Оставаться человеком

Результаты комиссии должны были быть только к вечеру, но у Брока не было никаких сомнений в том, что положительный прогресс Барнса подтвердится теперь и документально — тот был на высоте. С каждым проведенным в койке часом Барнс все меньше походил на того отмороженного, выхолощенного киборга, который даже трусы не мог надеть без команды. Он становился чувственным, игривым даже, мягко насмешливым, особенно с Роджерсом, не лишенным чувства прекрасного и осознающим себя человеком. Не роботом, запрограммированным на эмоции, как, например, тот же Джарвис, а именно человеком, пока робким в их проявлении. Это иногда было даже умилительно — наблюдать за тем, как огромный мужик, который одной рукой может проломить стену, становится у Роджерса за спиной, пока тот бреет шею и подстригает бороду, и нерешительно касается его спины, плеча, будто все никак не может поверить, что тот настоящий. И что, уйдя на пару часов, он все равно вернется. Вернется к ним обоим. А потом, преданно проводив до двери, снова залезает под одеяло к Броку и счастливо выдыхает ему в шею. — Я буду лазанью, — они сидели в том самом «Монстре», днем ничем не отличавшемся от обычного ресторана, и ждали Роджерса, чтобы пойти по магазинам — на Филиппинах можно было купить почти все, но некоторые вещи стоили в три раза дороже. Хотелось обновить запас шорт и футболок, может, даже купить акваланг — у Брока не было такой дыхалки, как у Барнса, а рассмотреть риф подробнее и из воды хотелось. — Ты голодный? — Я… мороженое. Можно же только мороженое? Много мороженого. — Можно, — хмыкнул Брок, прикинув, что такое в понятии Барнса «много». — Надеюсь, они тут держат «твои» порции. Барнс поднял голову от меню и посмотрел на двух целующихся парней за соседним столом. Взгляд у него потяжелел, он облизал губы и, не мигая, уставился на Брока. — Нет, — зная, к чему тот клонит, сказал Брок. — Я как-то вышел из тинэйджерского возраста. Предпочитаю иметь возможность продолжить, а не поднимать стояком стол. Барнс проводил взглядом другую пару, явно направлявшуюся в сортир отсосать по-быстрому, и хмыкнул. — А этим я старался и по молодости не заниматься. И тебе не советую. — А я занимался, — ошарашил его Барнс. Брок представил себе того улыбчивого парня с рисунков Роджерса, отсасывающего кому-то в довоенной подворотне, и оборвал эту мысль — какая теперь разница? Здесь и сейчас у него есть все, что нужно, и с теми, с кем нужно. Подозвав официанта, едва не облизавшего Барнса с головы до ног (тот вряд ли даже заметил его недвусмысленное внимание) Брок сделал заказ. Он любил бывать в «Монстре» даже не оттого, что с этим местом у него были связаны разные воспоминания — сопливые и не очень — а еще и потому, что тут отлично готовили. Ну и посмотреть было на что. Раньше, если Роджерсу удавалось вырваться на целый день и стянуть с себя костюм Капитана, они приходили сюда обедать. Сидели, никем не узнанные, как два обычных человека, влюбленных друг в друга, ели, разговаривали, поглядывая на таких же влюбленных и обычных. Теперь им было нужно не это. Брок закрывал глаза, и как наяву видел густую зелень подлеска, петляющую в нем едва заметную тропу, ослепительно-белый песок их бухты, огонь, от которого ветер отщипывает яркие клочья, и страшно хотел назад. Ни из одной пустыни, даже самой страшной и насквозь провонявшей кровью и смертью, он так не хотел вернуться в Нью-Йорк, как сейчас хотел из Нью-Йорка вернуться на остров. — Тебе здесь нравится? — спросил он у Барнса, наворачивавшего мороженое с огромного блюда десертной ложкой. Тот пожал плечами и задумчиво осмотрелся. — Сейчас бы проплыть пару миль и завалиться в гамак, — ответил он наконец. — Холодно. Как ни оденься — все время то холодно, то душно, а потом все равно холодно. — Быстро мы избаловались. Чего тогда мороженое жрешь? — Хочется, — Барнс коротко исподлобья взглянул на него, будто спрашивая, имеет ли что-нибудь Брок против его желаний. Брок, понятное дело, не имел. Дальше они прошлись по нескольким магазинам, и как-то само собой так вышло, что оказались в том самом огромном торговом центре на Манхэттене, где когда-то молодой и ослепительно охуенный Роджерс загнул об колено всю жизнь Брока, просто сводив его в кино и подарив нож. Похоже, все дороги по-прежнему вели в Рим. Когда Барнс с энтузиазмом отпущенной с поводка гончей отыскал тот самый магазин, Брок не нашел достаточно веских причин, кроме глубоко личных, чтобы не толкнуть перед ним дверь — выбор у Майка действительно был, и неплохой. А Барнс любил оружие. Все они любили, даже Роджерс. Мелодичный перестук бамбуковых трубок, заменявших здесь колокольчик, вызвали несколько подзабытого демона этого места — Майкла Берроуза, «для друзей я Майки, малыш». За те годы, что они не виделись, тот, казалось, стал еще больше, и глупо было надеяться, что он не узнает, а, узнав, промолчит. — Какие люди, — пробасил Майки, едва увидев Брока. — Сколько лет, сколько зим. — Здравствуй, — коротко поздоровался Брок, краем глаза наблюдая за Барнсом, рассматривающим ровный ряд отличных ножей у дальней стены. — Как дела, давно не заходишь. Личное счастье? — он кивнул в сторону Барнса и ухмыльнулся знакомой щербатой улыбкой, совершенно не стесняясь широкой щели между передними зубами. Брок вспомнил, как ловко тот через нее сплевывал, и против воли улыбнулся. Майки был огромным, как медведь. Добрым. Когда-то Брок так остро нуждался в чужом тепле, что оказался в постели этого здоровяка на не самые плохие две недели, но вытравить из себя Роджерса так и не смог. Майки понял и отпустил его, хотя теперь Брок понимал, что мог бы и удержать — с ним было легко. Он никогда ни о чем не спрашивал. — И оно тоже. — Рад за тебя, малыш. Барнс отреагировал мгновенно — вот, казалось, он увлеченно рассматривает ножи у дальней витрины, миг — и он прижимает Майки к стене. Когда и как он перемахнул через прилавок, и как ничего не снес, Брок в душе не ебал. — Он мой, — холодно заметил Барнс, сжимая обтянутые биосетью, но все равно металлически беспощадные пальцы у того на кадыке. — Повтори. Майк, надо отдать ему должное, не растерялся, но и тревожную кнопку жать не стал — своих он не сдавал никому и никогда, да и на силу не жаловался. — Кокнешь мне хоть одну витрину, красавчик, — прохрипел он, — с тебя минет. Барнс, видимо, немного обалдел от такой наглости, потому что как он, лучшее оружие в людском обличии, мог пропустить удар по ушам? — Хватит! — рявкнул Брок, радуясь, что два пополудни буднего дня — не самая горячая пора в этом чертовом торговом центре. — Барнс, иди сюда. Считаю до одного. Раз… Барнс отпустил натужно закашлявшегося Майки, потряс головой — та должна была здорово гудеть от хлопка обеими ладонями — и перетек к Броку, легко перемахнув витрину. — Ревнивый… ублюдок, — резонно заметил Майки. — Сдался мне твой… Брок. Барнс, застывший, снова вымороженный изнутри, его проигнорировал. Брок вздохнул. — Прости, у парня ПТСР, а тебя я давно просил не употреблять дурацкое прозвище. — Тебе шло. — Лет двадцать назад — да. А теперь тебе повылазило, что ли? Майки вкруговую растер шею и окинул Брока оценивающим взглядом. — Ты и сейчас вполне ничего. Жаль, я не молодею, — он взглянул на Барнса и ухмыльнулся. — И где ты таких берешь только. Присмотрел чего? — спросил он уже у Барнса, но тот даже голову не повернул. — Обиделся, что ли? Да ну, не глупи. Мы с твоим горячим папиком последний раз лет… двадцать назад баловались. А после этого ни-ни. Брок показательно закатил глаза, чего не делал уже давно — избавился от дурацкой привычки после того, как ему дали на воспитание первых новобранцев. Боялся, что глаза, однажды закатившись, так в черепе и останутся — придурки творили такое, что до сих пор вспоминать не хотелось. — Отомри, Баки, — Брок хлопнул Барнса по спине и ухмыльнулся. — Давай, что там, ножи? Острога для подводной рыбалки? Барнс коротко взглянул на него и вдруг схватил, как добычу и присосался к губам: больно, жадно, будто кто-то что-то у него отнимал. Зря Брок надеялся, что этот отморозок ревнует только Роджерса. Или что умеет себя контролировать. Майки, рассмеявшись, исчез в подсобке — не иначе, как пошел промочить сдавленное горло, а Барнс целовал и целовал, с каждой секундой все нежнее и мягче, уже извиняясь за свою дурацкую выходку. — Прости, — наконец, тихо сказал он. — Придурок, — губы распухли и наверняка выглядели неприлично, но Брок, сам не понаслышке знающий, что такое ревность, не собирался его попрекать. — Ножи хоть выбрал? — Неплохие, но дорого. — Рачительный ты мой. Витрина, которую ты чуть не расколошматил, точно дороже. Не говоря уже о том, что твоя выходка не порадовала бы ни твоего терапевта, ни Роджерса. — Что меня не порадует? — Роджерс, как по волшебству, выбрал именно этот момент, чтобы появиться во всей красе. Брок, глядя на его туго обтянутые джинсой ноги и задницу, мысленно убедился, что был прав, выбирая не целоваться в общественных местах — находиться со стояком в перекрестье потенциальных чужих взглядов было неприятно. — Баки чуть не задушил Майки. Из низкой, ни на чем не основанной ревности, — ответил Брок, отпуская Барнса. — Майки? — переспросил Стив и осмотрелся. — А. Тот самый магазин. — Тот самый? — спросил Барнс, прикрывая глаза, когда Роджерс встал сзади и положил ему руки на плечи. — Тут я купил Броку тот самый нож. Поэтому и магазин тот самый. Хорошее тут оружие все же. — Будут делать скидку — не бери, — Барнс почти пришел в себя под его прикосновениями, но рот закрыть вовремя, похоже, не мог. — Почему? — День сюрпризов прямо, — Майки показался из своей подсобки, с которой у Брока было связано немало приятных воспоминаний, и оглядел живописную композицию. — Погоди-ка, — он выкатился из-за стойки, чуть погрузневший с возрастом, но все равно мощный и внушительный, и подошел к ним. — Это тот самый? — спросил он у Брока, разглядывая Стива. — Это по-прежнему не твое дело, Майк. — Везет тебе на мудаков, малыш. Брок физически почувствовал, как напрягся Роджерс — всем телом, всем существом, чтобы удержаться и не начать выяснять отношения. Он никогда не ревновал Брока, потому что сам Брок ни разу не давал ему повода. И только Барнсу повод был, похоже, не нужен. Вывернувшись, он оттолкнул Брока себе за спину и приказал: — Набор метательных ножей в чехле, шестидюймовый охотничий швейцарский с кровостоком, и вот тот с деревянной рукоятью, хочу оценить баланс. Майки взглянул на него по-другому, как профи на профи, оценивающе и цепко. — Надеюсь, ты умеешь управляться с этими игрушками, парень. — Надеюсь, ты понял, что твое мнение тут никого не ебет, — Брок впервые слышал, чтобы Барнс матерился вне постели, да еще с таким явным бруклинским выговором. — Язык, Бак, — напомнил Роджерс и с опозданием добавил: — Здравствуйте. — И тебе не хворать, здоровяк, — Майки еще раз неодобрительно на них посмотрел и пошел открывать витрину. Обстановка разрядилась, когда Барнс утыкал деревянную мишень метательными ножами, четко выложив из них звезду. — Хотя мое мнение никого не ебет, — присвистнул Майки, — но ты, парень, профи. Брок, у меня есть Кольт Кобра пятьдесят первого, в очень хорошем состоянии. Помнится, ты хотел. Брок хотел. Он любил оружие, когда было больше нечего и некого, но теперь вожделенная игрушка стала для него не более чем куском металла. Красивая, но мертвая. — Покажи лучше острогу, или как там вот эта штука называется, — он указал на длинный шест с острием и загнутым крюком на конце. — Я тебя боюсь, — ухмыльнулся Майки, и Брок скорее почувствовал, чем увидел, как Роджерс удержал Барнса от очередной вспышки глупой детской ревности. По его взгляду Брок понял, что сам Роджерс чувствует себя ничуть не лучше Барнса, просто считает нужным это контролировать. — И да, это гарпун. Острога напоминает вилы. Даже не хочу знать, для чего она тебе. — Тыкать в глаз врагу, — хмыкнул Брок. — Подержаться дашь? — он знал, что «Дай подержаться за свой гарпун» звучит пошло даже для Роджерса, обычно не реагирующего на всякие там поэтические гиперболы, но менять ради него сложившийся годами стиль общения с Майки он не собирался. В конце концов, любовниками они были две недели, а дружили уже без малого два десятилетия. Роджерс уселся на диван, который Майки установил для скучающих жен и подруг постоянных клиентов, осмотрел выбор глянцевых журналов на низком столике и открыл верхний. Брок мог поспорить, что его закаленный суперсолдатский мозг закипит уже через минуту. Майки профессионально помог Барнсу подобрать кучу железок разной степени красоты и функциональности, Броку — две остроги разной длины, дал адрес хорошего магазина для дайверов, и они засобирались на выход. — Брок, на два слова, — Майк смотрел на него открыто, с тревогой, и он снова почувствовал себя двадцатидвухлетним идиотом, нуждающимся в тепле. В том, чтобы его любил кто-то настолько большой и надежный. Майки не был виноват в том, что он не Стив. Ни тогда, ни сейчас. Сейчас Майки вообще под шестьдесят, и он староват для всего этого дерьма с хватаниями за горло и ревностями. — Ждите в кафе. Я буду моккачино. Роджерс коротко взглянул на него, обнял Барнса за плечи и вышел. Барнс оглядывался, как щенок, которого уводят от хозяина, а Броку было и горько, и смешно от такого поведения. — Малыш, у тебя все в порядке? — Майки смотрел с искренним участием, но Брок видел только лиловую пятерню-отпечаток у него на шее. — Прости, — произнес он. — Баки только учится быть человеком. Он солдат до мозга костей. — Тогда ему повезло с тобой. Потому что не будь он твоим, я бы отстрелил ему голову. — Вряд ли бы у тебя вышло, но ты же не об этом хочешь, верно? У меня все отлично. — Без дураков? Брок улыбнулся воспоминаниям — сколько раз, перемолотый в фарш очередной командировкой, он вползал к Майки, сюда, или в бар, который тот держал в Бруклине, и точно так же говорил, что у него все хорошо, а потом оставался ночевать на скрипучем диване и с утра получал порцию ворчания и таблетку от головной боли? И этот уточняющий вопрос, на который он привык не врать в ответ. — Без. В этот раз без дураков, Майки. — В баре сегодня вечер кантри. Приходите все трое. Только на мальчишку намордник наденьте, горячий больно. — Спасибо, Майки. Пойду покупать «мальчишке», который старше меня, к слову, ковбойские сапоги. — Роллинза захвати, — в спину ему пробасил этот медведь. — У меня для него кое-что есть. Брок, махнув на прощание, вышел, зная, что больше сюда не вернется. Может, даже сходит в бар вечером, вытащит туда Джека и ребят — вечера кантри у Майки были зачетными — но на этом все. Майки, похоже, тоже это понимал. Не все любят вспоминать трудные времена, когда счастливы. Майки должен понять.