Калейдоскоп

— Все порой совершают глупости, только разный у них габарит: одни Мастера сжигают рукописи, а другие… — своих Маргарит.

— Смотри-ка, какая красотка, — сказал напарник, имени которого Дайки не помнил. Если бы Сацуки была здесь, она бы выела ему мозги чайной ложечкой, но заставила запомнить имена всех важных — по ее мнению — людей. Дайки стряхивает с головы эту мысль рваным движением. Дайки пригнали на охрану ежегодного студенческого фестиваля только потому, что он был стажером, и его можно было не спрашивать. На подобных мероприятиях не происходило ничего, серьезнее драки за последнего мишку в тире, поэтому его начальник сказал «ты справишься» и укатил с женой на природу на уик-энд. Дайки не был бы так раздражен, если бы это был хотя бы баскетбольный матч. Дайки ненавидел все это, потому что чемпионат мира как раз показывали по телеку. Он обернулся всего на мгновение, чтобы узнать, есть ли у его напарника вкус, и замер на секунду, а потом чертыхнулся. Ежегодный студенческий фестиваль, идиот. Нужно было сматываться, но он стоял. Сацуки сделала хвостик, какие носила в Тейко, от чего казалась еще младше, чем была на самом деле. Она слушала столпившихся вокруг и пробегающих мимо людей, что-то записывала, что-то говорила, кому-то даже улыбалась. Дайки слышал, как она разговаривала со всеми этими людьми, кого-то даже называла по именам (есть ли на этом фестивале кто-то, кого она не знает?), слушал и почти верил, что она счастлива (счастливые люди же накладывают столько косметики на лицо, да?). Зная Сацуки, ее вымотанный вид говорил только о насыщенной жизни. Дайки отчего-то презрительно фыркнул, думая, что она, наверное, не спала несколько недель, занимаясь организацией этого фестиваля почти в одиночку — Сацуки обожала все контролировать. — Может, она даст мне свой номер? — усмехнулся напарник. — Заткнись, — посоветовал Дайки, сожалея о том, что Сацуки не может просто взять и исчезнуть отсюда. Девчонка, с которой он тогда переспал по пьяни, охрененно готовила. Дайки даже растерялся, когда она позвала его на полноценный горячий завтрак, который был съедобным, вкусным и полным мяса. Он сидел, смотрел на полную тарелку, чашку горячего чая и девушку, с которой проводил много времени в последний месяц, и чувствовал себя абсолютным мудаком, каким и являлся. После следующей их встречи он подумал, что это Сацуки во всем виновата. В конце концов, она же тоже девчонка и может быть такой же милой, может хвалить его, может восхищаться им, может делать еще кучу разных вещей, которые делает для него Юри. Злость на Сацуки съедала его изнутри, пока однажды он не начал прятать от Юри руки. Сацуки редко держала его за руку, чаще тогда, когда тащила его в сторону магазинов женской одежды, но редко висла на его плече, как это из раза в раз делала Юри. Он злился на Сацуки и за это, но теперь эта злость становилась ровной, ежедневной и рутинной. Теперь он замечал не только то, что Юри хорошо готовит, или мило улыбается, или смотрит на него с восхищением, или любое другое «или» из ее бесконечного списка, но и то, что Юри никогда не отказывалась от косметики (а Дайки ненавидит помады с их дурацкими вкусами), что Юри постоянно расспрашивала его обо всем на свете (а Дайки не знает имен половины своих знакомых, если что) и требовала ответы здесь и сейчас, что Юри обожала спортсменов, но ничего не понимала в баскетболе (или любом другом виде спорта), что Юри закатывала истерики после каждого неосторожного слова и ненавидела, когда он спал днем. — Каждая уважающая себя девушка обязана хорошо готовить и идеально выглядеть, — заявляла Юри, когда Дайки говорил, что они идут на прогулку, а не на светский раут. Дайки злился на воспоминания о растрепанных волосах Сацуки, о ее бесполезных попытках сделать что-то существеннее бутерброда, о ее любви к смешным кедам. Дайки злится на воспоминания о Сацуки каждый день, потому что они не отпускают его. В конце концов, Юри почему-то начинает считать, что он ее комнатный чихуа-хуа, и ее просьбы все больше и больше становятся похожими на приказы. Дайки и сам не знает почему, но он не сразу понимает это и не сразу останавливает. Сацуки, вспоминает он, тоже никогда и ни о чем не просила его, только выносила мозги бесконечным повторением «сделай это». Заскоки Сацуки Дайки тогда воспринимал как неизбежное и неотвратимое зло; заскоки Юри похожи на трещины в розовых очках. Дайки становится нервным, дерганным, он часто не отвечает на SMS и звонки Юри (Сацуки с дня их расставания не звонит ему ни разу) и специально набирает работы побольше, когда Юри приезжает к нему из общежития с ночевкой. «Какого хрена», — думает он, когда Юри говорит, едва не плача: — Ты мог бы хоть раз подарить мне цветы. Один единственный раз, Дайки, хотя бы на мой день рождения. Я же твоя девушка, а не девчонка с улицы. Дайки хочет ответить: «я даже Сацуки цветов никогда не дарил» и не говорит этого только потому, что внезапно понимает, что это действительно так, и не только. Да ладно вам, он гонял Сацуки за кофе, вместе с ней часами проводи у телека за баскетболом, каждый год забывал о ее дне рождения (со временем Сацуки начала вытаскивать деньги из его кошелька и сама покупала все, чего ей хотелось. Он был не против) и уж точно они никогда не писали друг другу той слащавой хуйни, на которую ему приходилось отвечать в переписке с Юри (он не был в восторге от этого). Юри, решившая, что он слушает ее, распалялась с каждой минутой все больше: у нее были четкие критерии «идеального парня», которым, по ее словам, должен быть любой уважающий себя мужчина во время конфетно-букетного периода. Последним сообщением от Сацуки было: «Есть возможность нормально поужинать — мама зовет нас в гости. Придешь?». Прошло почти полтора года с тех пор, а он все еще жалел о том, что не пошел в гости к Момои-сан, потому что она готовила лучшее кари в мире. — Кто такая Сацу? — грозно спросила Юри прямо над его ухом. И они расстались. В его жизни было еще множество девушек после этого. С кем-то он расставался на следующее утро, с кем-то проводил недели и месяцы, но в итоге самым ярким воспоминание было, как Сацуки укрывала его, притворяющегося спящим, одеялом, убавляла звук на телевизоре и прикрывала дверь, чтобы не мешать. Есть возможность нормально поужинать… Сацуки ненавидела, когда он напоминал ей, как дерьмово она готовит. Сколько они не виделись до этого сообщения? День? Неделю?.. …мама зовет нас в гости… — Иногда мне кажется, что мама любит тебя больше, чем меня, — возмущалась Сацуки, пока он смеялся над ней. — Сегодня она спросила, заставила ли я тебя надеть шарф. Ты представляешь? Она еще и сомневалась во мне. — Зная Сацуки, она могла заставить его надеть все шарфы мира и не поморщиться при этом. …Придешь?.. Почему он тогда не ответил? Дайки удалил сообщение. Потом переписку. Но он все равно наизусть помнил строчки и… не мог удалить номер Сацуки, хотя иногда казалось, что это решит большую часть его проблем. Тех, которые существовали только в его голове. Он сам не заметил, как оказался рядом с ней. Сацуки кивнула какому-то пареньку со смешным лицом, и тот кинулся куда-то в сторону палаток, а сама даже не сбилась в разговоре: — Да, конечно, у нас уже все готово, — Сацуки продолжала что-то писать в большом блокноте на спирали. — Мы начнем ровно через пятнадцать минут, будем вас ждать к открытию. — Сацуки улыбалась, будто собеседники были прямо перед ней. Она всегда так делала — отыгрывала роль до конца. Она резко обернулась и уткнулась носом ему в грудь, быстро отскочила в сторону и, не закончив извинение, тут же поменялась в лице и отошла еще на шаг. Сацуки провела внимательным взглядом по его форме, усмехнулась — жестко и гадко, как никогда не умела — и сказала: — Мы не заказывали охрану в этот сектор. Будьте добры, встаньте у входа, — и убежала раньше, чем он успел сказать ей, что она идиотка. Дайки наблюдал за ней весь день: хотел, но не мог отвести взгляд. Видел, как она постоянно роняет карандаши и ручки, как она улыбается с каждым разом все нервнее, как она старательно отводит взгляд ото всех людей в форме, как она отказывается от ланча, как сжимает руки в кулаки, поправляет волосы каждую минуту. Как она иногда закрывает глаза, делает глубокий вдох и передергивает плечами. «Черт», — постоянно повторял про себя Дайки, глядя, как карандаш выскальзывает из ее бледных пальцев. Его мысли хаотичным потоком пытались пробить его череп. Она должна быть спокойнее без него. Тот парень, который крутится рядом, вроде ничего, хоть и похож на слабака. Девчонки же любят цветы, а он, Дайки, ненавидит помаду. Это же так просто — забыть о Дайки, от которого у Сацуки было столько проблем. Почему у него шумит в ушах каждый раз, когда она поджимает губы? Дайки думает «как это все исправить?», а потом думает «да что исправлять?». Дайки хочет видеть, как она носится между людьми, как все время что-то поправляет, переделывает, как всех смешит, всех контролирует. Вместо этого Сацуки с каждой минутой становится все бледнее и дерганее. Дайки ненавидит ее (и себя) за это. «Ну, блять», — думает он, — «ну пожалуйста. Ну хватит так надо мной издеваться». А Сацуки смотрит на выступление какой-то группы на сцене, улыбается, отдает свой блокнот какой-то девчонке, что-то долго ей объясняет и кидается в толпу. Дайки говорит «я сейчас» и пытается ее догнать, но это не так просто, когда вокруг тебя около двух тысяч человек. Сацуки прикладывает руку тыльной стороной к губам и бежит, бежит так быстро, как будто это она всю жизнь занималась спортом, а он никак за ней не угонится. Дайки чувствует желание рычать и биться головой о стену. Она же ни разу не позвонила ему, верно? И в его универе постоянно кто-то рядом говорил «эта Момои-сан такая классная, вы слышали, что она…», и он злился, но думал, что так, наверное, правильно, Сацуки и должна быть счастлива, потому что она классная, а он вечно раздражает ее, заставляет беспокоиться, влезает во всякое дерьмо. Она бы позвонила, если бы была не в порядке, она же знает его тысячу лет. Он тянет к ней руки, но она ускользает всякий раз, когда он оказывается достаточно близко. Он ловит ее за поворотом, где почти нет людей, держи за локоть, и не знает, что ему делать дальше. — Сацу, — говорит он, думая, что сейчас скажет все правильно, но забывает все слова на свете. — Отпусти, — говорит Сацуки дрожащим голосом, и Дайки кажется, что земля под его ногами рушится. Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но Сацуки дергается в сторону, и Дайки отпускает ее, потому что боится, что не рассчитает силу и сделает больно. — Сацуки! — кричит он через толпу, но Сацуки бежит от него, как будто ей страшно, и Дайки полез бы на стены, да он не умеет. «Черт», — думает он, глядя, как она спотыкается, но продолжает бежать. Слушает, как его собственное сердце стучит где-то в висках и бесится из-за этого. — Черт!