Оставаться человеком

До спальни они не дошли — осуществили порномечту Роджерса и повалились прямо на циновки в гостиной. Кровать могла и не выдержать, к слову. Барнс был жадным, как вырвавшийся из-под контроля лесной пожар. Брок понятия не имел, сколько сил пришлось потратить Гидре, чтобы запихать этого джинна, полностью состоявшего из страстей, в холодную бутылку Зимнего Солдата. Сколько сил, ресурсов и жестокости. — Как ты хочешь, Бак? — задыхаясь, спросил Стив, но Барнс лишь выгнулся под ним, прикрыв глаза, и потянул Брока к себе за бедра, содрал с него тонкие шорты и заглотил сразу до корня — у парня точно был опыт, в отличие от рвотного рефлекса. Брок подхватил его под затылок ладонью и позволил этому пожару сожрать себя. На Роджерса было страшно смотреть. Не то чтобы Брок не представлял себе его лицо в такие моменты, но со стороны, надо сказать, тот смотрелся чуть иначе: жадно-нежным, властным, и в нем все равно чувствовался стальной хребет, пусть и прикрытый внешней мягкостью и ласковостью. Барнс со стоном подался на его пальцы, немыслимо изгибаясь в спине, как змея, будто костей в нем было гораздо меньше, чем положено, и Брок понял, что его это завораживает: созданный для убийства, неестественно быстрый и живучий, сейчас он податливо гнулся под Стивом, плавно отвечая на каждое движение. Будто всегда был сделан именно для этого — принимать ласку, отдаваться ей всем существом. — Ласковый мой, — тихо прошептал Стив, — всегда был. Чувственным, страстным. Как я проглядел тебя? Барнс… Баки выпустил изо рта член Брока и потянулся к Стиву всем собой, оплетая, как плющ — вековой ствол, со стоном принимая в себя, глуша стоны поцелуями. — Мой, — хрипло произнес он, замерев, пережидая первое неудобство, и Роджерс, поцеловав его в шею, ответил безупречно верно: — Ваш. Барнс застонал и впился ему в плечи едва не до синяков, потом, будто опомнившись, притянул Брока к себе, заставив лечь рядом на жестком полу, на чертовой колючей соломе, и вжал его в себя. Они слились. Брок не верил, что это может быть так, сам он вечно растворялся в Роджерсе, доверяясь ему, зная, что тот его удержит. Поначалу напряженные, их отношения прошли долгий и трудный путь до сладостного резонанса, в который они оба входили, стоило им оказаться рядом. Брок был заточен под Роджерса с юности, бредил им, отстрадал и отлюбил, прежде чем, не веря своим глазам, увидел снова. Стиву же понадобилось время на то, чтобы показать нежное нутро, довериться, прорасти. С Барнсом такой проблемы, похоже, не существовало вовсе. Он не отгораживался от них даже мысленно, ухнув как в пропасть, утягивая любовников за собой. Они будто плавились в раскаленном горниле, а Барнс был огнем и катализатором одновременно, и даже такой тугоплавкий элемент, как Роджерс, не выдержал его напора. Сорвался. Брок ни разу не видел сорвавшегося Роджерса, только чувствовал всем собой: жадные толчки внутри, громкие стоны, закрытые глаза и полная оторванность от остального мира. Он трахал Баки так, будто всю жизнь только этим и занимался, периодически выныривая из их чувственного соединения, чтобы поцеловать Брока. С обещанием. Если бы у жадного Роджерса было два хуя, он бы драл их одновременно — это единственное, в чем Брок был сейчас уверен на все сто. Барнс хрипло стонал, не замолкая ни на секунду, словно решил использовать весь запас звуков, накопившихся за длительный период вынужденного молчания, а потом взглянул сияющими глазами, чуть расфокусированными, пьяными, погладил по щеке и просяще толкнул вниз. Брок намеки и просьбы понимал влет, особенно когда дело касалось секса, а потому облизал член Барнса, с замиранием сердца чувствуя, как металлический кулак на мгновение сжимается у него в волосах, но тут же отпускает, и пропустил до горла, погладил Роджерса по крепкому заду, борясь с желанием присунуть ему прямо сейчас, и потерялся. Барнс оказался еще более шумным, чем Роджерс, и Брок краем затуманенного желанием мозга отметил — хорошо, что они не в Башне, например. А потом Барнс с силой надавил ему на затылок, кончая с хриплым воем, выгибаясь дугой, за ним закричал Роджерс, и Брока отпустили. Сняли с члена и принялись целовать. — Прости, — едва отдышавшись, прохрипел Барнс, трогая трещинки в уголках губ Брока. — Я такое животное… что хочу еще. С тобой. Когда металлическая рука коснулась его члена, Брок подавил инстинктивное желание защитить самое нежное и дорогое, но тут Барнс извернулся, высвобождаясь из-под Стива и обхватил его ногами, направил в свою все равно тесную, скользкую от спермы и смазки задницу, держа взглядом, как магнитом. — Хочу тебя, — выдохнул он Броку в губы, и Брок вошел в него до упора, отдаваясь незнакомому прежде чувству — его зажали с двух сторон. Стив мял задницу и целовал в шею, а Барнс выгибался под ним, подаваясь навстречу толчкам с таким упоением, что мозги отказывали. Когда Стив со стоном прикусил его плечо, одновременно сунув в него пальцы, Брок заорал похлеще их обоих, перегруженные органы чувств будто взбесились: всего было много. И прикосновений, и тесного жаркого нутра, сжимающегося вокруг члена, и жадных стонов, и крепкого запаха двух здоровых мужиков, и ощущения края, когда пальцы Стива чутко массировали его изнутри, заставляя натурально звереть от желания. Он кончил почти без голоса, отчаянно дроча Барнсу, словно умер, и его распылило, хорошенько тряхнув перед этим, заставив вибрировать каждый нерв. Придя в себя, он почувствовал, что Барнс и Роджерс целуются, обняв его с двух сторон и поглаживая, будто он Мудак, задремавший в общей постели. Но было приятно. Чертова солома кололась, правда, и Брок лениво подумал, что на спине у Барнса должен был остаться занимательный рисунок от этих ебаных циновок. — Нам нужен ковер, — тихо сказал Брок Барнсу в шею. — Или просто деревянный пол. Ну нахуй такие упражнения, я на колени неделю встать не смогу. Стив тихо рассмеялся и с намеком погладил его задницу. Брок и без намеков чувствовал, что тот возбужден, но шевелиться не хотелось. Хотелось жрать, пить манговый сок и купаться. Голым. Робинзоны они или кто? — Не надо вставать на колени, детка, — промурлыкал Роджерс ему в ухо, послав вдоль позвоночника знакомую горячую волну. — Отнести тебя в кровать? У меня на тебя планы. И снова, зараза, потрогал его дырку, нежно обвел кончиками пальцев, заставив инстинктивно прогнуться в пояснице. Хотелось разнеженно отдаться ему, лениво принимая член, подставиться, дать себя оттрахать, так, чтобы от удовольствия в конце почти отключиться между этими двумя, зная, что они позаботятся. Оба. Раньше такое чувство плеча, дома, «своих» возникало только рядом с Роджерсом и только в относительно спокойные периоды, когда они сутки могли не выбираться из постели, предаваясь гедонизму. Сейчас Броку уже и солома не мешала — Роджерс умел заставить забыть обо всем на свете, и он послушно гнулся, принимая его, целуя Барнса. Он быстро принял изменившиеся правила, и был благодарен своей гибкой морали, да и психике тоже, за то, что обошлось без идиотских заламываний рук и бурь в стакане воды. Лучше быть счастливыми втроем, чем несчастными поодиночке. *** На закате почти бесконечного дня Брок без сил лежал на Роджерсе и, познав новые пределы своей и чужой ебливости, расслабленно выдыхал каждый раз, как влажный язык Барнса проходился по чувствительной дырке. Шевелиться не хотелось, да он бы, наверное, и не смог — эти двое вытрахали его до самого последнего предела, да и друг друга основательно заездили. Только Барнс, как дорвавшийся с голодухи, был отвратительно бодр и явно презирал трудности. Он нежно вылизывал обоих. Больше, конечно, Брока, из которого текло, как из пробоины в борту лодки — оба красавца постарались, хоть, слава небу, не одновременно. — Я даже жрать не хочу, — слабым, хриплым голосом признался Брок. — Только вырубиться часов на двадцать, отбойные молотки хреновы. — Отдыхай, — разрешил Стив, поглаживая его по спине. — Мы приготовим ужин… можно барбекю организовать на пляже. А потом завернем тебя в плед и принесем. — Ну, спасибо, — Брок еле ворочал языком, чувствуя, что против воли вырубается. — И как я жил без твоего разрешения? Как Роджерс аккуратно сгрузил его с себя, начисто вылизанного Барнсом, и завернул сначала в простыню, а потом и в плед, Брок уже не почувствовал. Что ж, на пляж его все-таки вытащили, правда, ближе к полуночи. Горели факелы и разложенный в огромной глиняной миске костер, и бриз трепал их яркие шапки, постоянно грозя затушить. Роджерс, как кровожадное языческое божество, одетый лишь в яркие блики пламени и контрастные тени, крутил какой-то самодельный вертел с нанизанными на него большими кусками мяса. Пыхтел запекающийся в углях огромный краб, у которого только панцирь был размером с голову Брока, оглушительно ярко пахло ночными цветами, в джунглях ухала какая-то ночная птица и мелодично заливались то ли сверчки, то ли цикады. Брок сидел, завернутый в большой плед, на цветном коврике у самой воды и смотрел на дрожащие в ней отблески крупных звезд. Где-то в глубине души он все еще не верил в то, что не нужно никуда бежать, убивать, чтобы не убили тебя, стрелять, рвать зубами, захлебываясь своей и чужой кровью и тянуть, бесконечно тянуть лямку никому не нужного существования, едва не ложась на выжженную землю бесконечных пустынь от усилий. Барнс с Роджерсом тихо переговаривались, Роджерс шутил, насвистывал какой-то старинный мотив и впервые за два месяца сыпал бесконечными «А помнишь, Бак, Мелли Уолш, рыжую такую…» или «А кота твоей сестры звали Герцог, хотя он был обычным помоечником». Брок слушал их вполуха, чувствуя себя сопричастным, хотя наверняка Мелли Уолш превратилась в старую развалину еще до его рождения, а то и вовсе померла. Не говоря уже о каком-то там коте — предке Мудака. Жить — вот чего он хотел в этот момент. Жить, быть здоровым, трахаться и пить вино, собирать ебаные орехи и манго — просто быть не одному, сколько отмерено. Быть с ними. Барнс вдруг опустился рядом и потерся впервые гладко выбритым лицом о плечо Брока, как большой кот, поднырнул под руку, впуская под и так тонкий плед струйку прохлады, и Брок завернул и его тоже, переплелся с ним неожиданно удобно и правильно, будто всю жизнь только тем и занимался, что обнимался с красивыми мужиками в ожидании позднего ужина и смотрел на звезды. Возможно, жизнь так смешно воздавала ему за недополученную в юности сопливую романтику, потраченную на тоску по Роджерсу, может, это Барнсу она, наконец, решила отсыпать от своих щедрот чего-то кроме пиздюлей, страха и боли, но, как бы там ни было, Брок был ей благодарен. — Знаешь, — тихо сказал ему Барнс на ухо, почти задевая кожу губами, и от этого Броку было смешно, немного щекотно и по-глупому хорошо. — Не смейся, ладно? Но, — он погладил его по запястью, там, где у него не было и не могло быть его метки — двух накрест идущих линий, — ты сделаешь это для меня? У Брока глухо бухнуло в груди. Он не забывал о ритуале, который эти двое провели, будучи малолетними дураками. Можно было сто раз сказать себе, что это не имеет никакого значения, но отчего-то он, отказывая Роджерсу в заключении официального брака, из всех причин выбрал именно эту. Значит, верил. Невольно вспомнился тихий напев цыганской колыбельной из детства. Он почти не помнил лица матери, но слова намертво врезались в память: «Спи, сыночек сладко-сладко, ангел встанет у кроватки…». И как она целовала его в лоб, как оборачивалась в светлом проеме двери в детскую и шептала: «Мой сынок будет самым счастливым» и, звеня браслетами, делала охранный жест. Что ж, в конце концов она оказалась права. — Я сделаю это для нас, Баки. Для тебя, себя и для Стива. Барнс, впервые названный глупым детским прозвищем, полез целоваться, и от очередного раунда беспощадной ебли Брока спас Роджерс. — Готово, — произнес он от костра. — Идите оба сюда. Печеный краб был жестковат, но Брок, оголодавший и потративший массу сил, решил, что пора привыкать к тому, что экзотика теперь будет не по четыре сотни за ужин на двоих в ресторане средней руки, а вот такая повседневная, приготовленная Роджерсом, а не каким-нибудь су-шефом, или как там они называются. Роджерс ловко орудовал специальными молоточком и щипцами, разделывая краба, а Барнс… Баки — как же непривычно, но приятно было называть его так даже мысленно — обходился металлической рукой, добывая для Брока самые вкусные куски. Потом они купались, смывая с себя сок и приятную усталость долгого дня, плыли, оставляя широкие светящиеся дорожки и, наконец, выбрались на берег. Костер почти погас, и Стив подбросил в него несколько поленьев. Они расселись вокруг на пледы и коврики — благо, ветер почти утих, и Баки достал тот самый нож, с которого все началось. — Я могу по-цыгански, но не буду, — тихо сказал он и медленно провел острым лезвием по запястью. — Просто хочу быть твоим. Темные тяжелые капли падали между ними на песок, и Брок не колебался. Пусть будет ритуал. Пусть будет что угодно, любая глупость, лишь бы Баки больше не сомневался ни в чем. Полоснув по запястьям, он протянул руки обоим своим любовникам. Стив, отобрав у него нож, поступил так же. Они образовали странный круг, в центре которого жарко пылал огонь, и Брок чувствовал себя первобытным человеком, безъязыко клянущимся на крови, потому что скудная еще речь не может выразить всего того, что теснится внутри. А внутри он обещал этим двоим себя. В безраздельное вечное пользование на любых условиях. Они просидели на берегу до самого рассвета, лениво целуясь и гоняя Роджерса за вином и печеньем. Стив рассказывал всякие небылицы о своих скитаниях, о местах, где успел побывать, Баки и Брок молчали, потому что ни у одного из них не было достаточно спокойных периодов жизни, о которых хотелось бы говорить практически в первую брачную ночь, плавно перетекшую в утро. Баки постоянно норовил коснуться то Брока, то Стива, и в глазах его, полных отсветов костра, Броку чудился страх. Страх, что его снова разморозят и обнулят, а происходящее — всего лишь сон о несбыточном, о несуществующем рае. Роджерс, казалось, тоже видел это. Роджерс вообще видел все и всегда. Он брал своего Баки за руку и просто прикладывал ее к груди, где ровно и уверенно билось его сердце, лучше всяких слов обещая, что пока он жив, с Баки ничего страшного больше не случится. А жить он собирался долго. Они собирались.