и сладости любви не попробовавшим

и то, как вздымается его крепкая грудь под свитером, загорается в чимине мыслью, что ни один он напуган. и блестящая слюна на его губах — она не собственная, с любовью одолженная в сетях множества поцелуев. в кругу зеркал, каких-то излишне острых, он чувствует себя небывало уязвимым. но, кажется, гука не смущают. на каждый ужин — разварившаяся лапша и сухое обещание быть аккуратным (и чуть взрослым). и у всех чернильных, не поддающихся сроку годности, ночей другие планы: призывать к примерке этой ночи на себя, распахнуться нараспашку и больше не быть пристыженным за то, какой есть по воде. они одни — танцевальная студия непозволительно пуста; топот ног, редкие смешки и хёновы возгласы — ничего из этого, на самом деле. только глупейшие чимин и не менее чонгук. как карминовое смущение валится пылью на щёки, чимин чувствует огнём — на двоих с младшим. и гадкое молчание приводит в бешенство; кто же закипает быстрее, как блестящий чайник, так и не выясняется. только одна правда — они приводят всё, что было позади, к логическому, больше не казавшемуся дурным, концу. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ— я буду с тобой в одной лодке, пока ты и твоя улыбка не переболеют. он не назначает нелепых дат и сроков — когда придёт конец его огромной и пламенной доброте, — он просто разрешил быть себе с чимином, пока тот будет неизменно нуждаться в нём. но теперь, чиминова улыбка — не больная, может, искрящаяся только для одного, чьей милости срока нет. для того, кто любит клетки в хлопковой одежде, но не терпит пустой трёп о диковинных зебрах в жизни. его сердце зажило новой жизнью.