Снежный король

      Тонкие крепкие и уверенные пальцы практически невесомо скользили по поверхности прозрачной флейты, лаская ту так, что звуки, издаваемые инструментом, могли по своей красоте сравниться с пением богов в Святую неделю.       Быстрый и легкий пассаж взметнулся ввысь и… пальцы соскользнули с гладкого, обжигающего своим холодом инструмента.       Послышалось недовольное шуршание листов пергамента, а затем отчетливое и со вкусом выплюнутое «Черт!».       Снег, ставший уже давно родным, приятно хрустел под ногами высокого человека, что нетерпеливо расхаживал из стороны в сторону под распахнутыми настежь окнами одной из многочисленных спален замка. Пальцы мягко проводили подушечками по стене, повторяя каждую ноту мелодии, что уже практически выстанывала флейта, а их владелец еле заметно улыбался, напевая эту мелодию, так как он уже знал ее наизусть — он слышал ее каждый день.       С каждой секундой звуки флейты становились все тише и тише, а затем и вовсе растворились в хрустальной тишине, что царила вокруг.       Окна с грохотом захлопнули, а высокий человек недовольно фыркнул, развернулся и направился вглубь укрытого снегом сада. Человек небрежным жестом махнул в сторону заиндевелых, будто бы скорчившихся от обжигающе холодной боли кустов со свернувшимися в трубочку листами, с которых те тут же облетели на землю, а снег полупрозрачной вуалью плотнее укутал растения.       — Тебе ещё не надоело, брат?       Брагинский обернулся, и улыбка стала шире, когда его взгляд остановился на сотканной из мелких ажурных снежинок фигуре молодой девушки, что зависла в воздухе в паре шагов от него. Через пару мгновений невесомые снежинки стали соединяться друг с другом, пока не образовали единое целое; и девушка шагнула навстречу Брагинскому.       — Наталья. Как же я рад, что ты вернулась, — протянул Иван и, взяв девушку за поданную ею руку, медленно зашагал вместе с Натальей по снежной дорожке, которая искрилась на воздухе.       — Я была бы рада, если бы ты прекратил своё бессмысленное занятие, — девушка поджала губы, искоса посмотрев на брата. — Даже дураку понятно, что все пошло совершенно не так, как ты планировал.       Наталья искренне любила своего брата, и ей было больно наблюдать за тем, как он бездумно и жалко тратит своё драгоценное время на кого-то, кому все равно, жив Брагинский или нет. Но сколько бы она не пыталась говорить с Иваном, все было бесполезно, потому как тот отказывался ее слушать и уверял, что все совершенно в порядке и он все контролирует.       Вот и сейчас по мелькнувшему в глазах Ивана недовольству девушка поняла, что ее слова не возымеют должного воздействия на Брагинского, так как тот был слишком упрямым в вопросах, которые касались его самого. Впрочем, как и она.       Над их головами рассекли воздух две маленькие ледяные птицы и, опустившись на ближайший куст, начали выводить похожие на весеннюю капель трели. Иван снова улыбнулся, а Наталья лишь больше нахмурилась: ее уже несколько дней не покидало плохое предчувствие, и она не могла определить причину этого, хотя обычно остро реагировала на любое изменение и тут же находила его источник, чтобы изничтожить и вернуть все на круги своя.       — Ты зря так говоришь, — беспечно бросил Иван. — Ты просто ещё недостаточно его узнала…       — Я узнала его достаточно, чтобы понять, что это эгоистичное и бессовестное создание, которое не думает ни о ком, кроме самого себя… О боги, Иван, да он из тебя веревки вил, а ты ему это с радостью позволял! Ещё и собственноручно нити ему вручил, чтобы легче было! — вспылила Наталья; вокруг неё поднялся ветер, а часть светлых волос обратилась в снежинки, захлестнувшие Ивану глаза.       Брагинский поморщился от неприятного покалывания и тяжело вздохнул.       — Ты слишком жестока к нему… — вновь попытался вразумить сестру Иван.       — Не более, чем он был жесток по отношению к тебе, брат.       — Но ты ведь даже не пыталась с ним общаться. Попробуй. Ты увидишь, какой он замечательный собеседник и насколько с ним интересно бывает порой. — Иван улыбнулся.       — Главное слово тут — «порой». Порой, Иван. Не все время, не довольно часто, а — порой. Тебе бы стоило призадуматься, раз уже даже ты так говоришь. Он не настолько идеальный, каким ты себе его рисуешь, Иван. Ты ослеплен своими придуманными чувствами к нему и не видишь реальной ситуации. Мне жаль тебя, — с плохо скрываемой горечью в голосе покачала головой Наталья. — И ты не хочешь позволить мне тебе помочь.       Если у Ивана Брагинского и начали со временем появляться мысли о том, что его идеальный по началу план не был таким уж и идеальным, то он бы все равно никогда не признался в этом Наталье, а посему продолжал гнуть свою линию, осознавая, что его младшая сестра в общем-то права.       Брагинский не мог точно сказать, в какой момент все пошло не так, как он сначала рассчитывал, однако реальность оказалась таковой, что милая его сердцу принцесса, оказалась не такой уж милой и не такой уж и принцессой. Хотя о последнем Ивану было известно ещё с самого начала.       А вот о пресквернейшем характере своей «избранницы» Брагинский узнал уже по факту во второй день пребывания «ее» в его замке. Нет, конечно, Иван встречал в своей жизни и более невыносимых и капризных людей, однако этот человек сумел побить все рекорды. Ему даже удалось пару раз вывести Брагинского из тонкого душевного равновесия, которое у того было уж очень чувствительным и легко переменчивым.       И последние пару месяцев Иван был занят тем, что пытался найти выход из ситуации, так как все застряло на одной точке: Брагинский всеми силами пытался расположить к себе предмет своего обожания, а тот в свою очередь хлопал окнами у него перед носом, чем то и дело вызывал у Ивана приступы гнева, боли и откуда-то появляющейся ревности. Пусть даже ревновать было особо не к кому — на мили и мили вокруг не было ни одной живой души, а потому после каждой подобной сцены Брагинский чувствовал себя очень странно, так как, в общем-то, Иван понимал, что он сам является причиной такого поведения своего «гостя».       А Наталья, будто бы читая мысли своего старшего брата, свела брови к носу, мило сморщив носик.       — Иван. Я уже много раз предлагала это сделать, но ты все ещё отказываешься. Может быть теперь пришло время прислушаться ко мне и…       — Нет. Я не собираюсь втягивать в это его младшего брата. И никогда не собирался. Это наше с Королем дело: Его Высочество Людвиг не имеет ко всему никакого отношения. Я не хочу, чтобы пострадал кто-то невинный. — Иван упрямо замотал головой и обвел взглядом мертвый зимний сад.       Птицы снова вывели тонкие высокие трели, а Брагинский вздохнул, на мгновение закрыв глаза. Сейчас, в медленно наступающих, будто армия хорошо обученных солдат, на землю сумерках Брагинский казался ещё более бледным, чем обычно; его внушительная широкая фигура отбрасывала тень на узкую заснеженную тропинку, а тяжелые шаги отзвуком и дрожью отдавались в земле и деревьях, с которых с приближением Брагинского опадал легкий пушистый снег. Наталья же отставала от брата на полшага так, что тень полностью сковывала ее и девушку было практически не видно: она вновь обратилась в легкую фигуру из снега и парила в паре дюймов над землей, испуская пугающе тревожную ауру. Она была готова в любой момент исчезнуть или защитить Ивана. Все зависело от того, что ей прикажут.       Силуэт Натальи дернулся, а затем голос девушки острыми осколками отскочил от морозного воздуха:       — Иван, я понимаю, что тебе очень тяжело. Но всё-таки так не может продолжаться. Тем более после того, что произошло. Ишь чего удумал. — В голосе Натальи читалось презрение. — А если бы ты его не…       — Замолчи!       Голос Ивана отзвуком раскатился по окрестности, вспугнув затихших до этого птиц и обсыпав с деревьев снег. Казалось, даже ветер усилился и начал водоворотом закручиваться вокруг ног Брагинского. Он обернулся к сестре, а затем закрыл глаза и потёр их, выпуская в воздух облачко тёплого пара.       — У тебя есть, чем сейчас заняться, — устало произнёс Иван. — Оставь меня. Я хочу побыть один…       Мужчина почти что шептал (настолько тихим стал его голос) и бормотал себе под нос какие-то понятные только одному ему слова. Он медленно шагал, глядя себе под ноги, и прислушивался к хрусту снега под подошвой его чёрных сапог, погруженный в свои мысли. Его тень с каждым шагом увеличивалась, пока наконец полностью не закрыла собой тропинку и младшую сестру Ивана, которая не отставала от брата ни на шаг. Брагинский остановился, в стоявшей тишине прислушавшись к отчетливому треску воздуха, словно бы тот ломался от мороза и собственной твердости. Брагинский слушал что-то, известное только ему одному, глядя в черноту возвышающегося над ним леса и практически не дыша.       А затем, заметив, что Наталья никак не реагирует на его слова, он всё-таки сорвался:       — Прочь!       Крик Брагинского врезался в каменные стены дворца, заставив тот содрогнуться и застонать, словно от боли. А заодно не на шутку напугал единственную живую душу в холодных, пускай и довольно светлых покоях.       Мужчина поежился, плотнее закутался в меховую накидку и с прищуром вглядывался в подернутую снегом даль сада, а затем резко отпрянул от окна, почувствовав на себе пристальный взгляд Брагинского, которого, к удивлению или к ужасу, теперь нигде не было видно. Но ощущение того, что он рядом, никуда не делось.       Ему было холодно. Огонь в камине громко трещал, что было удивительно, потому как в этом замке огонь был редкой и непозволительной роскошью. Мужчина дернулся от прошедшего по телу озноба и отошёл подальше от широко ледяного окна, покрытого сеткой мелких правильных трещин, казавшихся неестественными в своей идеальности. Мышцы болели, а каждый шаг давался с трудом. Он практически не чувствовал ног, и каждое движение было подобно боли. Он попытался приблизиться к камину, чтобы согреться, но вместо этого почувствовал только обжигающий жар, словно он находился в глубине этого самого камина, а не сделал просто два шага к спасительному теплу.       Огромное массивное зеркало словно бы возвышалось над всей комнатой, отражая в себе огонь камина и скудную обстановку покоев. В некоторых местах зеркало было разбито и разбегалось паутиной мелких трещинок, а по углам уже давно почернело, отчего теперь казалось, что оно обрамлено чём-то ещё, кроме некогда бывшей золотой рамы. Когда-то давно эти покои, вероятно, сияли своим величием (о чем ясно сообщала резная кровать у стены, прозрачный камин и тяжелый, покосившийся от блестящего инея стол), однако ныне это было лишь жалкое зрелище, могущее поразить лишь воспоминанием о былом великолепии.       Взгляд скользнул по покрытой инеем и тонкими рисунками мороза серебряной поверхности, встретившись с двумя холодными голубыми льдинками вместо глаз. Мужчина повёл плечами и замотал головой, зажмурившись и молясь о том, что, когда он откроет глаза, ничего этого не будет. Но нет, на него снова смотрели прозрачные призрачные глаза, которые никак не могли принадлежать ему.       Он несмело приблизился к гладкой поверхности и легко провел кончиками пальцев по отражению в серебре, очерчивая линию носа и губ и тщетно избегая пронзительного взгляда голубых глаз. Он замер, вглядываясь в статную высокую фигуру в отражении, в знакомые черты и боясь спугнуть это минутное чувство чего-то родного и близкого, а затем понял свою ошибку.       В теле неприятно закололо, и попытка двинуться потерпела сокрушительное поражение: ноги будто бы примерзли к каменному полу и налились свинцом, потяжелев до невозможности, а тело оцепенело, давая о себе знать только выстреливающими в холодную кровь иглами боли и лихорадки. Он перестал чувствовать пальцы, словно у него их и не было. А тепло камина не приносило ничего кроме чувства опасности и смерти.       Внутри него все срывалось от бьющейся о холодные кости агонии, и он не мог пошевелиться или закричать, медленно беззвучно разрушаясь в давящей тишине.       — Ты серьезно считал, что у тебя все получится?       Безжизненный и насмешливый в своем спокойствии голос будто тупым ножом вскрывал раны в душе и ещё проворачивался в них пару раз, чтобы причинить ещё больше боли. Мужчине хотелось закричать, лишь бы отогнать от себя это сжимающее голову в раскаленных тисках ощущение, но почувствовал лишь одиноко стекающую по бледной голубоватой щеке обжигающую слезу.       — О, не роняй своих драгоценных слезок, Гилберт. Ещё не время. Ещё слишком рано.       Наталья парила снежинками в паре миллиметров от лица Гилберта, а затем вновь приобрела человеческий облик, и он почувствовал слабое прикосновение к своей щеке холодных пальцев девушки, которые все равно были для него слишком горячими.       Слишком больно. И холодно.       Гилберт с опаской следил за Натальей, чувствуя, как что-то внутри него с треском разлетается на кусочки каждый раз, как она дотрагивается до него. Ее прикосновения были мягкими, но они не уносили с собой все, что чувствовал Гилберт, так что он хотел, чтобы она поскорее исчезла из этой комнаты и из его жизни.       — Бедный, — голос Натальи был неожиданно нежным и преисполненным заботы об этом человеке, — бедный Гилберт. Тебе должно быть очень больно. Я вижу это по твоим глазам. Ах, — девушка наигранно вздохнула и всплеснула руками. — Как же это все грустно.       В глазах больно кольнуло, а сердце презрительно сжалось от такого отношения, пропустив пару ударов и без того медленного ритма. Гилберт вновь посмотрел на своё отражение в зеркале, с ужасом глядя на широкую улыбку Натальи.       — Бедный-бедный Гилберт. Знаешь, мне никогда не удавалось посмотреть на то, как появляются статуи в нашем тронном зале. А теперь мне представилась такая удивительная возможность. Разве что поза не подходит для торжественных встреч. Но это мы как-нибудь в следующий раз обсудим.       Девушка засмеялась, а ее смех льдинками отразился от стен и ударил Гилберту в голову. Что-то тёплое и тягучее начало стекать по его коже, и он не без удовольствия отметил изменившееся выражение лица Натальи, которая, кажется, немного расстроилась.       К счастью, отражение помогло ему понять причину столь разительных изменений девушки. Темная бордовая дорожка резко контрастировала с бледно-голубой кожей Гилберта, и в другое время он бы возможно расстроился столь неприятному событию, однако сейчас видеть густую, пенящуюся от холода кровь — было сродни надежде утопающего, хватающегося за тонкую соломинку, будто та могла его спасти.       От зеркала подуло мертвым холодом.       — Ах, как жаль, что осталось всего три дня, — наигранно вздохнула Наталья, всплеснув руками.       Гилберт не верил девушке. На ее губах была слишком довольная улыбка.       — Если бы не мой брат, я бы сделала так, чтобы все было намного до-о-ольше. Ты бы радовал меня своим присутствием намно-о-ого дольше.       Из голоса Натальи сочился яд, и Гилберт мог поклясться, что он чувствовал, как тот просачивается сквозь его кожу и проникает в и без того причиняющую его организму боль кровь.       Кровь была слишком горячей. А огонь — это враг. Это Гилберт понял уже довольно хорошо. От огня хотелось спрятаться, и мужчина с радостью бы погасил этот ненужный камин, вызывающий у него лишь страх, вот только он не мог к нему приблизиться.       Внезапный порыв ветра распахнул тяжелые скрипучие ставни, и Наталья вздрогнула, с опаской обернувшись к окну, будто бы там был кто-то, кого она боялась. Гилберт смог выдавить из себя улыбку и с радостью заметил, что он снова чувствует кончики своих пальцев.       Краем глаза Гилберт заметил странное движение, за которым его губ коснулись на удивление горячие губы Натальи. Несмотря на исходивший от девушки жар, мужчина ощущал, как холод мелкими шажками проникает по его организму все ближе и ближе к сердцу. Он уже чувствовал, как единственное теплое, что было в нем теперь, нервно сбивчиво бьется о холодные рёбра, словно птица, запертая в клетку. И точно так же не может вырваться к спасению.       Наталья отстранилась, заглянув в глаза Гилберту, и положила ему руку грудь. Прямо напротив сердца.       — Не надейся, что произойдёт чудо, — тихо начала девушка. — Нет, ты всего лишь…       — Наташа!!!       Наталья тут же обратилась в мелкие снежинки, которые ветром вынесло в окно, а Гилберт увидел в отражении ставшие знакомыми и не менее ненавидимыми глаза Брагинского, стоящего прямо у него за спиной. Выражение лица Ивана было виноватым, словно ему было жаль, что все так вышло, однако Байльшмидт прекрасно знал, что тому все равно. Он все равно ничего не может сделать.       Иван сделал пару неуверенных шагов назад, а Гилберт резко дернулся, скинув наконец с себя противное оцепенение, не дававшее ему все это время хоть как-то ответить Наталье. Вот если бы он только смог… Нет, он был теперь слишком слаб. Его мышцы ослабли, и он тут же повалился в объятья подхватившего его Брагинского.       От Ивана веяло холодом. Но не тем мертвенным, что несло в себе зеркало, а теплым, обволакивающим и убаюкивающим в своих объятиях, из которых пришедший в себя Гилберт тщетно пытался выбраться, еле ощутимо огревая Брагинского по рукам и груди. Иван лишь грустно улыбался, его взгляд оставался холодным и отсутствующим (как могло показаться со стороны), и мужчина прижимал к себе Гилберта, бормоча тому что-то на ухо и гладя по покрытым инеем волосам.       Камин трещал своими промерзлыми поленьями, разрезая стоявшую в комнате тишину и смешиваясь в громоподобный гул с завываниями ветра и прерывистым хриплым дыханием Гилберта.       Послышался вздох, в котором слышались обреченность и слабая надежда, за которым последовал тихий трескучий голос Ивана:       — Все будет хорошо. Я обещаю. Я все исправлю.       В глазах Гилберта снова больно кольнуло, и он наконец понял, что послужило тому причиной: что-то давило на его глаза, разъедая изнутри, а во рту чувствовался вкус соли, которая от безысходности нашла себе новый выход. Он зажмурился, подавляя застывший в горле стон боли.       Раздалось громкое отрывистое сопение, а затем сдавленное:       — Катись к черту.