"Где я?"

Утолить тоску свою. Любовь моя… Твой голос полон нежной сладкой боли, твои глаза не смотрят на меня, в них все твои надежды и печаль, в улыбке твои сладкие уста, движения печальны и изящны, твоя игра пройдёт через века. О смерть моя, ты как всегда прекрасна…

      Я чувствовала себя словно песочные часы. Каждая песчинка напоминала о том, что со мной что-то не так, но что именно?       Каждый шаг ощущался иголочками, отчётливо могла понять русалочку. «Но помни, моя милая русалочка, каждый шаг будет подобен тысяче иголок», — вспомнилась мне эта ужасная печальная сказка, альтернатива Ромео и Джульетты, самопожертвование, незавидное окончание судьбы, глупая рыбка, что полюбила человека.       А ведь она могла вернуться и снова стать русалкой, если бы убила его. Но нет, слишком она его любила и в итоге превратилась в пену. Вывод: любовь любовью, но глупой не нужно быть, он всё для тебя, а он видит перед собой лишь пену.       Этот дом словно стеклянная коробка, но окна открывались почти везде, отодвигались, убираясь, как трансформер. Такой дом только в глуши хорошо будет смотреться, чтобы чужие глаза не могли разглядеть в прозрачных стенах лабиринт, в котором всё же можно было найти укрытие. Хоть внешний вид напоминал жизнь на ладони, но внутри он загадочно интригующий, как и леса в Форкс, и погода, что могла укрыть вампиров от их сверкающей сути.       Эсми была рядом, готовая поймать меня, чтобы я не упала. Всё же стоять и ходить было сложно, намного сложнее, чем тогда. Видимо, в следующий раз я и вовсе рискую не проснуться — умереть окончательно. Но смерти я не страшусь, только мысли, куда опять меня может занести и какое тело у меня будет. Я бы не отказалась быть высокой чувственной рыжеволосой шотландкой.       Эсми придерживала меня под руку, иногда позволяя мне самостоятельно пробовать свои силы.       Я чувствовала себя, как младенец — в первый раз, когда я чуть не упала, Эсми подхватила меня с улыбкой матери, что видит мои первые шаги. Чувствую себя неловко… Даже от неловкости глаза щиплет, из-за чего я начинаю их тереть.       Эсми заботливо придерживает меня, понимая, что мои ноги немного не в форме. Чрезмерная забота, аккуратность и внимательность с её стороны была такой трогательной, что из глаз сами по себе могли катиться слёзы — слишком мило или желаемо такое обращение ко мне. И что-то подсказывает, что с остальными будет ещё интереснее, ведь мне досталось ассорти из разных характеров, всё же сплочённых в одну семью.       — В доме нет никого, кроме нас. Всем остальным надо уладить дела, да и тебе нужно время, чтобы освоиться, — говорила Эсми, а я смотрела на её лицо в форме сердца, внимательно вглядываясь в каждый сантиметр; это было интересно делать — я видела два слоя: ту часть, что была человеком, и новую, что стала вампиром.       Можно сравнить моё виденье с деревом, что потерпело сглаживания неровностей, чтобы оно стало гладким на ощупь, а далее нанесение лака, чтобы сделать ещё глаже и сверкающе.       По большей части рассматривать вампиров — почти так же, как смотреть на искусно вырезанные узоры: линии тонкие и плотные, прямо мраморные изваяния. Интерес, не более — вот, что вызывали у меня вампиры, а вот у людей чувства были не такими. Их тянуло, располагало к вампирам.       Я вспоминала слова Эдварда из фильма, где он говорил Белле, что её привлекает его вампирская внешность — то, что заставляет жертв притягиваться, как к Венериной мухоловке, можно и так описать.       Опасность всегда манит и дурманит, а вот когда поздно бежать, тогда страх превращает людей в живые статуи, первобытные, как мир страха. Да, страх — великая сила, но его можно побороть, хотя не у всех есть силы и умения на это.       Я чувствовала себя кошкой, которая изучала новое место. Этот дом почти такой же, каким он был в книге, и отдалённо похож на тот, что был в фильме. Комнаты, коридор… Почему-то мне это навеяло мысли о мёртвом городе, красивом, но пустом, может, потому, что он не выглядел так, словно в нём кто-то живёт, а, скорее, обитает.       Зал, в котором стоял рояль… Как я помнила, музыкант у нас Эдвард. Эди — так ласково называла его Эсми. Рояль был не чёрным, а, скорее, тёмно-синим, и крышка была открыта. Эсми была рядом и контролировала моё изучение, боялась, что я могла упасть или мало ещё что, ведь они не знали, что я такое: не человек, но и не вампир. В отличие от меня даже у вампиров был тонкий запах, все они пахли почти одинаково: прохладной морозной мятой, тонко и легко, видимо, это ещё одна их объединяющая особенность, как и та, что на свету они светятся, как бриллианты.       — О, Эди любит играть на рояле, он у нас музыкально одарён. Он периодически играет, может, как-нибудь он сыграет и тебе, — говорила Эсми, стоя поблизости.       Изучение дома было очень увлекательным, даже, можно сказать, волнительным, словно ходить и рассматривать скрытый ото всех музей. И кабинет Карлайла: все эти картины, крест, много деталей, бумаги и рисунки на столе… В некоторые комнаты я и вовсе не решилась зайти. Эсми мне открывала двери, проходила внутрь, но я предпочла не следовать за ней.       Я немного устала, и Эсми усадила меня в холле, где, я так поняла, они собирались и беседовали на просторных креслах и диванах. Эсми ушла, чтобы приготовить мне что-то, ведь я долго не ела. Мне вливали кровь и, видимо, больше, чем нужно было, поэтому, чтобы стабилизироваться, нужно было ещё время, а этого у меня предостаточно, как и у них.       Эсми решила дать мне, что полегче: свежевыжатый яблочный сок. Я взяла стакан, посмотрела на то, что было в нём, даже понюхала. Эсми даже застыла в ожидании, а я лишь поджала губы и посмотрела на неё.       — Не хочешь ещё? Ну, ничего, может, попозже. Что ты хочешь, чтобы я приготовила не сейчас, а потом, когда ты, эм… ну… — Эсми пыталась подобрать слова, чтобы дать хотя бы средние описания моего происхождения.       Она замялась, взяла стакан и поставила на маленький столик около дивана, затем протянула мне руку, но вдруг остановилась, а потом медленно всё же погладила меня по голове.       — Всё будет хорошо, — успокаивала она меня.       Эсми развлекала меня, рассказывала про себя, про свою семью, это было занимательно, я даже не заметила, как уснула у неё на руках, чувствуя, как она гладила меня по волосам, продолжая рассказывать, хоть и зная, что я сплю. Моё сердце билось уже более уверенно, но я знала наверняка, что за время проживания с ними я впитаю их запах. Всё же паразит?       После я почувствовала, как уже другие руки держат меня, эти руки принадлежали Розали. Пока Эсми с Карлайлом ушли что-то обговаривать, Розалия осталась со мной, улыбаясь, а рядом сидел её Эммет. Видя, как была счастлива Розалия, можно было понять, что её привязанность становилась всё сильнее, и что было примечательно, девочка-альбинос, и правда, выглядела ещё младше.       Возможно, чрезмерное количество крови в ней решило изменить тело.       Это Карлайл заметит и запишет за дальнейшей возможной надобностью изучения и будет продолжать.       Наблюдательность — одна из черт Карлайла, изучение и способность к адаптации, она же зовётся выдержкой. Он всегда был способен вытерпеть, отсюда его человеческая жизнь, где он терпел неправильные поступки своего отца.       Впадая в свои воспоминания о прошлом, о смертной жизни, он жалеет, что был, как ягнёнок, послушным и робким, не смотрел в глаза отцу, который поступал дурно. Власть опьяняет. Когда-то его отец был хорошим человеком, но после глупых выдумок, что затягивали большинство, и власти, которую он получил, стал инквизитором.       Карлайл был хорошим сыном, не перечил отцу, не хотел быть на его месте, сопротивлялся только в своём разуме. Он не мог сказать «нет». Всё, что мог, — уйти или стоять и слышать, как несчастная девушка молила о пощаде, говоря, что она не служит дьяволу, что это просто родимое пятно, а не отметина дьявола.       Крики невинных людей, что пытал его отец, преследовали его во снах, из-за чего он порой не мог уснуть и мучился от бессонницы.       «Ад и Рай существуют на Земле», — так остро он понимал это. Когда стал вампиром, он думал, что это его наказание за то, что он был таким малодушным и повиновался воле отца, слышал крики и мольбы и не мог помочь, только был присутствующим, что наблюдал за всем, но он был одним, у кого дрожали руки и чьи глаза не смотрели на экзекуцию. Он чётко помнит один из тех дней, когда отец взял его за лицо окровавленными руками, улыбаясь, и заставлял смотреть на измученного страдальца. В тот день он всё же дошёл до того пути, где остро осознал, что его отец — сам Люцифер. Не тело, изувеченное отцом, привело его в ужас, а отцовское лицо: эта кошмарная улыбка, сумасшедшие глаза и рот, что открывался в оскале, говоря: «Сын мой, это всё грешники, мирские твари, что должны покаяться в своих грехах. Ты должен тоже стать мечом Божьим и карать нечисть, искоренять их». Тот день стал для него последней рушащей каплей.       Карлайл был его помощником и жалел об этом всей своей душой. Прошло много месяцев тяжёлых умозаключений и терзаний.       Он хотел, чтобы это безумие прекратилось. Та ночь во время очередного «рейда», в котором он думал, что помогает несчастному окровавленному юноше, который был на вид ровесником Карлайла. Его тёмные кудрявые волосы, окровавленная порванная рубашка и его глаза… Он почти понял, что эти глаза не могли принадлежать невинному. Кто-кто, а Карлайл мог определить это — он насмотрелся на невиновных и виновных, но всё же несправедливо казнённых порой без суда и следствия, ведь у любого поступка есть чаще всего суть, причина.       Когда его горло проткнули острые кинжалы (так он это помнит), тот демон был ослаблен, но всё же силён. Запах чужой крови на рубашке, которая была свежей и точно не принадлежала тому демону, чудом неизвестным. Тот то ли отпустил его, то ли Карлайл смог каким-то образом вырваться. Сколько я спала?! Вечность?!       Думаю, это моя нормальность: спасть неясное количество времени, в которое моё сердце бьётся так тихо, что порой всем вампирам нужно напрягать слух, чтобы отчётливо считать: 1…2…3… 1…2…3…       Медленно вздымающаяся и опускающаяся грудная клетка словно страшились, что мой механизм откажет и перестанет работать.       Во мне было что-то, что вызывало привязанность тех, кто находился рядом, особенно тех, от кого я пряталась. То, что они чувствовали ко мне, можно назвать любовью? Семейные уют и тепло — блеклая, но всё же искорка, чего было достаточно, чтобы освещать путь и место, к которому они хотели прийти.

Должно быть достаточно легко, Чтобы узнать, что скрывает за собой душевная боль, Но сердце управляет разумом, И движение становится грубым. Мы узнаем правду, Когда мы находим такую любовь.

      У каждого в семье были свои травмы, душевные истязания, которые нашли выход и смогли образовать эту крепкую и любящую семью из разных одиноких потерянных душ.       Когда я открыла глаза, я подумала, что уже наступили сумерки, но нет, это был рассвет. Не знаю, откуда такая уверенность и точность. Ещё появились мысли, что я проспала восемь дней беспробудно после изучения дома. Когда я крепко засыпала, я помнила, что домой вернулись Розалия, Эммет, Карлайл, остальные отсутствовали, то есть Эдвард не планировал возвращаться в школу и встретить любовь всей своей жизни. Ой, нет, только не это (сказано с сарказмом). Ну, думаю, если влюблённым голубкам предначертано по канону стать парой, значит, это точно безвыходная ситуация, так ведь?! Или всё же… Ой, всё.       Единственное, что меня сейчас как-то волновало, — это что будет дальше. Ну, я теперь стала одной из Калленов, хотя Розалия всё же клонила к тому, что пока я выгляжу на десять, то могу стать Хейл. Да, из-за чрезмерного кровоснабжения я омолодилась и не вижу ничего смешного, это ужасно.       Открыв глаза, я увидела прекрасную Розалию. Если б она спросила, кто прекрасней всех на свете, я бы ответила, как-то зеркало: «Ты прекрасней, спору нет». Она лучезарно улыбалась мне, её улыбка была не только красивой, но и тёплой. Чудное чувство, словно напоминавшее мне ту связь, что образовалась у меня с Сильвией. Но теперь эту должность заняла Розалия, как я поняла.       — Как спалось? Хочешь пить?       Розалия взяла стакан с водой и подала мне. Как раз вовремя — в горле было суховато. Она, не дала мне стакан в руки, желая меня напоить, не дав сделать мне это самостоятельно.       Я уже поняла, что Розалия претендует стать мне мамочкой, даже не знаю, готова ли я к этому. Невнятный писк в голове и громко захлопывающаяся дверь…       Дни протекали неторопливо, медленно и аккуратно. Все привыкали ко мне или я привыкала — не могла понять. Развлечений было не так уж мало. Розалия и Эммет были как папа и мама для меня. Розалия напористая, и Эммет только и успевал её тормозить, чтобы она меня не измучивала своей чрезмерной материнской заботой. Да, можно сказать, что материнский неистраченный инстинкт включился на полную. Вопрос: когда он активировался и когда я попала на эту мину?       Карлайл и Эсми в этом ключе тоже были мне папой и мамой только более опытными, чем Розалия и Эммет. Ну, разве это не умилительно? Очень даже пугающе и умилительно, можно и помереть от всей чрезмерной семейности, но я не жалуюсь, я только повествую всё, как оно есть и как видно, может, со стороны корявого художника.