"Где я?"

      «Семейные дела» — это я говорила себе каждый раз, когда не хотела влезать во что-то, не разбираясь в этом. Я занимала позицию «ничего не вижу, не слышу и молчу». Я вообще уже ничего не понимаю и не знаю.       В моей голове часто, словно эхом, проносилось одно слово: «аутистка». Будто дразнила себя, но это вселяло в меня безэмоциональность, бесчувственность, я покрывалась лёгкой корочкой льда.       Вы спросите: «И что же творилось в доме Калленов?» А я отвечу: «Разное». Ну, во-первых, каждый опробовал себя в кулинарии. Это было забавно, правда, был даже день кулинарной битвы. Всё это произошло после того, как мы с Розали посмотрели ТВ, и я остановилась на кулинарном шоу, оно показалось мне интересным.       Готовить для меня начала Эсми, потом Розалия и Эммет. Ему очень идёт фартук с рюшами, который для него достала Элис. Это было уморительно, то же самое, что видеть медведя всего такого грозного, устрашающего в миленьком платьице. Каламбур.       И кстати, у Эммета очень хорошо получались печенья, как он рассказал, его научила мама, это семейный рецепт: корица и фундук. Сказочный вкус…       Карлайл тоже подключился к кулинарии, в общем, это было очень необычно и интересно. В моей голове даже новый вид шоу образовался: что-то по типу параллельного шоу, где в кулинарии состязаются разные виды: семья призраков, семья вампиров, оборотней, демонов разных рас с рогами и без. Увлекательно. Вопрос: кто же будет всё это обилие пробовать? Наверное, супертолстый фиолетовый инопланетянин, который должен лопнуть, и от чьего блюда он наестся и лопнет, тот и победил.       Да, моя фантазия работала неслабо, но вы бы точно не отказались посмотреть на это, да и с инопланетянином всё было бы хорошо, он бы в кучку собрался, сделался бы опять худым, так что не переживайте за него.       Розалия и Эммет брали меня с собой на прогулки в горы, туда, где они всегда ходили поохотиться, погулять. В этот раз взяли меня с собой на пикник.       Расстелив ткань и поставив лукошко с моим обедом, они то по очереди, то вместе ходили ловить всякую живность, пока я наслаждалась пением птиц и что-то жевала, так сказать, семейные дела. Как долго будет существовать мой мир?.. Как продолжительно? Сколько ещё пройдёт дней, лет, веков? Нет, я знаю, что конец всему настанет, но как долго это Вечность будет идти навстречу? Вечность неизмерима.       Вымрут все без сомнения: кто-то раньше, кто-то позже. Можно охарактеризовать жизнь как игру в маджонг или в домино, что ставятся в таком порядке, чтобы можно было толкнуть одну и все остальные плавно упали вслед.       За всю историю планеты всегда кто-то исчезал и продолжает до сих пор, и люди отчаянно пытаются остановить вымирание и верят, что у них это получается, но как долго они будут тянуть с тем, что неизбежно?       Большая часть людей виновны в том, что некоторые виды насекомых, животных и прочих живых существ сейчас не существуют. И вместо того, чтобы признать это, они выдумывают оправдания: то, что динозавры вымерли от великой кометы и всё тому подобное. Или, может быть, всё же они эволюционировали…       Все живые организмы пытаются стать лучше, может быть, вампиризм — это одна из возможных эволюций? Как вам такая мысль?       Что считается тупиком эволюции? Большинство скажет: вымирание, необразованность, некультурность… Там много ветвей, но суть всё же одна: если бы, так называемое, большинство, что зовётся обществом, было умнее… И сюда же говорят: «Горе от ума». Слишком умным быть не получится, чтобы знать всё. Человеческой жизни не хватит, даже вампирской, хотя если предположить, что может, то выйдет, что всё новое — это забытое старое.       Меня одолевали великие раздумья. Я думала о многом и ни о чём; лёгкая степень слабоумия всё же преследовала меня.       Когда эти мысли посещали меня, я смотрела чаще в одну точку. Выбор был не многообразен: в стену, на пол, на сложенные на коленях руки. Иногда я ходила, как лунатик, отягощённая своими рассуждениями.       Я знаю: я склона к философии и множеству рассуждениям, я такая, существо мыслей, созерцатель, наблюдающий за всем и не смотрящий одновременно. То пригубливала часть яда, то отказывалась, отплёвываясь, сокращая неизбежность своей сути.       Одно из тяжёлых раздумий привело меня к фортепьяно Эдварда. Когда я поняла это, я вынырнула из этого лунатизма. Приблизившись на шаг, я положила руку на прохладное лаковое дерево, гладкое и холодное, словно наваждение. Я села на стул рядом с фортепьяно. Его крышка была открыта — Эдвард играл. Я иногда слышала, как он исполнял сложные композиции, словно не был способен сыграть что-то попроще. В связи со своей нечеловеческой совершенностью простые композиции были для него слишком просты и примитивны.       Я помню, когда Розалия укладывала меня спать, я слышала, как Эдвард играл К. Дебюсси «Лунный свет».       Я смотрела на клавиши, и меня одолевали странные чувства, как гладь воды, спокойные, безмятежные, бесстрастные, но манящие окунуться. На тот момент мои мысли были далеки от действительности, в которой я не умела играть на фортепьяно, и трогать клавиши своими пальцами, то, на чём играл профессионал, — то же, что написать свои детские глупые стишки на великие душевные поэмы.       Осмелюсь ли я дотронуться до них, взять ответственность на себя? Я замерла, как птица, что лавирует на расправленных крыльях, не махая ими.       Дома были все, но в тот момент мне казалось, что я одна. Стражи. Моя вампирская семья всегда была на страже, оберегая слабую меня, не смущая меня и давая мне ощутить личное пространство. Они прятались по дому, занимаясь какими-нибудь делами, давая мне возможность почувствовать себя смелее, ведь их чрезмерная забота могла лишить меня желания двигаться. Это как с бабочками: если вы поможете ей выбраться из куколки, то она не сможет летать, — она должна сама выбраться, таким образом, её крылья окрепнут.       Коснутся ли мои пальцы этой глади клавиш, которых касался только он один?..

***

      Гроза, пасмурно, чёрные облака — только в такую погоду они любили поиграть в бейсбол. Розалия и Эсми были рядом со мной, не отходя ни на шаг. Что сказать — две мамочки, да и я сейчас выглядела на тринадцать лет, если даже не на десять. Всё из-за переизбытка крови во мне.       Эдварду не было дела до Беллы, и это, как я чувствовала, было не в мою пользу и не в пользу его же счастья. Всё же, если посмотреть на их отношения под углом, эта история была похожа на Ахиллеса с его пятой (стопой была Белла).       Мы приехали на этот простор между лесов. Меня переполняла непонятная мне радость, что бушевала как у щеночка, которого наконец-то выгуливали. Особенно радовала молния, что рассекала небо.       Густой туман накрывал незатейливые окрестности гор и макушек деревьев, стирая то верх, то середину. Казалось, туман был повсюду.       Когда началась игра, в которой всё было слаженно с духом задора и лёгкого соперничества, вид был впечатляющим: этот быстрый, нечеловеческий бег и звон биты, которая отбивает мяч.       Я увлечённо смотрела то на игру, то в небо, думая, как прекрасно это явление природы. Одновременно наблюдать за такими увлекательными картинами было похоже на соревнование: на кого я буду смотреть дольше.       Игра вдруг прекратилась, и тут я сразу поняла, в чём дело. В моей голове был только возглас: «Да ладно, серьёзно?» Только мысли и борьба. Неужели всё идёт по канону? Значит, всё приобрело другой ритм, но всё же не свернув с начертанной карты. Чудно, просто чудесно! Но я же не человек, так что я могла не беспокоиться. Я не пахла как Белла, вкусно и маняще, у меня вообще не было запаха, так что вряд ли Джеймс покусится устроить охоту на меня, да? Хоть бы не зацепился его шальной нюх за меня.       Пока я вела разговор сама с собой, моя семья группировалась: Эсми и Розалия встали около меня, все остальные впереди, чтобы встретить гостей, что желали поиграть.       Калленам не стоило беспокоиться за меня, ведь я впитала их запахи, и моё сердце билось очень тихо, и, видимо, за этим знанием две мамочки держались со мной, создавая глушащую силу, чтобы моё сердце не было слышно тем, кто придёт из любопытства.       Скоро явилась троица, босоногая и дикая. Их взгляды, и правда, можно назвать настораживающими, что-то в роде «Только тронь и пожалеешь». Когда они приблизились настолько, чтобы завязать разговор, гранатовые глаза стали взирать и вступать в изменения, уступая расслабленности. Непринуждённость излучали уже две стороны, и не понятно, кто первый стал показывать это миролюбие. Как я поняла, тот, кто начал разговор, им был не кто иной как Лоран, высокий, с чёрными длинными распущенными волосами, достигавшими ключиц.       Я изредка кидала взгляд, чувствуя свою власть в режиме скрытности, замечала и отмечала любую мелочь, пока Карлайл и Лоран вели диалог. Они мило беседовали, а после началась совместная игра. В моей голове была некая радость, что это произошло, ведь в случае с Беллой игра не состоялась и обернулась охотой на неё.       С прибытием троицы игра оживилась, теперь осталось соперничество, и игра казалась ещё интереснее и зрелищнее. Взять хотя бы рыжеволосую Викторию, которая была как греческая богиня, что в своих прыжках вовсе походила на кошку, дикую и не желающую проигрывать.       Джеймс ухмылялся, видя задор Виктории, Лоран был тактик и более сдержанным, чем Джеймс и Виктория, они не желали придерживаться правил.       Хоть этот клан и считался Кланом Джеймса, но всё же он, скорее, был Лоранским, ведь он спасал их от множества проблем, и не сказать, что это удавалось так легко — чтобы сдержать две фурии, нужно ещё то усилие. «Нянька» — подходящее слово. Вампир, не способный сдерживаться, но Лоран был как раз из тех, кто способен на это, так сказать, он входил в эту стезю, как Карлайл, ведь умение сдерживать себя — это сила.       Лоран подобен вечному искателю лучшего места под сияющей ведущей властью. Он всегда хотел своё место на шахматной доске, и, конечно, его не устроит находиться около ферзя, лучше подле короля, но вечная жизнь продолжит бить гордеца по щекам, пока он не поймёт и не примет то, где ему место.       Виктория всегда смотрела на Джеймса, не отрываясь, он её всё, она боготворила его. Любовь — это её чувство, тогда можно было бы понять её ненависть ко всем, кто бы захотел или был бы хоть как-то причастен к его смерти.

Она готова сделать все, чтобы блистать в его глазах, Она готова страдать, бороться, идти на компромиссы, Она загадывала желание на звезды, которые сияют так ярко, И просила ответы на вопросы, которые будут преследовать её сегодня.

      Как печально, что он не разделял её чувств. Он бы ни за что не мстил за её смерть — ему всё равно, что будет с Викторией.       Они играли не слишком долго и не слишком мало, но это время мне казалось вакуумным, словно я могла почувствовать от клана Джеймса, что любопытство могло быть не единственной причиной их появления. Они что-то задумали, а может, и ничего, но ту тяжесть от них я чувствовала ясно, словно я одна могла видеть тень притворства и напущенной миролюбивости. Эти вампиры явно собирались повеселиться в этом городе и создать проблем Калленам.

Игра подошла к концу, и троица отправилась восвояси, и лишь одни глаза оглянулись напоследок, цепляясь взглядом, едва ли осознавая, что её не замечали как скрытое, невидимое чудо, которому теперь не дадут покоя.

***

      Джеймс пристально смотрел на меня, положив руку на стекло и слегка постукивая по нему пальцем. Я даже не успела пикнуть, чтобы известить всех, что он здесь, но, думаю, они уже знали.       Раздался звук разбитого стекла.       Джеймс выглядел как чудище, которое похищает детей. Он молниеносно схватил меня, сгрёб одной рукой и утащил; бежал, держа меня в своей железной хватке, из которой мне не вырваться. Всё это и то, как оно быстро происходило, давало мне мизерное время, чтобы совладать с собой, но я уже чувствовала, как тает моё спокойствие.       Я пищала, хрипела, пыталась кричать, но моё горло не хотело выпускать ни одного громкого звука, всё же связки были слабые, только шёпот — всё, на что я была способна.

Разочарование — тебе не стоило делать, Тебе нельзя было делать… Ты бы не сделал Того, что ты сделал тогда, И мы могли бы быть счастливы. Такая жалкая и отвратительная штука

      — Нет, пу-с-с-с-ти м-м-м-м-е-еня! — мои глаза то широко открывались, то сжимались в попытке совладать с собой, но это был бесполезный труд — я теряла контроль над своим телом.       Я стала ощущать доселе неведомое мне чёрное чувство. Сначала в сердце словно что-то разрывалось, потом мои ногти становились острыми, и во рту менялись зубы, в глазах всё чернело, как при затмении. Я вцепилась в его руку, в плечо, мои ногти вцеплялись в его плоть, он закричал так, словно кто-то воткнул в него раскалённое железо. Он тут же отпустил меня, в его глазах был всеобъемлющий ужас, который никогда не испытывал ни один вампир.       Потом меня начало трясти, словно я эпилептик со стажем. Медленно или быстро меня будто ломало изнутри, кровь сочилась изо рта, носа, ушей и даже глаз, как я уже понимала, это было то, что в меня вливали. Начинался обратный отсчёт, где я опять менялась, становясь шестнадцатилетней.       Видимо, когда для ассимиляции в меня вливали чрезмерное количество крови, это заставляло моё тело меняться, молодеть, десять лет были предельным возрастом. Определённое количество позволяло мне спокойно оставаться в своём первоначальном виде (шестнадцать лет). Возникал вопрос: способна ли я выглядеть чуть старше, хотя бы на восемнадцать?       Голова трещала, кости ломило, я как можно дальше пыталась уйти от Джеймса, которого словно парализовало от моих укусов и царапин. Всё, что я видела, — это чёрная кровь, что сочилась из него, и раны выглядели зверскими.

Но ничуть труднее не станет, И я надеюсь, ты найдёшь себе новый путь. И ничуть лучше не станет.

      Корчась, прогибаясь, изредка падая на землю и даже уже ползая на полусогнутых ногах и обнимая себя руками, я увидела Эммета, мужа моей второй приёмной матери Розали. Я бы упала к его ногам, но он подхватил меня и закричал, что нашёл и ему нужна помощь.       Когда появилась Розалия, её лицо исказила такая же боль, как и у её супруга, от ужаса лицезрения меня всю в крови. Моё сердце билось почти неслышно для вампиров, как будто бьётся очень медленная стрелка, что отдаёт свой стук то через три минуты, то через шесть.

      Записи Карлайла. Изучения, чтобы понять, что я такое или кем могла быть.       Если в моё тело попадали, так называемые, лекарства, то оно реагировало на это нарколепсией, ещё становилось возможно на всё, будь это полезным или смертельным ядом или лекарством.       Моя кровь была трёх видов: первая — прозрачная, словно вода, вторая — белая, похожая по консистенции на кисель или ещё что-то вязкое, третья — чёрная, похожая на кровь вампира, за исключением того, что от неё иногда пахло гарью.

      Доступным было только чёткое ощущение ужаса всей семьи от бессилия. Никто не знал, что делать. Все голосили, пытаясь что-то предпринять.       Джеймса ждала расправа, я знала, но его словно след простыл. Как можно было бы догадаться, на своих вампирских ногах он не смог бы уйти, его нашли друзья, точнее, Виктория. Как преданная влюблённая она всегда была начеку, чтобы подхватить и помочь, пребывая в курсе всего на свете. Я отчётливо могла ощутить, что мне может воздаться за то, что я отбивалась от её возлюбленного, но это уже будет другая история.       Нажить себе врагов не входило в мои планы.       Но что-то подсказывает мне, что канон решил мне наподдать и все фейерверки прилетят мне.