"Где я?"

      Всё пропитано белым туманом. Перед глазами пустота…       К чему такое начало, если оно запутало и отравило разум? Зачем вообще было начинать и принимать всё как должное, желать всё опять забыть и глупо, и логично одновременно знать противоречия?       

Хотелось бежать без остановки и не оглядываться, но в то же время хотелось стоять и не двигаться отключиться от всего, не видеть, не слышать, просто дышать, ощущать запахи, чувствовать прохладу ветра и тепло солнечных лучей.

      Это конец…       Что мне нужно? Я так запуталась. Меня пугает то, что может быть?       Всё мне чуждо, противоречия похожи на разрыв и тела, и души, каждая клеточки. Чувствую, как рассыпаюсь на части, словно доисторический элемент.       Я хочу покоя. Да, это то, что мне нужно, а возможно, и нет.       Хочется сидеть в комнате, в которой открыты окна настежь и ветер изредка играет с занавесками, сидеть и читать или же, подобно кошке, лежать перед открытым окном и получать солнечные лучи, что согревают кожу…

***

      Когда нам дают выбор, нередко мы выбираем не то, что нам нужно, и злимся, жалеем о выбранном пути, желая всё переиграть. Ошибки свойственны всем, они нам нужны, чтобы учиться, а иногда ошибки приводят нас к чему-то лучшему.       Долго или нет идти, не разбирая пути? К чему приведёт мой путь, я не знаю да и хочу ли знать? На данном этапе вряд ли, хоть я и не люблю неожиданности…

***

      Эти глаза, что когда-то были зелёного цвета и теперь стали бронзового, смотрели на меня, пытаясь пробиться. Словно за тонкой, но крепкой стеной я слышала каждый шорох, все буйные нечеловеческие попытки пробить её.       Вампиры… Они всё-таки склонны впадать в уныние бесстрастность, их ничего не волнует. Всё, что вокруг, скучно и не достойно их внимания. Они становятся все, как один, прекрасно сияющие, словно та рыба, что живёт на самом дне моря и светится, своим мерцанием привлекая к себе заплутавших рыб.       Внешность — это главная их черта, но цепляет ли их такие же красивые — вопрос.       Я была уверена, что раз вампиры долго живут, значит, они так или иначе с возрастом должны стать мудрее, и внешние данные жертв не были критериями.       Вампиры играли с едой, но эта игра порой была скучна: все их смертные дрожали, кричали, онемевали, умоляли — всё одно и то же, и редко попадался тот, кто боролся, но это было бессмысленно и смешно со стороны. Да и вообще это всё равно, что муравей против камня, который с лёгкостью размазал его по земле.       Вампиры одиноки, вечны. Нет, я бы не назвала их вечными, ведь и их можно убить, есть способ. Значит у них просто чуть больше времени, чем у других. Чтобы избежать одиночества, они ищут себе семью среди таких же, как они: кланы, стаи, общество. Любое название подбери — суть почти одна. Всё лишь бы не быть одному в этом огромном мире.       Внешность не главная составляющая для вампиров, если они захотят принять в семью человека. Внутренний мир — вот, что важно. Душа, наши мысли, эмоции, пережитое делает нас личностями.

***

      Я чувствовала, что моё тело перестало двигаться, и я просто упала на рыхлую мягкую землю, влажную, прилипавшую к лицу. Я была уже далеко от Форкса, лежала среди зелени и земли, что пахла сыростью и поросла мхом. Было так спокойно и уютно, никаких раздражителей. Моё тело было всё ледяным, даже холоднее, чем у самых холодных. Я знала наверняка. Я улыбнулась своим мыслям.       Тяжело… Моё тело опять оцепенело, как тогда на кладбище. Все мышцы будто превратились в камень. Хотелось бы пошевелить руками, перевернуться на спину и сделать ангела в этой земле и посмотреть, что творится в небе, но уже мне всё равно. Я не ощущаю его, не могу, хотя нет, вот пальцы вроде бы шевелятся, но с трудом, как будто пытаюсь согнуть железку средней толщины. Ну, и ладно. Мои глаза медленно закрываются. Это конец. Чудно и даже печально.       Стать частью новой семьи, принять их и позволить им быть ближе.

***

      Когда на свет появляются младенцы, они кричат для того, чтобы лёгкие начали укрепляться, но не только из-за этого. Кричат, потому что первое чувство — это страх другого места и невыносимого одиночества, что сковывает трепещущее тельце. И только когда мать берёт его в руки, прижимая, ребёнок слышит стук, который слышал до прихода в этот мир, где нужно дышать и где не так комфортно, как было. Его оно успокаивает и голос, что нежно внушает защиту и преданность.       Мы рождаемся одинокими и умираем тоже в одиночестве. Мы сами выбираем: быть нам порознь или вместе. Даже находясь среди других, мы ещё сильнее чувствуем свою потерянность.       Тепло, я чувствовала тепло снаружи. Моя кожа становилась теплее, и мышцы расслабились, я была в воде. Потом игла, что тяжело входила в руку, и жидкость, что вливалась внутрь. Кровь, да, она. Когда первые капли стали ассимилироваться во мне, я вздрогнула всем телом, словно из-за спазма, болезненного и приятного.       

Голоса под водой непонятные, как у рыб, у которых есть голос, но из-за воды лишь несуразное бульканье, похожее на мелкие мелодичные водопады.

      Моё сердце начало биться ровно и умеренно. Я стала чувствовать, и ощущала себя как младенец, беззащитным, слабым и ни на что негодным грузом. Руки чужие, незнакомые, но приятные. Присутствовал чудесный запах, это ваниль, пудра, персик, абрикос? Умиротворение, забота и спокойствие ощущалось от присутствия того, кто был рядом.       Меня достали из жидкости, вынули иглу из руки, мягко и медленно вытерли от влаги, одели, держали в руках осторожно, аккуратно, словно я могла рассыпаться. Меня не оставляли одну, я чувствовала это, хотела бы, чтоб первое появление в этом мире началось именно так.

***

Семья Калленов.

      Это дитя, кто она, что она такое? Не вампир, не оборотень… Никто не знал, кто она. Её сущность была загадкой для всей семьи Калленов. Первый, кто обнаружил её, был Эдвард, вечно в своих мыслях и мрачно отстранённый, он закрывался от всего, когда оказывался среди людей. Это помогало ему сконцентрироваться, взращивая в себе выдержку, умение самообладания. Он старался, учился. Конечно, с Карлайлом не сравнится, но всё же столько лет не прошло бесследно. В своей голове он аккуратно складывал всё по полочкам, вспоминал, просматривал всё от начала до конца.       Можно было бы сказать, что все вампиры отчасти живут прошлым, поскольку они мертвы. Это нелюди, демоны, что пьют кровь. Они склонны держаться за то, где они были живыми, дышали, где сердце билось, а кожа чувствовала тепло и холод больше чем сейчас. Стремление опять жить или казаться живым.       Именно тогда в классе Эдвард опомнился, будто всё то время он был своим разумом не здесь. Он припоминал, что что-то слышал подобное по тихо играющему радио на заднем плане. Мысли многих раз пять упоминали чью-то сестру, что-то ли была больна, то ли умерла, то ли на грани и что привлекала к себе глаза всех остальных. Альбиноска, которая ходила всегда в очках и толстовке, пряча свою бледную кожу, она казалась бледнее, чем у любого вампира.       Эдвард не обращал внимания, но только сейчас опомнился. Он был удивлён тем, что не замечал её всё то время, как будто у неё была какая-то сила, что заставляла её смешиваться с толпой и прятаться ото всех. Даже несмотря на свою внешность, у тех, кто её увидел, она испарялась из их разума, мелькала, как призрак. Ещё больше его притягивала эта незнакомка, он хотел знать, кто она. Её сердце билось, но не всегда так, как у большинства. Она пахла, как её сестра. Всё больше и больше Эдварда затягивала эта непонятная ему девушка. Он поделился этим с семьёй, и тогда интерес проснулся у всех, никто не мог понять, кто же она — человек ли или что-то большее.

***

      

Мои сны никогда не были нормальными, а наоборот, печальными и какими-то философскими, иногда безумны и не отличаемы от реальности. Мне было неприятно их видеть, но в этот раз просто мокрый асфальт, пустые дороги, то ли рассвет, то ли закат, горящий фонарь, отражающийся в луже жёлтым кругляшком, машина, что въехала в столб, горящая обугленная плоть, кровь. Я ползу по мокрому асфальту, и мне больно, я умираю… Слёзы на глазах… Я ничего не вижу, всё плывет…

      Просыпаясь, я была уверена: это не совсем сон. Может, это воспоминания? Смерть в мучениях, горящий дом, крики, что умоляли кого-то… Люди… Они монстры, только это эхо после сна.

То, что сгорело, не должно вспыхнуть снова, Но я подумала, может, ты заберёшь меня, заберёшь меня домой, домой.

      Мучительное пробуждение всё повторяется и скоро станет естественным. Хоть моё тело было в порядке, мои глаза не были готовы встретить этот день или ночь. Мои веки стали дрожать в попытке открыться, и после вся эта дрожь пошла рябью по всему моему телу. Я была словно птенцом, что весь трепетал перед кормёжкой.       — Тише, тише, я рядом, — говорил чей-то нежный, приятный голос. Я сразу поняла, кто его владелец. — Не торопись, всё хорошо, никто тебе не навредит.       Она держала мою руку и гладила меня по голове. Я расслабилась, тело перестала колотить дрожь, и веки тоже замерли.       — Меня зовут Эсми, я жена Карлайла. Помнишь его? Это доктор в той больнице, в которую ты попала, — разъясняла она, беспокоясь, вдруг мне память отшибло.       Я сглотнула, но горло было сухим, поэтому этот процесс был неприятным, и я медленно стала открывать глаза. В комнате был неяркий свет на случай, если я открою глаза, чтобы не было больно. Предусмотрительно. Я посмотрела на молодую женщину, воплощение любви и заботы. Её глаза и улыбка завладели всем моим детским существом. Я смотрела на неё полуоткрытыми глазами. Тело хоть и было расслаблено, но ещё не хотело поддаваться мне. Её карамельные волосы больше казались цвета тёмно-красной вишни, чем карамельного. Я слабо сжала её пальцы, когда она сказала, что позаботится обо мне.       В комнату вошёл глава семейства Карлайл Каллен. Я удостоила его взглядом, а потом мой взор упал на мои руки. Эсми и Карлайл обменялись улыбками, и он подошёл ближе, взяв меня за другую руку, что была свободна, и сказал так легко то, что я хотела услышать. Эти слова освободили меня от камня, что лежал на сердце, и вдруг испарилось всё, что приносило тягость и боль.       — Не волнуйся, Кэрсл, мы всё уладили, они не помнят ни тебя, ни ту, что потеряли.       Слёзы просто катились по моему детскому личику, не собираясь останавливаться. Эсми и Карлайл успокаивали меня.       — Мы станем твоей семьёй, тебе больше не нужно бежать. Мы понимаем, ты и сама не знаешь, кто ты. Ты правильно поступила, я понимаю, как тебе было тяжело преодолеть этот путь, сделать все выводы и принять решение, — говорил Карлайл, смотря на меня.       Я ещё больше разревелась. Казалось, слёзы решили осушить моё тело. Эсми прижала меня к себе, успокаивая, а Карлайл подал стакан воды, чтобы пополнить запас жидкости, ведь их я нещадно расходовала на слёзы, которые катились и делали мою голову легче от всех тех мыслей.       — Набирайся сил, мы скоро переезжаем, — сказал Карлайл, держа мою руку в своей.

***

Семья Калленов.

      Принятие решения было невероятно сложным, но им помогло то, что Кэрсл сделала первый шаг. Если б она не сделала этого, то, возможно, они бы продолжили следить за ней, выжидая того дня, когда всё пойдёт под откос. Принятие решения всегда было сложным, ведь они семья, а это значит, прислушиваются к каждому.       Розали сразу хотела изъять девочку-альбиноску от людей, у неё было своё мнение по поводу неё. Для Розали она была ребёнком, который попал не в те руки, и кто бы знал, чем обернётся дальнейшее проживание Кэрсл с теми, кто потерял свою дочь и обрёл похожую. Розали всё это казалось ужасно неправильным.       Эмметт был согласен с Розали, он видел в Кэрсл слабого оленёнка, доверчивого, прижимающегося к чужой оленихе, что в дальнейшем могла учуять, что чужое дитя прибилось к ним, в надежде найти укрытие.       Элис пока не видела будущего Кэрсл, но понимала, даже видела в ней себя, непонятую и брошенную.       Джаспер следовал за Элис, но всё же он тоже видел, как беззащитна Кэрсл. Она не боец, всего лишь непонятая до конца, но одно он знал наверняка: ей нужна семья, но не люди, только не они.       Так в конечном итоге семейство решило принять ту, что не могут понять, возможно, пока что, но в дальнейшем им хватит хотя бы самого малого. Все пришли к единому мнению: ей нужна семья, и они будут ею.       Было сложно отыскать её, ведь запах почти выветрился, а у Кэрсл не было своего, она была невидима. Всё семейство вампиров приложило много сил на поиски призрачной девочки. Никто не сдавался. Розали и Эдвард были упорнее, они предположили, что девочка могла уже покинуть Форкс. Когда они её нагнали и всё остальное семейство устремилось за ними, перед их взором предстала поляна, что частично была засыпана листвой, а кое-где проглядывала земля. Именно здесь и нашли Кэрсл.       Розали кинулась одновременно с Эдвардом, прикоснувшись к ней. Их обоих настигло странное чувство. Они были уверены, девочка, которая вызывала так много вопросов, не сможет ответить на них, но это было неважно. Значимее то, что она взывает в них желание позаботиться, оберегать. Розали и Эдвард перевернули её. Затем Розали положила её себе на колени, убирая с лица прилипшую землю. Эдвард держал руку, такую белую. Луна, что мерцала в небе, делала её кожу ещё белее и заставляла сиять, как светлячок.       Когда всё семейство Калленов собралось, Эсми укутала Кэрсл в одеяло и взяла на руки. Ей помог Карлайл, проверяя девочку. Та была будто неживой и в то же время живой, она просто спит самым сладким, но мучительным сном.       Когда они принесли Кэрсл домой, нужно было нормализовать её состояние. Карлайл понял, что особенность этой девочки: она подобна хамелеону, ей нужна была забота, но не те вещи для обычных смертных, они мало помогут. Ей нужна была кровь для ассимиляции, чтобы её тело принимало маскировку. Она нуждалась в защите. Она не вампир, ведь вампирам надо было утолять голод, а этой девочке кровь как еда не нужна. Карлайл так много ещё не знает об этой загадочной девочке.       Розалия и Эсми занялись отогреванием её. Даже для вампиров температура тела Кэрсл была жутко низкой, почти неотличимой от куска льда Горячая ванна для тела Кэрсл была хорошим вариантом.       Эсми прежде всего играла роль заботливой матери для Кэрсл, но на эту должность ещё претендовала теперь и Розали. Она Чувствовала свою неведомую привязанность, которая образовалась так быстро, но это и пугало, и было тем, чего так хотело её сердце.