Оставаться человеком

— Куда мы идем? — не то чтобы Броку было принципиально важно услышать ответ на свой вопрос — несколько недель в глуши приучили его к мысли, что волноваться о мелочах глупо, но у Барнса был такой загадочный вид, что сложно было представить, что такого он мог обнаружить на острове, который Роджерс знал вдоль и поперек. — Увидишь, — ответил Барнс и прыгнул с невысокого пригорка на ствол раскидистого дерева, как огромный кот, и вскарабкался наверх. — Идешь? Брок поймал себя на мысли, что не хочет материться. Ни вслух, ни про себя. Это было странно, потому что еще месяц назад предложение ни с того ни с сего залезть на дерево с неясной целью вызвало бы у него бурную реакцию, сейчас же он просто прикидывал, как сделать это проще и надо ли тащить с собой легкий рюкзак с пледом и нехитрым продовольствием. По стволу карабкаться было удобно: кора была гладкой, а ветви росли недалеко друг от друга. Чего Брок не ожидал, так это оказаться в результате на большой то ли сетке, то ли площадке, натянутой между тремя соседними деревьями. Больше всего та напоминала гнездо двух с половиной метров в диаметре. Сплетено это было из толстых лиан и выстлано странно переплетенными между собой листьями пальм. Барнс, растянувшийся в середине, в большом световом пятне, выжидающе смотрел на него снизу вверх, как кот, впервые поймавший мышь и законно ждущий похвалы. — Что это? — спросил Брок, осторожно ступая в чертово гнездо. — Тебе нравится? Брок вытащил из рюкзака плед и, подвинув Барнса, расстелил его на дне (или все же на полу?) странного сооружения. Улегся рядом и уставился в аквамариновое небо, уже начинающее наливаться закатной красотой. — Пожалуй, нравится, — одобрил он. — Сам? — Сам. — Ну ты Да Винчи. Барнс навис над ним сверху и по-Солдатски нахмурился, будто столкнулся с неизвестным ему параметром задачи. — Да Винчи — гениальный механик. Давно умер. Говорят, он построил первый вертолет. — Сикорский, — ровно заметил Барнс. — Что? — Вертолет изобрел Сикорский. — Русский? — Технически — украинец. Барнс осторожно погладил его губы кончиками пальцев, а Брок подумал, что человеческая память — странная штука. Барнс не помнил о себе почти ничего. Если воспоминание не было завязано на какое-нибудь нужное русским качество — как обучался стрельбе, в какие передряги попадал, историю оружия и всей советской техники он вообще знал назубок, — то оно возвращалось будто неохотно, а могло и не вернуться совсем. Роджерса и того Барнс помнил урывками, в его памяти он был странной смесью тактико-технических характеристик, нереализованных желаний, источником горькой радости, который так и не смогли в нем заглушить. Роджерс был якорем, и этот якорь удержал потрепанный штормами боевой фрегат, в который превратили Барнса. Брок был даже рад, что сам он для Барнса целый, без белых пятен возможно навсегда потерянных воспоминаний. Что они познакомились после обнулений и прочей гадости, и Барнс не замирает возле него на долгие минуты, как возле Роджерса, пытаясь выжать из своей памяти еще хоть что-то, вспомнить, вспомнить его. «Я будто лбом в стену колочусь, — признался как-то ночью Барнс, когда они курили на веранде, оставив уснувшего Стива в спальне. — Он знакомо голову наклонит, и мне будто триггер зачитали — внутри пусто, а задачи все нет и нет. Как воздух хватаю». Барнс, наконец, его поцеловал, и Брок, хмыкнув, ответил: похоже, они забрались в такую глушь с одной-единственной, довольно прозаической целью. Если кто и был против достижения подобных целей, то точно не Брок. Им с Роджерсом стоило огромного труда приучить Барнса к тому, что он не щенок, подобранный из жалости, которого могут пустить в теплую хозяйскую постель, а могут и скинуть на пол, а потому каждое проявление любой инициативы все еще было праздником. Барнс медленно, будто смакуя, выцеловывал на его шее фантастические узоры, явно собираясь заниматься этим до ночи, а Брок сквозь опущенные ресницы смотрел в вечереющее небо и думал о том, что один месяц отпуска уже закончился, а он даже почувствовать ничего не успел. Все еще обживался, вскакивал по ночам, потому что ему показалось, что он на базе, прозвучал сигнал тревоги, а он не услышал. Что пропустил экстренный вызов. В такие ночи он кидался сначала к телефону, а потом уходил курить, пока за ним не приходили. Барнс или Роджерс, но чаще оба разом. Вставали с двух сторон, тактически окружая, ждали, пока он докурит, и уводили обратно. Барнс уже добрался до сосков и медленно, чувственно облизывал их, поглаживая Брока по животу. Хотелось млеть, подставляясь под неспешную ласку, и ни о чем не думать. Не думать с каждым днем становилось все легче, и от этого было хорошо и немножко страшно — что, если вот прямо завтра нужно будет собраться, куда-то лететь, в кого-то стрелять, а в голове только блаженный туман и вековая созерцательность. И стрелять не хочется. И бежать куда-либо тоже. Хочется эгоистично нежиться на белом песке, обложившись любовниками, и надеяться, что человечество спасет себя само. Нет, даже не так. Что человечество в ближайшие сто лет не придумает ничего настолько разрушительного, чтобы жизнь на планете исчезла совсем. А с остальным они справятся. Барнс, уже со смаком, медленно отсасывающий, пошло причмокивающий абсолютно потерявшими четкий контур губами, вдруг насторожился, как дикий зверь, почуявший на своей территории чужого. Медленно выпустил член изо рта, склонил голову к плечу, и Брок готов был поклясться, что услышал щелчок, с которым тот безо всяких триггеров переключился в режим Солдата. — Будь здесь, — приказал он и сиганул прямо из «гнезда», через край, в густые заросли. Босиком. В одних шортах. Оставалось надеяться, что он ни за что не зацепится своим огромным стояком и ничего себе не оторвет. Во всяком случае, ничего важного. Брок, сколько ни напрягал слух, не смог уловить ничего, что могло бы вызвать такое беспокойство, но у Барнса все органы чувств были выкручены на максимум. Мысленно попрощавшись с экзотической гнездовой еблей, он натянул шорты, поправил стояк и, подумав, все-таки принялся спускаться. Сколько бы ни хвалили Барнса психотерапевты за «невероятно быстрое восстановление», Брок знал, что малейшая опасность или нестандартная ситуация моментально перечеркнут месяцы труда и недели восхитительной ебли. И Роджерс, как назло, забрал катер и свалил на соседний остров — там у него были какие-то дела с местными. Представив, как Роджерс, вернувшись, застает вместо сказочного райского уголка огромную воронку от взрыва всего того, до чего мог добраться Солдат, Брок ускорился. Прежде всего следовало проверить арсенал и «первую линию обороны» — то есть берег и край джунглей у самого дома. Когда он выбрался к дому, оставив в гнезде плед и бутерброды, Барнс уже душил какого-то длинного темнокожего филиппинца, что-то пытавшегося лопотать в свое оправдание. — Отставить, — коротко приказал Брок и тут-то и заметил виновницу переполоха. Романова покорно висела вниз головой, то ли случайно, то ли нарочно попав в одну из ловушек Барнса. Конечно, она могла освободиться — ее способности всегда внушали уважение — но отчего-то делать это не спешила. Видимо, характер «Якова Иваныча» был ей известен лучше, чем она хотела бы. — Барнс, ну прекрати! — Этот сказал, — очень спокойно ответил Барнс, — что он «близкий друг Большого Белого Человека». На местном наречии это означает «любовник». Как думаешь, — он оскалился, показывая идеально белые зубы, — его найдут, если придушить и прикопать в гроте? — Если и не найдут, Стив все равно узнает. — Ему нужен еще один любовник? — Думаю, ему не нужен труп в гроте. Отпускай. Барнс с сожалением отпустил горло филиппинца, и тот бросился наутек, но не к воде, как ожидал Брок, а вдоль береговой линии. — Лодка там, — Барнс ткнул металлическим пальцем в направлении скалы, к которой бежал «гость». — Пусть уходит, — Брок чувствовал, что Барнс готов кинуться за ним, как хищник на раненое и пытающееся спастись животное. — Иди сюда. Нам только нового срыва не хватало. Барнс послушно подошел, через каждые несколько шагов оборачиваясь вслед бегущему человеку, пока Брок не обнял его и не погладил по спине. — Освободи Романову, и идем в дом. — Она сама справится, или я буду разочарован, — Барнс коротко взглянул на нее, и Романова змеей выскользнула из петли и приземлилась на ноги. На ней были облегающие штаны и футболка с глубоким вырезом. Впечатление беззащитности портил тяжелый рюкзак, оставшийся на песке. Впрочем, она даже не попыталась что-то из него достать. Подошла, покачивая бедрами, и замерла перед Барнсом, глядя на него снизу вверх. — Простите, что без приглашения, Яков Иванович, — произнесла она и даже не шелохнулась, когда тот положил ей тяжелую металлическую руку на плечо и явно болезненно сдавил его. — Седьмая, я мог тебя убить. Капитан был бы огорчен. — Простите. Я хотела убедиться, что у вас все хорошо. С вами нет связи. Ни с кем. — Идем в дом, — Брок сам подхватил тяжелый рюкзак и подтолкнул неробкую обычно Романову в спину. — Давай, иди уже. Ничего тебе твой Ильин не сделает. Он почти ручной уже. Да, Барнс? Вспомнил, как с гостями обращаться? — Гостей приглашают, — смерив Романову тяжелым взглядом, отозвался Барнс и, отняв у Брока рюкзак, первым направился к дому. — А те, кто отвлекает от интересных занятий, автоматически причисляются к нарушителям. — Пойдем, — вздохнул Брок. — У нас есть манговый фреш. Романова чуть улыбнулась и отправилась за ними. *** Их остров превратился в ебаный курорт, как только психиатры после многочасовых тестирований по интернету дали предварительное заключение о снижении агрессии Барнса до среднего по больнице (то есть до среднестатистического по человечеству). После Романовой был Старк. Тот прилетел в своем костюме, который внутри напоминал пятизвездочный отель, выставил на стол дорогущий виски и кинул рядом папку с какими-то финансовыми документами. Вид у него был уставшим, поэтому бутылку Роджерс запер в сейф вместе с бумагами, вынес на пляж шезлонг, проверил песок на наличие морских ежей и велел Старку отдыхать. Тот так и продремал в шезлонге все три дня, на которые выбрался. Периодически окунаясь в воду и поедая устриц и креветок. В последний вечер Роджерс достал из сейфа бумаги и они все решили за полчаса, даже не притронувшись к спиртному. Посвежевший и загоревший, Старк улетел обратно в свой муравейник, взяв с них со всех обещание, что они не пропустят личный осмотр Барнса комиссией через месяц. «Иначе все насмарку, Роджерс». Брок был с ним согласен. После Старка буквально с неба на них упал Тор. Выпил привезенный Старком виски и бесстрашно полез обниматься к Роджерсу и попытавшемуся возмутиться Барнсу. Последний так обалдел от его простоватой наглости, что даже забыл попытаться его убить, хотя в отношении Роджерса был жаден и ревнив, как черт. В перерывах между набегами гостей, которых никто не звал, но которые все равно являлись с завидной периодичностью, занимая то гостевую спальню, то обжитое уже «гнездо», которое использовалось как большой гамак под открытым небом (пришлось закрыть его противомоскитной сеткой, потому что жить без этого удобного изобретения вечерами становилось невозможно), они мирно рыбачили, устраивали заплывы, ныряли за жемчугом и крабами, собирали плоды и кокосы, почти забывая о том, что у них есть телевизор и интернет. Время визита в Нью-Йорк приближалось вместе с серединой отмеренного Броку отпуска — неотвратимо и слишком быстро. Начинало казаться, что стоит потеряться в одинаковых счастливых днях в райском уголке, как реальность тут же настигнет очередным пиздецом. — Завтра, — сказал Стив, уже засыпая. — Я джет как раз полностью оформил, можем взлететь отсюда, а не тащиться в Манилу. Барнс между ними заворочался, как медведь в берлоге, и потянулся к нему, как делал всегда, когда нервничал или чувствовал себя неуверенно. Если, конечно, вокруг не было посторонних. — Все будет хорошо, Баки, — произнес Роджерс ему в волосы. — Просто комиссия. Подтвердить выводы мистера Олсона, с которым ты работаешь каждую неделю. Я абсолютно уверен, что ты справишься. Мы будем рядом постоянно. Обещаю. Барнс потерся о грудь Роджерса гладко выбритым лицом и с намеком прижался задницей к Броку. Его ебливость не переставала удивлять, он, похоже, даже Роджерсу мог дать фору в этом вопросе, если бы захотел. — Говард Старк, — вдруг выдал Барнс, продолжая с намеком тереться о пах Брока голой твердой задницей. — Вот как звали того выскочку. Отец… дед Тони? — Отец, — Стив поцеловал его, явно пытаясь замять неприятный разговор, но Брок уже почуял интересное. — Ты трахался с отцом Старка? — со смесью любопытства и ревности спросил он. — Ты же знаешь, что нет. — Но хотел? — Мало ли кого ты когда хотел, — резонно возразил Стив, и зашипел — Барнс, похоже, цапнул его за губу. — Ну чего ты, Бак? — Того, что не жалею. Мне пришлось сломаться много раз, но зато я стал таким, как тебе нужно. Брок замер. Горячая атмосфера в спальне резко поменялась — будто кто окатил их холодной водой. Брок чувствовал, как Роджерс заледенел изнутри, откатываясь на двадцать с лишним лет назад, к тому времени, когда только-только проснулся в новом веке. — Барнс, ты несешь хуйню. Не обижайся, но ты долбоеб. Вместо того, чтобы спокойно трахнуть… Барнс резко сел — голый, красивый в свете высокой луны — и посмотрел на них темными глазами. — Я убью всех, — тихо и буднично заявил он, — кто попытается вас отнять. Брок поверил ему влет. — Тебе не придется, — Роджерс успокаивающе погладил его по колену и потянул за руку на себя. — Я тебя люблю, Бак. С детства. Просто до недавних пор это чувство не имело чувственной окраски. Я никогда не стал бы обещать тебе того, что не смогу дать. И клянусь тебе, что в моей жизни нет, не было и не будет никого, кроме вас двоих. Барнс долго смотрел ему в глаза, а потом привычно растер вкруговую металлическое запястье. — Я тебе верю, — наконец, произнес он. — Но всем остальным — нет. — Не думаю, что найдется на свете чувак, способный насильно завалить Роджерса, — заметил Брок и погладил Барнса по заднице. Тот был тактильным, чувственным и голодным до ласки и прикосновений, его легко было отвлечь от чего угодно, просто предложив потрахаться. С Романовой, правда, не сработало, но что-то подсказывало Броку, что это, скорее, им со Стивом надо было беспокоиться по поводу странной привязанности сердцеедки Вдовы к их Барнсу. — Если мы все выяснили, то давайте спать или… — Или, — усмехнулся Стив, которого Барнс уже оседлал и придавил своим весом к многострадальной кровати. — Боюсь, до утра будет именно «или», да, Бак? — Скромность и подельчивость никогда не входили в число моих добродетелей, — неожиданно длинно ответил тот и многообещающе склонился над Роджерсом. — Мелкий… так я тебя звал когда-то? — А еще сопляком и придурком. — Я против такой романтики, — предупредил Брок. Барнс взглянул на него и жарко, жадно, мокро поцеловал, моментально отправляя мозг в нокаут. — Детка, — с роджеровской интонацией позвал он, — трахнешь меня? Не то чтобы «сендвич» был его любимым вариантом ебли втроем, но Барнсу было невозможно отказать. — Трахну. И за детку в том числе, — пообещал Брок, прощаясь с планами выспаться перед длительным перелетом. — Детка, — со смаком повторил Барнс и прогнулся в спине. — Кого-то ждем? У меня зауэр под подушкой. Для гостей. Брок решил не заставлять его ждать.