улицах, одиночество такое острое, что хотелось взять тот самый нож и вскрыть себе вены. Первая весна в Нью-Йорке, горячая, наполненная смутными снами, счастливыми, легкими, от которых не хотелось просыпаться. Широкоплечий светловолосый парень, которого Брок схватил за руку на улице, даже не успев подумать о последствиях, его растерянные серые глаза и некрасивое лицо, сбивчивые извинения. Молли, подружка Джека, и ее сестра — жгучая брюнетка, миниатюрная и нежная, из свидания ничего не вышло, да и не могло. Лето, Кони-Айленд, то же самое море, тот же песок и соленые брызги на губах. Подъездная дорожка к тому самому небоскребу — непонятно, для чего, зачем. Мысли — неотвязные, тяжелые. Может, он и был телом на две ночи? Слишком привязчивым, чтобы просто быть посланным. Может, Стив так его пожалел? И на самом деле сидит сейчас где-нибудь в шезлонге между длинноногими красотками, пьет коктейль и думать забыл обо всем, что было. И важно это только для Брока. Двадцатилетие в том небольшом ресторанчике, где были они со Стивом, народу немного: Джек со своей девчонкой, несколько парней с курса. Угловой столик, знакомый запах, только чизкейк горчил, или это так показалось? Двадцать первый день рождения и первый визит в «Монстр». До первой длительной командировки в Ирак не больше месяца, и он впервые ушел из клуба не один. Мальчик тонкий, правильно непохожий на Ст… ни на кого не похожий, длинноволосый, кукольно-красивый и едва ли старше самого Брока. И с ним все неправильно, чудовищно неправильно, но это по-своему хорошо. Наутро глухая боль в груди стала не меньше, но мягче. Брок курил на крыльце небольшой гостиницы, глядя в предрассветное небо, и думал о том, как коротка жизнь. Первый выстрел не по мишени. Джек, истекающий кровью, и надо его дотащить, дотащить во что бы ни стало, потому что Молли ждет — они собирались пожениться. Стрекот вертушек в выжженном до белизны небе, грохот далеких взрывов и песок, песок, забивающийся везде. Брок вот уже два безумных месяца не может думать ни о чем, кроме этой жары и крови, сворачивающейся на горячем песке. Он, кажется, провонял насквозь всем этим: разогретой оружейной смазкой, потом, пылью, железом и смертью, имеющей запах жареного мяса. Боли нет. Переживания, которыми он терзался так долго, что почти забыл, как было до них, до Ст… до него, вдруг выцвели, их вытеснили более яркие: желание жить, утолить жажду, снять, наконец, остопиздевшие берцы и просто вытянуться во весь рост на тонком спальном мешке. Звезды в чертовой дыре были невероятно крупными. И Брок казался себе мелким и смешным, совсем незначительным на фоне громадного мира, границ которого он даже не мог представить. И от этого чувствовал себя еще более земным, живым и теплым. Хотелось зарыться руками в короткие волосы, прижаться губами к губам, сплестись с другим… с ним насмерть, и жить, жить, господи, жить, а не просто тянуть лямку в этом аду. Нью-Йорк, перераспределение на богом забытую базу, и снова Ирак, пустыня и мясо. Только вот мыслей и желаний все меньше. ‎Его вообще нет. Он растворился в бесконечных песках, утек в них, как разлитая из-за дрожащих от усталости рук вода, оставив лишь сожаление о том, что ничего никогда не будет. Только песок, только жажда и желание сдохнуть, сменяющееся не менее неодолимой тягой жить. Тягой, вечной, как сама жизнь. *** Как и всегда в Нью-Йорке, Брока мучили сны. Спасения от них не было никакого, кроме секса, но он слишком вымотался, чтобы искать утешение в безликости стандартного гостиничного номера. В стандартности ситуации и обезличенности очередного тела, отданного без тепла. И он снова видел их: золотистые, легкие, как юность, сны, где закатное солнце освещает соседний небоскреб и пахнет вином, летом, в груди тесно от ощущения, что вся жизнь впереди. На самом же деле жизнь прожита наполовину, полная одинаковых дней, забот о том, чтобы выжить и хоть как-то сохранить то, о чем Брок не любит думать. «Оставайся человеком». На черном лезвии прибавилось царапин, как на самом Броке — шрамов, но надпись горит, вплавленная в самую суть. Талисман, пронесенный через все. Предмет осторожных насмешек сослуживцев. Нож, который так и не стал просто вещью. Брок не любит Нью-Йорк, но иногда ему по служебным делам приходится застревать здесь на долгие месяцы, и тогда он малодушно радуется, если на улице идет снег. Или желтые листья засыпают асфальт. Или дуют пронзительные ветра. Только бы не томительная жара, за которой прицепом, сразу: золотистые волоски на руках, мягкость розовых губ и жар, тугой жар желанного тела. И стремительный поток воспоминаний, казалось бы, давно истершихся, затасканных. Заглушенных войной и кровью, залапанных десятками чужих рук. В такие дни Броку жаль, что нет могилы, на которую он мог бы прийти. Сесть в тени раскидистого клена, прямо на траву, несколько минут послушать тишину. Сморгнуть муть, скопившуюся под веками. Может, даже сказать… Нет, говорить он бы не стал. Он бы пришел, как раз чтобы напомнить себе — ничего уже не будет. И от этой точки, твердо стоящей на месте привычного многоточия, ему стало бы легче. Но могилы нет, а жизнь все тянется и тянется, как прогоркшая патока, год, два, пять, десять. Меняются города, окружение и даже должностные обязанности. И остаются только Джек, Нью-Йорк и нож. Дурацкий кусок металла, рассекший его жизнь на «до» и «после». Когда Брока начали прощупывать, собираясь сделать «предложение, от которого невозможно отказаться», он понял, что стоит на распутье. Только вместо сказочных вариантов, у него только два: смерть за мифическую Гидру, о которой трепались по-тихому, но перед этим более сытная жизнь, или просто смерть, когда чертово многоголовое чудовище будет порабощать мир. Он заперся в небольшой служебной квартире, налил виски и достал нож. Выпустил лезвие и привычно упер его в подушечку указательного пальца, пытаясь удержать в вертикальном положении как можно дольше. Гравировка сверкнула в неярком свете угасающего дня, но Брок и без напоминаний знал, что всех денег не заработаешь. Это как с бабами — всех их трахнуть нельзя, но нужно к этому стремиться. Он не хотел стремиться. Ни к бабам, ни к сытой смерти. Ему и тут неплохо. *** Брок почувствовал, будто его ноги приросли к начищенному до блеска полу. Он даже не огрызнулся, когда за спиной выматерился наскочивший на него Джек, потому что — насколько высоки шансы спустя пятнадцать лет встретить человека, которого похоронил и неоднократно оплакал? — Чего ты, командир? — пробасил Джек, и Брок уже открыл рот, чтобы ответить, но вдруг понял, что не сможет выдавить из себя ни звука. — Увидел чего? — Кто? — наконец, хрипло выдохнул Брок. — Вот там, в серой футболке? — Откуда я…— начал Джек, но тоже замолчал на мгновение, видимо, присматриваясь. — Дык это ж Кэп. Капитан Америка, в новостях было, ты чего ж, не смотришь, что ли? Брок не смотрел. Месяц выдался тяжелым, и все, на что его хватало между сыпавшимися, как из мешка, миссиями, тренировками, брифингами и совещаниями, это слушать вечерние новости, одновременно пытаясь соорудить что-нибудь пожрать. Слушать, не смотреть. Он знал, что самолет Капитана был найден. Знал, что того зовут Стив Роджерс и что эскулапам удалось вытащить парня с того света, что тот пролежал в коме два дня, а потом очнулся и устроил переполох. Он даже слышал, что Фьюри сосватал его в свой новый суперпроект, к которому должны были привлечь и Страйк. А вот к чему Брок оказался совершенно не готов, так это к тому, насколько сильно Стивен Грант Роджерс, легенда и символ нации, будет походить на него. На первого любовника Брока Рамлоу. На единственного, кого он так и не смог забыть наутро. Потому что не хотел забывать. Роллинз подтолкнул сзади с ненавязчивостью носорога, и Брок отмер, встряхнулся, как пес от воды, и отправился, куда собирался: в зал. В конце концов, он уже обознавался, и не раз, а сейчас и вовсе видел того, кого все фамильярно звали Кэпом, со спины и издалека. Мало ли на свете похожих друг на друга Стивов? Мысль о том, что его просто бросили, солгав о смертельно опасном задании, он сто раз передумал много лет назад. Внутри теперь было пусто и тихо, не разливалось серной кислотой сожаление о том, что все так вышло, не тянулись руки на самом краю счастливого сна к теплому сильному телу рядом, и Брок уже давно не просыпался от фантомного запаха жарящегося бекона. Все давно отболело, отпало, как засохшая грязь с бродячего пса. А Кэп? Что Кэп? Красивый, должно быть, мужик. Спина и все, что ниже, во всяком случае, у него что надо.