Глава 5
16 декабря 2017 г., 18:42
Глаза с трудом приоткрылись, тут же закрывшись от упавшего на них ядовитого солнечного света, казавшегося сейчас совершенно неестественным: он словно кислота разъедал все, до чего дотягивался, принося с собой боль. Юноша поморщился, перевернувшись на другой бок, и потянулся за веревкой, что обычно находилась над прикроватным столиком и соединялась с внушительных размеров колоколом в помещении для слуг, однако ладонь поймала только воздух. Юноша напрягся, сведя брови к переносице, и резко распахнул глаза.
Пару мгновений все, что он мог видеть, — это яркий пронизывающий каждую клеточку его сознания нестерпимой болью свет. В голове все было словно окутано плотным туманом, а мысли никак не хотели собираться воедино. Было больно просто попытаться подумать, а стоящий в ушах пронзительный звон только больше усиливал страдания.
С трудом юноша смог моргнуть. Раз. Ещё раз. И ещё раз. Постепенно окружающая его обстановка начала приобретать более четкие очертания, и он с удивлением для себя обнаружил, что за окном непроглядная ночь, а сам он находится в чьих-то покоях, которые определенно не были его. Все было слишком мрачным и массивным, неестественно большим и, он бы не побоялся так сказать, пафосным. А в том, что было пафосным, а что нет, этот человек разбирался, возможно, лучше всех в этом королевстве.
Перевернувшись на спину и присев, он медленно повернул голову, сморщившись от отдающейся эхом во всем теле боли в голове, и забегал взглядом в поиске источника света, коим оказался такой же массивный, как и вся окружающая его мебель, подсвечник. Одна одиноко стоящая в нем свеча неизвестным юноше образом освещала большую часть комнаты, то и дело роняя восковые слёзы на потрескавшуюся поверхность стола и лежащий на нем темно-синий камзол.
Вся остальная часть комнаты была укутана полумраком, однако все же можно было разглядеть обстановку, состоящую из огромного стола, под стать ему зеркала и внушительного окна, открывающего вид на усеянное звездами ночное зимнее небо, местами расчерченное зелеными и красноватыми огнями. Челюсть юноши грозила вот-вот встретиться с коленями от открывшейся его взору красоты, а глаза с каждой секундой все больше и больше раскрывались, жадно впитывая каждую частичку этого гипнотического света.
Ветер протяжно завывал за окном, поднимая с земли и взметая вверх клубы снега. Юноша хотел дотронуться до окна, но стоило ему только коснуться резной ручки, как он тут же отдернул руку, обжегшись о холодный раскаленный металл, и зашипел от боли.
— Всемилостивые боги…
Гилберт, а именно им являлся юноша, прижал к себе руку, отшатнувшись от окна, а затем посмотрел на ладонь, где уже вовсю на белоснежной коже расцветали красные болезненные пузырящиеся пятна, словно он притронулся к кипящему маслу.
Громко выругавшись, Гилберт обернулся, ещё раз обведя комнату взглядом и зацепившись им за закрытые двери. Схватив с прикроватной тумбочки камзол и сбив свечу, покатившуюся и погасшую от соприкосновения с полом, он обернул нетравмированную руку и осторожно взялся за ручку, повернув ее. Одна из дверей со скрипом отворилась, впуская в комнату холодный воздух.
Коридор, находящийся за ней, был длинным и широким, устланным темно-красным, покрытым слоем снега ковром. Местами ткань ковра уже истлела и из-под него выглядывали темные каменные плиты с выбоинами, словно по ним кто-то очень часто ходил. На стенах ярко горели факелы, однако их огонь был холодным, а выходящие из стен руки, что держали факелы, выглядели слишком настоящими и вызывали у видящего их чувство страха и тревоги. С обеих сторон располагались огромные, раскрашенные морозными узорами окна, пропускающие сквозь себя слабый лунный свет, тонущий в огнях замка.
Гилберт попытался взять один из факелов, но тот будто примерз к державшей его руке, поэтому, помучавшись, юноша решил продолжить свой путь. Окна сменились рядом таких же огромных и тяжелых, как и в его комнате, дверей, каждая из которых была закрыта, либо за ней не было ничего, кроме звенящей пустоты одиноких покоев, в которых уже явно никто давно не жил.
Впереди замаячил тонкий луч света, тут же привлёкший к себе внимание юноши, что тут же решил направиться к единственному источнику возможного объяснения того, где он находится и почему. Двери были высокими, с искусно вырезанными на них узорами, складывающимися в нечто похожее на герб, который Гилберт видел когда-то давно в старых полуистлевших книгах в домашней библиотеке. Петли протяжно заскрипели от боли, когда юноша осторожно приоткрыл одну из створок чуть больше, чтобы иметь возможность проскользнуть в образовавшуюся пустоту, и закрыл ее за собой, что эхом разнеслось по открывшемуся перед Гилбертом просторному и залитому солнечным светом залу.
Гилберт вздрогнул, бросив взгляд на окно и убедившись, что за заиндевелым стеклом все также стояла непроглядная тьма зимней ночи.
Зал был больше, чем любой, какой он видел до этого в своей жизни. С потолка свисали низкие тяжелые люстры, с каждой из которой срывались на скользкий ледяной пол мелкие острые капли. Пол был покрыт мелкой поземкой, закручиваемой врывавшимся в помещение ветром в замысловатые узорчатые изображения. От входа, где, оцепенев от восторга, замер Гилберт, к трону тянулась длинная и широкая ковровая дорожка, вдоль которой замерли, словно в приветствии, статуи людей: одни из них словно склонились в поклоне, другие же, гордо выпрямившись, смотрели прямо перед собой.
Юноша сделал пару неуверенных шагов, боясь, что пол окажется столь скользким, каким он кажется, и был прав, потому как ему потребовалось достаточно сноровки, чтобы не распластаться прямо там. На мгновение ему показалось, что фигуры повернули к нему свои прозрачные головы и усмехнулись, однако он помотал головой, отогнав наваждение, медленно продолжил свой путь, подойдя к первой из статуй…
…и сразу же отпрыгнул в ужасе.
Лицо первой статуи было искажено гримасой ужаса, словно кто-то нарочно испугал того, кто позировал скульптору. Гилберта передернуло, и он, обойдя статую, приблизился к следующей. Поначалу показавшейся ему вполне милой девушкой оказался молодой мужчина со спадающими на плечи прямыми волосами. Лицо выражало крайнюю степень удивления, а глаза были широко раскрыты, словно он не верил тому, что видит. Гилберт несмело поднял руку, обводя кончиками пальцев контур прямого аккуратного носа и пухловатых губ, на которых застыла надменная ухмылка, что никак не соответствовало общему выражению лица. Все же у скульптора был талант. Возможно даже, если бы это не была статуя, то он выглядел бы ещё прекраснее, а Гилберт даже оказал бы ему знаки королевского внимания.
— Феликс Лукашевич, мой кузен, — низкий голос раздался прямо над ухом, отчего юноша замер, боясь пошевелиться.
На негнущихся ногах Гилберт все же смог обернуться, столкнувшись лицом к лицу с высоким мужчиной, внимательно разглядывающим его. На мужчине была тёплая меховая накидка (от чего Гилберт поежился, так как ему было довольно-таки холодно) с причудливыми узорами на ткани, руки были облачены в светлые кожаные перчатки, а на голове покоилась отороченная таким же мехом, как и накидка, шапка. Человек не мигал, а Гилберт не мог оторвать взгляда от сияющих льдинок сиреневых глаз.
— Почему ты не в своих покоях?
Голос незнакомца звучал так, словно он его отец и отчитывает Гилберта за то, что тот бродил по замку в позднее время. Внутри юноши все забурлило от негодования, и он сделал шаг вперёд, подступив ближе к мужчине. Тот при этом сделал шаг назад, так что они теперь находились на расстоянии друг от друга, и улыбался, слишком приторно и неестественно, что Гилберт сразу почувствовал. Молодой мужчина сложил руки на груди, приняв как можно более величественный по его мнению вид.
— Да как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? Да ты хоть знаешь, кто я такой? Я принц. А вот кто ты, мне неизвестно. Я знаю всех знатных особ этого королевства. А тебя я первый раз вижу. Ты чьей семьи будешь? На Эдельштайнов не слишком похож. Да и на Керклендов не тянешь.
Гилберт вплотную приблизился к человеку перед ним, прищурившись и внимательно вглядываясь в его лицо, явно пытаясь понять, на кого из его знакомых похож этот высокий и пугающий мужчина.
Человек перед ним лишь улыбался, его улыбка, от которой Гилберту становилось не по себе, стала пугающей и морозящей кровь, однако Принц был не настолько слабым и трусливым, чтобы вот так вот легко сдаться перед каким-то незнакомцем с притягательными аметистовыми глазами, такими же холодными, как и те драгоценные камни в короне его отца. Гилберт заметил странную схожесть глаз напротив него с венцом власти, который стал бы когда-нибудь его, но решил списать все на игру его воображения.
— Так как тебя звать? — снова протянул Гилберт, продолжая изучать мужчину внимательным взглядом.
Человек помедлил, будто гадал, стоит ли ему отвечать на этот вопрос или нет, а потом уголки его губ дрогнули.
— Ива-ан, — растягивая слова, практически пропел мужчина, держа руки за спиной и глядя на Гилберта сверху вниз. — Брагинский.
Принц отшатнулся — до того тон Ивана был отталкивающим, а взгляд липким. Гилберт повторил про себя имя этого человека, удивляясь, кто мог вообще додуматься назвать сына столь странным образом, а мужчина усмехнулся.
— Мое имя не странное, — голос Ивана обволакивал, проникая в каждую клеточку сознания Гилберта и словно бы погружая юношу в сон.
Принц помотал головой, пытаясь отогнать от себя это чувство, а Брагинский рассмеялся, наблюдая за этими жалкими попытками сопротивляться, которые демонстрировал этот милый маленький человек.
— Но я повторю свой вопрос. Почему ты не в своих покоях, Гилберт? — тон Ивана был насмешливым, а во взгляде плясали ехидные огоньки, не вызывавшие в Гилберте ничего кроме желания поскорее уйти куда подальше от этого странного и отталкивающего человека.
…который знает его имя.
— Откуда…
— Откуда я знаю, что ты Гилберт? — весело оборвал его вопрос Иван. — Я многое о тебе знаю. Как король, я знаю все о своих подданных. И о тебе в том числе.
Гилберт напрягся. Брагинский говорил странные вещи, называя себя королем, однако Принцу было прекрасно известно о том, что на ближайшие несколько тысяч миль не было никакого другого королевства, чьим правителем мог бы быть этот странный человек с невероятными глазами. Гилберт нахохлился, окинув Ивана насмешливым взглядом, а в груди у него все переворачивалось, тянуло и пугало неизвестностью действий Брагинского, что продолжал до отвращения мило улыбаться.
— Я знаю, кто ты, где ты родился, кто твои родители, — продолжил Иван. — Я знаю, что ты любишь и кого ненавидишь. Я знаю то, чего, возможно, не знаешь даже ты сам. И я рад приветствовать тебя в моем дворце. Да, здесь немного неубрано, — с досадой протянул Иван. — Надо было переставить моих дорогих гостей, — взгляд упал на фигуру за спиной Гилберта. — Но заботы, заботы… Гости, послы, приемы, которые никому не нужны. У короля всегда столько дел, что даже начинаешь забывать обо всем вокруг тебя, — мягко рассмеялся Брагинский, однако его смех был холодным и острым, как снежинки в начале Великой Зимы, когда падающие с тёмного неба белые пушинки обжигают своим холодом и режут нежную кожу.
Гилберт быстро заморгал, думая, что ему вновь послышалось.
— Прости, — как можно более спокойно произнес Гилберт, — но ты не можешь быть королем. Я знаю всех королей в нашем мире, и среди них нет ни одного с похожим на твоё именем. К тому же ты не можешь быть королем на земле нашего королевства!
Иван смерил его взглядом, словно Гилберт сказал какую-то глупость, а Принц почувствовал, как вокруг них заметно похолодало, и поежился от холода. Было видно, что Иван начинает раздражаться. Брагинский слишком спокойно дышал, челюсть была плотно сжата, а светлые брови сдвинулись друг к другу, между ними образовались складочки; аметистовые глаза потемнели и теперь по цвету приближались к багровому вину; губы сжались тонкую полосочку. Гилберту подумалось, что у Ивана должно быть были очень мягкие губы, и Принц резко себя одернул, прогоняя столь странные мысли.
— Я король этой земли!
— Мой отец — король этой земли, — резко парировал Гилберт, с вызовом глядя на Ивана. — И когда он узнает, что ты меня похитил, он лично отрубит тебе голову своим мечом!
— Сначала я отрублю тебе что-нибудь другое. Например, слишком длинный язык, который лезет, куда не следует!
— Он ещё даже не начинал туда лезть. Ты бы это непременно почувствовал!
Иван хотел ещё что-то сказать, но осекся после последних слов Гилберта; его щеки заалели легким румянцем, а сам мужчина потупил взгляд, словно слова Гилберта его смутили, хотя Принц знал, что это совершенно не так. Брагинский медлил, размышляя над чем-то с задумчивым видом, а затем на его уста вернулась препротивнейшая улыбочка.
— О да, Гилберт, это мне тоже хорошо известно. Я долго наблюдал за тобой и твоей жизнью и должен признаться, что она была весьма… увлекательной, — взгляд Ивана был хитрым, с прищуром, и Гилберту показалось, что он чувствует как этот взгляд проходит сквозь него, вытаскивая наружу все, что Гилберт прятал; морщинки на лбу разгладились, и в целом Брагинский выглядел снова спокойным.
Теперь пришла уже очередь Принца краснеть — почему-то он нисколько не сомневался в том, что этот человек знал про него если неё все, то большую часть точно. Даже то, что Гилберт тщательно скрывал от своего собственного отца — слишком опасными были пристрастия юного Принца, страсти которого взяли все же над ним верх. Обожженная холодом рука противно заныла, и Гилберт скривился, прижав ее к груди. Это движение не ускользнуло от Ивана, но Брагинский посчитал, что с этим можно разобраться позже.
Гилберт сделал шаг назад, врезавшись спиной в статую. Та покачнулась и со звоном разлетелась мелкими осколками об пол. Принц обернулся и побледнел: на месте, где ещё пару мгновений назад россыпью алмазов покоились осколки льда, теперь алели темные, медленно расползающиеся по полу пятна. В горле застрял неприятный горький комок.
Брагинский вздохнул, обойдя Гилберта и остановившись перед тем, что осталось от скульптуры.
— Жаль, — в голосе Ивана не было ни капли сожаления или грусти. — Я любил Феликса.
Гилберт с ужасом смотрел на спокойное апатичное лицо Ивана, не выражающее никаких эмоций. Принц начал даже сомневаться, способен ли этот человек вообще чувствовать, потому что за все то в время, что они разговаривали, Иван не проявил ничего, кроме лживой отталкивающей улыбки, к которой Гилберт привык при дворе.
Брагинский не смотрел на Гилберта, чем тот и решил воспользоваться, короткими быстрыми шагами задвигавшись в сторону дверей, впустивших ранее Гилберта в этот зал. Он шёл спиной, не сводя взгляда с Ивана, который носком своего тяжелого сапога пнул один из осколков статуи, хмыкнув и размазав бордовые лужицы по полу. Те практически сразу покрывались тонкой ледяной корочкой, хрустя под ногой Брагинского. Гилберт запнулся и выругался, слишком громко, о чем тут же пожалел, потому как Иван напрягся и неспешно повернулся к нему.
Вокруг Ивана расползалась пугающая давящая аура, всколыхивающая воздух, будто языки пламени. С каждой секундой Брагинский становился все мрачнее и мрачнее, а милая и подкупающая порой своей простодушностью улыбка уже давно слетела с его лица, сменившись хищным белоснежным оскалом. Гилберту показалось, что он видел капли крови на клыках Ивана.
Принц рванул к дверям, а Брагинский взмахнул рукой, порывом ветра захлопывая их перед носом Гилберта. Он замер, тяжело дыша и часто моргая, так как тяжелый металл прошёл в паре миллиметров от его лица, а затем медленно развернулся к Ивану, глядя на него по-настоящему испуганным и растерянным взглядом.
— Ты уйдёшь только тогда, когда я этого захочу. А пока, прошу быть моим гостем и наслаждаться оказываемым тебе вниманием, — процедил Иван, сквозь плотно сжатые зубы.
— А если я не хочу быть твоим гостем?
Как бы Гилберт не пытался, в его голосе все равно проскользнула дрожь и он сорвался, выдав Принца с головой. Ему было страшно. Так страшно, как не было никогда в своей жизни. Он совершенно не представлял, чего ожидать от Брагинского и на что тот способен. И что-то ему подсказывало, что лучше Ивана не доводить.
— Будь добр, потрудись. Иначе мне придётся идти на крайние меры.
Голос Брагинского был могильно спокойным, заставляющим сердце сжиматься от ужаса и трепета, а взгляд скользнул по ближайшей к Принцу скульптуре, вызвав у своего владельца нервную безумную улыбку. И сейчас Гилберт был точно уверен в одном.
Иван сдержит свое слово, чего бы ему это не стоило.
