Оставаться человеком

— Э, — глубокомысленно выдал Роджерс и посмотрел на Брока, будто тот мог ему подсказать, как реагировать. Брок усмехнулся и, спрятав телефон в карман, сгрузил на тарелку первую порцию яичницы. — Баки, ты, конечно, неправильно себя повел, но… Но обзывать себя, все же, не нужно. И наказывать тебя никто не собирается. Солдат серьезно кивнул и отошел к плите, будто выполнив какой-то обязательный ритуал. Снова оттеснил Брока, завладев сковородой, и через пять минут они уже завтракали. Солдат косился на мороженое в высокой креманке, огромную порцию, перемешанную с фруктами, джемом и присыпанную шоколадной стружкой, и, не глядя, ел свою порцию яичницы. — Бери, — Брок подлил ему кофе в огромную кружку (других у Роджерса не водилось) и пододвинул блюдо с хлебом. — Можно. И хлеб, и кофе, и мороженое. В любом порядке. И не есть, если не хочешь, тоже можно. И сказать, что хочешь чего-то другого. Солдат тут же отодвинул тарелку с остатками яичницы и подтянул к себе мороженое. С непривычным на его обычно бесстрастном лице восхищением оглядел его со всех сторон и взял большую столовую ложку. Осторожно подцепил фрукты и кусок чуть размягчившегося лакомства и отправил в рот. Закрыл глаза, даже не дыша, а потом набросился на него, будто его неделю держали на воде. Брок взглянул на Роджерса. На лице у того было умиление пополам со страданием, будто он только сейчас, выбравшись из колеса, в котором сутками бегал в Нью-Йорке, наконец позволил себе осознать в полной мере, насколько все плохо с Барнсом. Открыть глаза и просто увидеть. — Не спеши, Баки, — тихо попросил он. — У нас есть еще. У нас есть… много. Сколько хочешь. Солдат замер, а потом облизал ложку и нехотя отложил ее, уставившись чуть выше его плеча. Брок вздохнул. — Ешь, — снова разрешил он. — С какой хочешь скоростью. Роджерс просто наседка. Он беспокоится, что ты простудишься. — Модификация… — безжизненно начал Солдат, и Стив вдруг взял его живую руку в свои лапищи, будто грея, и перебил: — Я знаю, что ты не можешь простудиться, Баки. Просто… — он чуть задумался, подбирая слова, но упрямо продолжил: — Просто... помни, что я тебе вчера сказал. Ты можешь брать любые вещи и еду, ходить, куда хочешь, спать, где нравится. Ты вспомнишь, Баки. Но даже если нет, это не важно. Всему можно научиться заново. — Я не он, — вдруг произнес Солдат. — Тот, кто был в архивах рядом с Капитаном. С тобой. Они его переделали, и получился я. Я ощущаю вину, куратор Стив. Не могу понять причину, но постоянно чувствую, что налажал. И был мудаком. — Кое-кому, — Стив погладил его по ладони и перевел взгляд на Брока, — надо, похоже, следить за языком. Но я понял тебя, Баки. И уверяю — ты ни в чем не виноват. Это я… Капитан виноват перед тобой. За то, что не пришел тогда, не отвоевал тебя. Поверил, что ты мертв. Солдат аккуратно высвободил руку и сжал ее в кулак. — У Капитана наверняка были дела поважнее, чем разыскивать вышедшее из строя оружие, не сумевшее его защитить. Он отвечал за целый мир. Что ему… такой как я. Как он. Баки. Роджерс тяжело, медленно поднялся и обошел стол. Встал за спиной у неестественно спокойного, какого-то даже неживого Солдата и обнял его, уткнувшись лицом в волосы. Броку на мгновение показалось, что он заплачет, но этого не произошло. Стив не плакал никогда, только складки у губ становились жестче, а брови приобретали страдальческий излом. И голос становился низким и хриплым, как сейчас, когда он произнес: — Капитан никогда бы не оставил тебя, если бы знал, что ты жив. И никакой мир не перевесил бы его желания защитить тебя. — Откуда вы можете это знать, куратор Стив? — Я был им. Капитаном. Как ты был Баки. И в какой-то мере им остался. Как и ты. Мы оба изменились, но я помню, что чувствовал тогда. Боль. Непрекращающуюся, ни на секунду не утихающую боль потери, Баки. Я прожил без тебя ровно две недели. — Вы живы сейчас, куратор. — Так уж вышло, — Стив коснулся губами его волос и отпустил, погладив напоследок по плечу. — И я рад, что ты тоже жив. — Я функционален, — Солдат посмотрел на оплывающее в креманке мороженое и дернул уголками рта — неровно, нервно, будто не помнил, что эти движения должны означать. — Но наблюдения за людьми показали, что жить — это что-то другое. — Ты научишься. Я вот смог, — Стив снова посмотрел на Брока, и складки у его губ стали чуть мягче. — И ты сможешь. Жить приятнее, чем кажется на первый взгляд. Ешь мороженое, Баки. Солдат молча взял ложку и не спеша прикончил импровизированный десерт, смакуя каждый кусок. Роджерс вернулся на свое место и сжал под столом колено Брока почти до синяков. Ковыряясь в своей порции мороженого, Брок думал о том, что, похоже, на самом деле Роджерса не знает никто. Даже он сам. *** Оставив Солдата на хозяйстве с пришедшим из джунглей Мудаком, они отправились куда-то вдоль береговой линии, изредка забирая в сторону суши, чтобы перелезть через невысокие тут надземные части рифов и нагромождения крупных камней. Наконец они оказались в небольшой бухте, выстеленной ослепительно белым песком. Та была совсем крошечной, почти полностью закрытой. — Здесь самая теплая вода, — сказал Стив, бросая на песок плетеный из соломы коврик, сумку с бутербродами и солнцезащитным кремом. — Самое то для этого времени года. И морских ежей почти нет. Не снимай обувь на мелководье, можешь сильно повредить ступни. Обуты они были в легкие сандалии, а потому Брок, скинув шорты, с разбегу нырнул в теплые волны, проплыл с три десятка футов под водой, вынырнув, стянул сандалии и швырнул их на берег. Он не успел еще как следует наныряться, как Роджерс оказался рядом, тихо поднявшись из глубины. Даже дыхание у него, гребаного хомо абсолютус, не сбилось. Не став долго ходить (плавать?) вокруг да около, он просто притянул Брока к себе, прильнул голым телом и поцеловал, удерживая над водой движениями ног. — Поплыли на риф. Там настоящий каменный гребень и воды до колен. Брок догнал его в несколько мощных гребков и уже через десять минут стоял рядом на довольно широкой подводной гряде. Роджерс сел в воду, не беспокоясь, похоже, за сохранность своей шикарной задницы, Брок с опаской последовал его примеру и тут же оказался в крепких объятиях. — Я так рад, что ты со мной, — выдохнул Стив ему в шею после минутной паузы. — Сидел тут один, рыбачил. И вспоминал, как мы с ребятами застряли в джунглях. Жара, грязища, а мне так хотелось тебя поцеловать. Прямо по маскировочной раскраске. — По твоей каменной роже хуй что скажешь, — хмыкнул Брок. — Я тебя люблю, Брок. Какая рожа бы у меня ни была временами, это не меняется уже много лет. — Двадцать два? — Почти двадцать три, — Стив провел по его волосам ладонью и улыбнулся. Он сейчас был таким близким, понятным, что Броку очень не хотелось начинать запланированный разговор. — Кстати о любви, Роджерс. Что мы с Барнсом будем делать? Ты же не мог не заметить, куда он клонит, верно? — Ну, устоять перед тобой практически невозможно, а Баки никогда не отличался ни терпеливостью, ни любовью к воздержанию. Аскеза — это совершенно не его. — Думаю, последнее время ему было не до гедонизма. Роджерс, что ты будешь делать, когда он окажется с нами в одной постели? Он же не Мудак, чтобы тарахтеть у тебя на груди и требовать почесываний за ухом. Он… — А ты? — спросил Стив, внимательно глядя ему в глаза. — Что будешь делать ты? Думаю, ты уже понял, что тарахтеть он предпочтет не на моей груди. — Ты так просто меня ему отдашь? — удивился Брок. — Да ты вроде не вещь, — Роджерс поцеловал его в губы — медленно, сладко, будто они не о потенциальной измене говорили сейчас, а планировали свое «долго и счастливо» на ближайший десяток лет. — Стив, — Брок знал, что тем, как он произнес его имя, уже сказал все, что нужно. И Роджерс понял. — Я не могу… — он задумался, подбирая слова, и даже чуть нахмурился, соображая. — Просить тебя уделять Баки время. Ты не обязан возиться с ним. Ты и так сильно меня с ним разгрузил, за что я очень благодарен. Профессор Роуз предупреждала, что возможен регресс, что состояние Баки нестабильно… но я все равно оказался не готов ни к этому «вы», ни к твоей манере извиняться. — Я не об этом. Роджерс, что будет, если он захочет со мной трахаться? Роджерс улыбнулся как-то странно, будто прислушиваясь к себе, а потом ответил: — Не знаю, Брок. Наверное, оставлю это на твое усмотрение. Я не могу принудить тебя оказывать такого рода помощь Баки. — Оказывать помощь, — повторил за ним Брок. — Да ты чуть медсестру, которая мне сиськи показывала, когда я в госпитале валялся, от конституции не отлучил. А теперь «принудить»? — Ну, если ты сам захочешь, то я тем более не смогу тебе запретить. — Запретить мне вообще проблематично, тут ты прав. Но твоего неодобрения мне обычно достаточно. Стив взлохматил его волосы, продолжая улыбаться, как-то мирно, очень спокойно, и Брок вдруг понял, что никогда не видел его таким. И следом — что они никогда не были по-настоящему вместе. Так, чтобы ездить отдыхать, а не только работать. Чтобы быть вместе не только ночью и в редкие выходные. Чтобы говорить не на бегу между сыплющимся со всех сторон пиздецом, а вот так, когда впереди длинный ленивый день, наполненный лишь повседневными заботами. — Знаешь, я все пытаюсь понять, что думаю по этому поводу, и не могу. Кроме мысли о том, готов ли к этому Баки, адекватно ли воспринимает происходящее, в голову больше не лезет ничего. Выходит, я не могу ревновать тебя к нему. И его к тебе тоже. Все эти годы думал — вернусь и убью любого, кто дотронется до тебя. Ворочался ночами, представляя, как ты сейчас с кем-нибудь в постели. Что кто-то целует тебя, касается, ловит губами стоны. С ума сходил от мысли, что кому-то можно смотреть, как ты спишь, подмяв под себя подушку, а мне нет. А с Баки эта чуткая обычно система безопасности отчего-то не срабатывает. Я вижу, как он смотрит на тебя, как тянется за рукой, и… мне так больно от этого. Но не потому, что ты можешь приласкать его. А потому, что можешь отказаться. И вместе с тем я по-прежнему считаю тебя своим. Может, дело в том, что я никогда не отделял Баки от себя, но, при всей ненормальности этого чувства, не думал всерьез о том, чтобы заняться с ним любовью. Он был слишком… мягким. Податливым, улыбчивым, нежным. Очень обаятельным, обходительным, как… как воспитанный мальчик из хорошей семьи. Рядом с ним хотелось видеть чистенькую, преданную девочку. Мне же всегда нравились жесткие, решительные, чтобы, знаешь, земля под ногами горела, и я горел, как не мог никогда сам по себе. А Баки… если ему и нравились мужчины, то от меня он это скрыл. — У меня такое чувство, что ему нравился именно ты, — хмыкнул Брок. — Уж до апгрейда или после — не поручусь, но он был в тебя влюблен, Роджерс. Да и ты… я уже говорил, что дружба — это у меня с Роллинзом. А то, что у вас двоих, — это какое-то извращение. Плюс ритуал. Можешь не верить, но такая фигня даром не проходит. Не все в этом мире можно объяснить физикой, химией и прочей научной поебенью. — Я знаю, — Стив потер запястье с едва различимым шрамом и снова взглянул ему в глаза. — После того, что видел в жизни, я в этом даже не сомневаюсь. — Итого в сухом остатке у нас беспамятный влюбленный в тебя Барнс… — начал Брок. — Который так на тебя смотрит, что даже у меня встает, — закончил за него Стив. — По результатам экспертиз он вполне дееспособный. Вы оба взрослые, разберетесь. — Видишь ли, — Брок обхватил ладонью его член, давно стоящий по стойке «смирно», — что-то мне подсказывает, что от присутствия Барнса под тобой не только земля скоро гореть будет, а и скалы расплавятся. Горячее мужика поискать еще. — Я уже нашел, — сообщил ему Роджерс, поднимаясь. — Поплыли, у меня в сумке есть крем для загара. — Я смуглокожий, ты физически сгореть не можешь, — Брок с удовольствием поднялся и потянулся. Солнце начало припекать, и от этого почему-то было хорошо. Жара всегда ассоциировалась у Брока с еблей, и с годами это не поменялось. — Утешь меня, скажи, что крем тебе для другого. — «Для другого» у меня тоже есть, — ухмыльнулся Роджерс и нырнул, уходя сразу на большую глубину. Брок тоже не стал отказывать себе в удовольствии и, проплыв под водой, сколько хватило дыхания, лениво погреб к берегу. Роджерс уже расстелил соломенный коврик в тени какой-то пальмы и с интересом рылся в сумке. При мысли о том, что на этом самом коврике они сейчас закончат начатое ночью, а потом снова бросятся в воду — голые, разгоряченные — и потом повторят, у Брока предвкушающее дернулся член. Климат, похоже, располагал к ебливости, потому что домой они притащились перед закатом, и Брок едва мог держать глаза открытыми и передвигаться, потому что слабость накатывала просто чудовищная. Ленивая, сладкая, как карамель. От нее хотелось вытянуться на чистом белье, сплестись с Роджерсом и умереть до утра. Провалиться, исчезнуть, не думая ни о чем. Хоть ненадолго. Верно говорят, что мастерство не проебешь, особенно то, которое вкрутую замешано на инстинкте самосохранения. Из приятной расслабленности Брока выдернуло, когда смеющийся Роджерс едва не задел растяжку — тонкую леску, натянутую поперек едва заметной тропинки, по которой, со слов хозяина острова, можно было попасть на его южное побережье, в пустующую сейчас рыбачью деревушку — не сезон. Они должны были возвращаться другой дорогой, но Роджерсу приспичило показать Броку небольшое озеро в глубине острова, и они сделали крюк. — Стоять, — выдохнул Брок, и Роджерс замер на половине движения, потому что отлично узнал интонацию — все-таки они долго работали вместе. — Брок? — Под ноги смотри. В пяти дюймах. Роджерс присел на корточки и наконец увидел растяжку. На его лице сначала было написано только недоумение, а потом проступили поочередно понимание и досада. — Баки, — только и сказал он. Брок, проследив всю длину лески, больше всего не хотел обнаружить ее привязанной к чеке гранаты, которых он привез целый ящик — не пропадать же нажитому непосильным трудом. Но гранаты не было. Сложная система петель и веток, задействованных как рычаги, должна была обрушить Роджерсу на голову приличную связку кокосов. Сотрясение ему было бы обеспечено. — Гранаты нет, но кокосы тебе тоже не понравились бы. Роджерс странно хмыкнул и переступил через ловушку. — Могу поспорить, есть и другие. Ловчие сети всякие. Веревочные петли, вздергивающие за ногу, и волчьи ямы. — Ты как будто умиляешься, — заметил Брок, переходя на стелящийся шаг и внимательно осматривая кусты, шедшие вдоль тропы. — В юности Баки обожал приключения. Охотники, индейцы, коварные ловушки. — Хорошо не фильмы ужасов. — В наше время кино едва перестало быть немым, — напомнил Стив. — О хороших спецэффектах и речи не было. Так что снимали в основном мелодрамы и комедии. Петля, — предупредил он, обходя прикрытую ветками веревку, замаскированную под лиану. — Кого он ждет в гости, интересно? — спросил Брок. — Думаю, это психологическая потребность обезопасить себя, — после паузы ответил Стив. — Я, когда впервые остался один в канадском лесу, несколько суток не мог спать — ходил расширяющимися кругами вокруг хижины. Мне мерещились всякие звуки и шорохи, казалось, я один… Знаешь, человек, скорее всего, давно перестал быть частью природы. И возвращение в дикую среду невероятно трудное. Как… заново учиться ходить. Чувства обостряются, все время тревожно. Мне здесь, уже на острове, первое время казалось, что небо просто раздавит меня, — он обошел еще одно подозрительное место и остановился, рассматривая ствол пальмы. — Что я такой маленький по сравнению с космосом. Такой неважный, — он ковырнул кору и пошел дальше. — После того, как поживешь в природе, пусть и не под открытым небом, но в изоляции, в город вернуться почти невозможно. Суета кажется бессмысленной, глупой. Деньги — чем-то необязательным. И назад хочется — сил нет. В простой понятный мир, где выживает сильный, ловкий и здоровый. Кто умеет слушать и слышать. — Ты совсем одичал, — заметил Брок, и, задрав голову, увидел, что стоит под тонкой сетью. Стив тоже посмотрел вверх, а потом поцеловал его — нежно, будто впервые. — Я уже говорил, что мне тут не хватало только тебя и осознания, что Баки в безопасности. — Похоже, Баки не считает, что он в безопасности. — Это пройдет, — Стив отпустил его и снова зашагал по тропинке, отмечая ловушки, попадавшиеся каждые сто футов. — И у тебя тоже. — Надеюсь, Солдат не заложил взрывчатку под дом, надеясь в случае нападения захватчиков забрать с собой как можно больше. — Нет, — улыбнулся Стив. — Это сделал я. Брок решил отложить проявления своего возмущенного удивления на неопределенный срок, потому что едва они показались из зарослей, по груди Стива скользнула красная точка прицела, которая, впрочем, тут же исчезла, и с крыши спрыгнул Солдат. На нем были только короткие черные шорты и солнечные очки, но выглядел он просто смертоносно. Очки, к слову, Брок узнал: он сам подарил их Стиву. Спортивная модель, отлично фиксирующаяся и не препятствующая физической активности. Солдату они странно шли, как полумаска, скрывающая глаза. — Периметр чист, — доложил тот. — Два гражданских самолета и вертушка на расстоянии выстрела. Посторонних на подконтрольной территории не обнаружено. С крыши ему на плечо спрыгнул Мудак и душераздирающе мявкнул. У Солдата тоже забурчало в животе, к чертям разрушая образ брутального Робинзона, и Брок хмыкнул. — Пожрать за заботами вы, конечно, забыли, — констатировал он. — Приказа не было, — ответил Солдат и с каменным лицом почесал Мудака за ухом. — У меня наряд по кухне, — вызвался Стив. — Баки, проверь, пожалуйста, лодку в гараже. Хочу выйти на ночную рыбалку за креветками. Хочешь со мной? Солдат повернул голову к Броку и стянул очки. — Можно, конечно, — верно понял его Брок. — Пожрите только. И с собой возьмите. Я в душ и вырублюсь до ужина. У меня сыворотки нет, и от розетки я не заряжаюсь. А вы развлекайтесь, — зевнув, он вошел в дом через черный вход и потащился в душ. Роджерс умел вытрахать так, что даже жрать сил не оставалось. Что будет, если таких ебливых у него станет двое, Брок не хотел даже представлять. Во всяком случае, до утра.