Оставаться человеком

У Роджерса на острове нашлась масса мелких, явно привычных дел, отнимавших уйму времени. Он почти не сидел на месте: сразу после завтрака натянул короткие шорты, повязал бандану и, закинув за спину странную плетеную корзину, отправился в джунгли, обещав вернуться к обеду. Брок в душе не ебал, что он там с этой корзиной собирается делать, но, пообещав разобрать снасти для вечерней рыбалки и составить список продуктов, остался дома. Поймал для долбанной мухоловки несколько крупных комаров (чертово растение в подходящем климате едва не колосилось, жадно разевая красные пасти), убрал миску так и не объявившегося Мудака, мысленно пожелав ему нажраться ящериц, пропылесосил циновки, чувствуя себя гребаной скво, поджидающей своего Стива-Большого-Медведя с охоты, рассортировал продукты, привезенные Роджерсом и кое-как утрамбованные в холодильник, снова настроил антенну, протер солнечные батареи на крыше, — в общем, переделал не меньшую кучу дел, чем ушедший Роджерс. Впрочем, на уровень тревожного беспокойства это никак не повлияло: Барнс ушел без шапки в ночь глухую, и если без жрачки он мог продержаться довольно долго (Броку и самому частенько приходилось жрать ящериц и кактусы в пустыне), то что он там наворотит в своей едва поджившей голове, оставалось только гадать. Переделав все, в чем разбирался, Брок упал в гамак и пристроил на высокой тумбе около него кувшин лимонада. Ополовинив его, решил пойти искупаться, но было до того лень сделать даже десяток шагов к пляжу, что в конце концов Брок решил расслабиться и задремал. Проснулся он от того, что горячий, чуть красноватый от солнца Роджерс навалился на него сверху, рискуя получить коленом в живот и вылететь не только из гамака, но и скатиться с лестницы в джунгли. — Обалдел, что ли? — Я принес кокосы, — как будто это извиняло то, что он набросился на сонного человека с ПТСР, произнес Роджерс. — Хочешь кокосового молока? — Я хотел обывательски вздремнуть после обеда, — уняв инстинкты, прохрипел Брок, зная, что совершенно не сердится — Роджерс сверху ощущался правильно. — Мне еще Солдата искать. — Не надо его искать, — Роджерс применил запрещенный прием: потерся своей бородатой рожей о шею и плечо, вгоняя Брока в то блаженное состояние легкой дебильности, в котором он уже не мог конструктивно отстаивать свою точку зрения. — Я заметил его, пока был в бухте. Старые навыки не пропьешь, я всегда знал, где он, пока мы воевали, хотя, по идее, снайпер должен быть незаметным. Я будто спиной его чувствовал, и это не изменилось. С ним все будет нормально. Разложит все по полочкам и придет. — Сразу видно, что нихуя ты в новобранцах не разбираешься, Роджерс, — Брок выдохнул и обхватил его ногами, надеясь, что гамак выдержит, и они не рухнут на доски террасы в самый интересный момент. — По полочкам все должно раскладываться по уставу и под чутким руководством старшего по званию, иначе они там такого наскладывают — не разгребешь. — Разгребем. Видишь, он оживает. Зреет, как личность. Еще два месяца назад он бы не посмел уйти без разрешения. — Ага. Подросток уже. Тинэйджер. Назло бабушке отморожу пальчик. Стив рассмеялся и, оторвавшись от его шеи, тихо сказал: — Как же я тебя люблю, знал бы кто. Нам с Баки очень повезло с тобой, детка. — Роджерс, какой я тебе детка, вот ты скажи. — Юный и прекрасный. Я оторваться от тебя не мог. Ни тогда, ни сейчас. Брок хотел сказать Стиву, что тот очень даже оторвался от него на долгие четырнадцать лет, но не стал — это все было в прошлом. У них было настоящее, такое, о котором он не смел и мечтать все эти четырнадцать лет. Но оно у них есть. Глупо постоянно оглядываться назад. Гамак все-таки выдержал, но Брок не мог отделаться от ощущения, что за ними пристально наблюдают. *** — Ты идешь? — Роджерс, одетый в спортивные штаны и футболку с длинными рукавами, обернулся к нему из дверного проема, и Брок, еще раз оглядев неподвижные кусты из окна спальни, закрыл раму и пошел к нему. — С Баки все будет хорошо. И с Мудаком тоже. — Сдалась мне твоя пародия на кота, — Брок забрал чехол с удочками и вышел за Стивом под звездное тропическое небо. Было тихо — ни ветерка, а звезды казались такими огромными, что сердце ныло от этой красоты. Жизнь вдруг перестала казаться бесполезной борьбой за выживание. Перестало хотеться чего-то кому-то доказать и прыгнуть выше головы. Пришла вдруг мысль, что это самое небо было до него и будет после, и по сути, все эти смешные копошения людей — глупость. А настоящее — вот оно. Нужно только найти в себе силы и остановить бесконечный бег в колесе и посмотреть вокруг. — Ты понимаешь, да? — тихо спросил Стив, и Брок кивнул, не рискуя показаться сентиментальным и смешным. — Раньше все было по-другому. У людей было время и силы замечать что-то, кроме цвета блузки и величины бриллиантов секретарши директора и новой машины коллеги. Брок хмыкнул. — Думаю, вместо блузки они думали о более удачливом охотнике товарки из соседнего чума, а вместо машины — о каких-нибудь бусах, крепкой лодке и еще чем-то таком же. Люди всегда были одинаковы, Стив. Только вместо денег у них были шкуры, а вместо бессмысленных стояний в пробках — бесконечный бег за добычей и жизнь впроголодь. Много усилий, а результат… Так что я предпочитаю жить в доме, а не в вигваме, мыться горячей водой и спать на простынях. Стив тихо рассмеялся и поцеловал его в висок. — Идем, я попытаюсь тебя переубедить. Стив привычно оттолкнул лодку от берега и, разбежавшись, запрыгнул в нее, повозился с большим керосиновым фонарем, укрепленным на носу, и принялся споро грести единственным веслом, установленным на корме. Как в гондоле. Да и лодка отчасти напоминала это овеянное романтикой средство передвижения — узкая и длинная, не особо маневренная, но быстрая. Брок лег на живот — на носу была специальная то ли скамья, то ли еще что-то — несколько крепких досок, плотно пригнанных друг к другу — и принялся смотреть в темную воду. Яркий круг фонаря просвечивал неглубокий залив до самого дна, и Броку на мгновение показалось, что он летит над белоснежным песком, над небольшими зарослями разноцветных водорослей, колышущихся в глубине, как щупальца, над медленными медузами, раздувающими свои полупрозрачные колпаки и бесполезно гребущие ворсинками, которыми те были оторочены. Что можно было тут поймать, Брок не знал, но полагался на Роджерса — с Барнсом они, во всяком случае, прошлой ночью наловили ни много ни мало, но на обед хватило. Роджерс вдруг перестал грести и напрягся весь, медленно вытащил что-то отдаленно напоминающее острогу и стал очень похож на бога войны, нацелившего свое копье на зарвавшегося смертного — таким сосредоточенным стало его лицо. Что ж, Брок не завидовал той рыбе, или на что он там нацелился, — с таким лицом Кэп не промахивался никогда. Как мелькнула эта острога, Брок умудрился отследить только потому, что давно знал Роджерса и был готов к скорости его реакции. — Камбала, — с самым довольным видом сообщил тот и вытащил из воды огромную извивающуюся на остроге плоскую рыбину, всю покрытую костяными наростами вместо чешуи. — Вкусная копченой. — Да ты прямо Тарзан, — хмыкнул Брок. — С тобой не пропадешь. — Поздний ужин у нас есть, — улыбнулся Роджерс. — Поймаем немного креветок, и я заметил осьминога, но он мелкий еще. Пусть растет. — Я не умею их готовить. — Я умею. Жестковатое мясо, сколько ни вари, но что-то в этом есть. Они наловили еще несколько фунтов креветок, поймали и отпустили какую-то красивую голубую рыбку и развернулись к берегу. Оказалось, что уже половина третьего ночи — время пролетело незаметно. Пока они раскладывали улов, жарили еще живые креветки на гриле, ели их, запивая белым вином, начало светать. Небо окрасилось в такие потрясающие цвета, что ложиться спать было откровенно жалко. Казалось бы, сколько Брок за свою жизнь видел рассветов, самых разных: и над песками, и над десятками разных городов, больших и не очень, но только сейчас понял, что может просто сидеть в шезлонге, вынесенном заботливым Роджерсом на пляж, пить вино, есть креветки и целовать красивого мужика. И никуда не спешить. По всему выходило, что он и не жил толком. *** Барнс не вернулся ни под вечер, ни на следующий день. Мудак тоже пропал, но это уже было, так сказать, мелочью, сопутствующим ущербом. Роджерс был безмятежен, как цветок лотоса у подножия храма истины, а Брок дергался от каждого шороха в кустах и ловил себя на мысли, что ситуация выходит из-под контроля. Он страшно не любил, когда что-то выходило из-под контроля, в отличие от Роджерса, похоже, познавшего дзен. — Не нервничай так, — Роджерс поймал его при очередной попытке выглянуть в окно. — Я знаю, где Баки, если он завтра не вернется, пойдем к нему сами. Но, думаю, без малого двух суток ему будет достаточно. Брок разом как-то успокоился и не стал настаивать на немедленных поисках — утром всяко больше шансов найти Зимнего Солдата, не желающего, чтобы его обнаружили, в почти девственных джунглях их богом забытого острова. Хотя когда Роджерс обнял его перед сном, навалился своим немаленьким весом и сладко выдохнул в шею, Брок на мгновение поверил, что Бог все-таки есть. А когда утром с кухни запахло блинчиками, он даже на мгновение представил, что этот самый Бог знает об их существовании. Роджерс тоже проснулся, прижался колючим подбородком к плечу и пробормотал: — Я же говорил. Баки не может долго быть один — раз, долго над чем-то думать — два, обходиться без доступных удобств — три. Все это, конечно, могло поменяться за последние десятилетия… — Да уж. Не похоже, что… К черту, короче. Утро было прекрасным — тихим и солнечным. Совершенно не располагавшим к плохим воспоминаниям и трудным разговорам, а потому Брок сполз с кровати и потащился на кухню: он проспал около двенадцати часов, и за двое суток без сна это было маловато. Барнс стоял на кухне в одних шортах и жарил блинчики. Он совершенно точно умудрился каким-то образом бесшумно принять душ, потому что его мокрые волосы были стянуты в небрежный пучок на затылке, и вдоль позвоночника с них бежали капельки воды. Мудак тоже изволил почтить своим присутствием простых смертных и, сидя на своем «троне» — возвышении в углу кухни, — пожирал отловленные вчера креветки. — Роджерс не видит, что ты этой твари неочищенных ракообразных кинул, — сказал Брок вместо «доброе утро». Барнс обернулся и пожал плечом, не глядя, перевернул блинчик и ответил: — Тогда ему лучше не знать, что кузнечиков он тоже не чистит перед тем, как сожрать. Он был другим. Не то чтобы полностью поменялся и стал новым, незнакомым, но вот человеком стал в гораздо большей степени, чем двое суток назад. Об этом говорило все: свободные движения, чуть более живая мимика и само построение предложения, в котором был даже намек на шутку. Что ж, приходилось признать, что Роджерс был прав: самоволка пошла Солдату на пользу. — Как погулял? Широкая спина Барнса на мгновение напряглась, будто он ожидал удара или наказания, но потом расслабилась, и он, налив на сковородку очередную порцию теста, обернулся через плечо. — Познавательно, — только и сказал он. Брок молчал долгую минуту, ожидая продолжения, и не ошибся: — Давай сначала поедим? — О, — сказал из-за спины Брока Роджерс, — где ты взял ваниль? — В ящике с приправами, — Барнс снова оглянулся и будто погладил всего Роджерса взглядом — печально и смущенно одновременно. Брок всей шкурой чувствовал, что Барнс помнит. Если не все, то очень многое. У Солдата никогда не было такого взгляда — наполненного эмоциями. — Привет, Бак, — произнес Роджерс, и шагнул ему навстречу, будто они только-только встретились после долгой разлуки в семь десятков лет. Брок еще успел удивиться тому, что Роджерс почувствовал перемены на каком-то совершенно ином уровне и, как обычно не задав ни единого уточняющего вопроса, просто сгреб Барнса, прижал к себе и спрятал его лицо на своем плече. Просто принимая его со всеми потрохами. Пожалуй, за это Брок и любил Роджерса — за умение правильно почувствовать, не облекая в не отражающие сути слова, и просто принять безо всяких условий. Полностью. Навсегда. Роджерс не менял ни мнения, ни раз принятых решений. Они обнимались, казалось, целую вечность. Брок, оттеснив их от плиты, перевернул начавший слишком уж темнеть блин и налил новую порцию теста. Наконец, они расцепились, Роджерс обшаривал Барнса взглядом, будто видел впервые. Похлопывал по плечам, заглядывал в глаза. Брок поставил на стол стопку блинчиков и достал из холодильника клубничный сироп и шоколадный топинг, налил кофе. — Все в порядке, — наконец, Барнс отступил от Роджерса на шаг, а потом и вовсе уселся за стол и отвел взгляд, делая вид, что ему страшно интересно, вылижет ли Мудак и остальные лапы тоже или ограничится одной — левой передней. Ели молча. Недосказанность, не расставленность точек надо всеми известными и не очень буквами буквально повисла в воздухе, а потому, как только последний блин исчез с тарелки, Брок убрал посуду и сел на свое место за пустым теперь столом, с намеком глядя на Барнса. Тот правильно его понял, растер вкруговую металлическое запястье и виновато взглянул на Стива. — Прости меня, — наконец, произнес он. — Бак. — И не перебивай. Сначала за то, что втравил тебя в эту авантюру с ритуалом, дурацким, детским и… — он оборвал мысль и незнакомо (для Брока) дернул головой, и уставился на свои руки, будто собираясь с силами. — Потом за то, что трусил и тянул. Я хотел тебя. Еще тогда. Я мало что помню, но это выжжено где-то внутри. У меня был секс с мужчинами, но каждый раз, когда я разворачивал кого-нибудь к себе спиной, я хотел, чтобы это был ты. И теперь — за то, что влез между вами, — он коротко взглянул на Брока, с оттенком горького сожаления. — За то, что попытался… Черт, я не… Понимаешь, быть вещью ощущается совсем иначе, чем быть человеком. Мне даже жаль, что я теперь понимаю, что… Мне жаль, что все так вышло. Я не стану, — он осторожно дотронулся до ладони Роджерса, лежавшей на столе, и тот доверчиво раскрыл ее под его прикосновением, позволяя коснуться старой метки. — Я хочу, чтобы ты знал, что я все понимаю. Я должен был почувствовать, что у меня есть шанс. И в том, что Брок оказался смелее — только мои проблемы. Барнс впервые назвал его по имени, но контекст, в котором он это сделал, не понравился ни Роджерсу, ни самому Броку. — То есть ко мне ты хваталки тянул по ошибке? — решил уточнить Брок, и Барнс, едва взглянув на него, отвел взгляд и выпустил ладонь Роджерса. — Теперь это не важно. — Я тебе сейчас в рожу дам, — предупредил Брок, на что Барнс только чуть приподнял плечо: мол, ты можешь попытаться. — Роджерс? Стив взглянул на него с теплой насмешкой, будто Барнс не сказал только что во всеуслышание о том, что волевым решением перечеркивает все планы на совместное счастливое будущее. — Будет так, как ты захочешь, Бак, — мягко заметил он и медленно потянул его за руку на себя, глядя в глаза. — Важно, чтобы ты сам понимал, как именно ты хочешь. Скажешь? Без оглядки на чужие понятия о том, что правильно. Мы все свои. Брок мой, и ты мой. А дальше все зависит только от тебя. Барнс смотрел на него, как загипнотизированный — Роджерс умел говорить так, что верили все, от глуповатой домохозяйки до прожженных политиканов, у которых пробу ставить негде было. Что уж тут говорить о девственном мозге новорожденного человека-Барнса, у которого Роджерс, похоже, знал все слабые места. — Иди ко мне, — если бы существовали мужики-сирены, Роджерс точно был бы одним из них. — Ну же, Бак. — Стив, я не хочу мешать. — Так помогай. У тебя в прошлый раз отлично вышло. И у тебя не было шансов. Тогда, в прошлом. И ни у кого их не было. Капитана делали для войны. Но теперь… Он аккуратно выудил Барнса из-за стола, мягко притянул и погладил по пояснице, усадил к себе на колени и позвал Брока взглядом. — Баки? Бак, скажи мне, чего ты хочешь на самом деле. Словами. Четко и ясно. Брок хмыкнул: когда сидишь, оседлав такого охуенного мужика, как Роджерс, и тот при этом гладит тебя по спине и едва не лижет в шею, сложно сказать: «Изыди, я хочу всю жизнь дрочить один и жалеть, что проебал свой шанс». — Тебя. Вас. Я не… — Ч-ш-ш, — Роджерс сжал ладонями его задницу и притянул к себе ближе. — Хорошо. Это хорошо, Бак. Все будет хорошо. — Но… Брок, прихватив Барнса за влажные волосы, оттянул его голову назад и поцеловал, нависая сверху, и, судя по задушенному воплю, Роджерс воспользовался этим, чтобы впиться ему в шею. Брок любил радикально решать проблемы. Убить всех. Трахнуть всех. Главное, чтобы был результат, который устроит его лично. Судя по тому, как Барнс обнял их обоих, так, что кости хрустнули, результат его более чем устроит. Более чем.