Записки сумасшедшей Барышни!

- Закрывай глазки! Я расскажу тебе сказку. Далеко-далеко, так далеко, что отсюда не видно, там, где прямо на берегу холодного моря растут огромные сосны. Такие огромные, что, чтобы обхватить их ствол нужно три человека. Эти сосны держат своими верхушками синее небо, чтобы оно не рухнуло в море. Давным-давно, так давно, что об этом уже никто не помнит, кроме каменных богов на вершинах холмов, а им рассказывали седые старцы, которым о тех событиях поведали их деды. Это было очень давно, так давно, что, еще не было этих гор на горизонте, и не цеплялись за них облака, проливаясь дождями, а пролетали дальше. Не было широких равнин и холмов, полей и пустынного берега моря. Не прилетали сюда болотные птицы, потому что и болот-то не было еще. И море было другим, не было в море островов и песчаных кос-мостов. И море не было таким сердитым, потому что воды его не запутывались в острых камнях. Не приходилось ему сердится, выпутывая из волн острые скалы. Не приходилось ему обрушиваться штормами на камни, пытаясь прогнать их. Всю землю покрывали леса. Звали эти земли Великий Лес. В лесах жило многочисленное племя Ванапаганов. Жили Ванапаганы в хижинах, устроенных младшим сыном бога Ветра Ахтамаком. Малыш был совсем мал, и мать – Буря укладывала его спать в мягкие кроны сосен поспать. У малыша порой случались колики, совсем как у нашего Килимки. И тогда младший сын бога Ветра сучил ножками и валил деревья. Ломал огромные сосны словно лучинки и сталкивал их в большие кучи. Такие большие, что Ванапаганы потом могли внутри этих куч, жить и не боятся, что на их головы рухнет свод. В благодарность за помощь на своих капищах племена приносили жертвы Ахтамаку. Жили Ванапаганы в мире с Великим Лесом. Не убивали зря зверье, не ломали деревья. Детишек в племени было много, бегали между деревьев, играли в салки и кидались шишками в друг-дружку, собирали травы, орехи, ягоды и давали людям, когда приходило время. Веселые, добрые были эти Ванапаганы. - Кто такие Ванапаганы? - Это народ такой. Они были такие же, как мы, только ростом повыше, носы у них были шире, а глазки мельче. Руки у них были большие и длинные, прям ниже колен, а на спине рос горб. Да, вот такие красивые. Умели, Ванапаганы уголь превращать в золотые монетки. Выхватят горящий уголек из очага и кинут в передник, и вместо дырки в ткани – золотой в переднике лежит. - Такие же, как у моего деда в шкатулке. - Ты их видел? Когда? Не смотри больше, а то придет Ванапаган и построит для тебя мост из песка в море. Он всех, кто не слушается отправляет по песчаному мосту в ад. Знаешь, что такое Ад? В Аду соседка Тюрла весь день и всю ночь играет на своей скрипке, и никто ее не может остановить. Скыыррр-скыррр весь день и всю ночь. Скыыррр-скырррр! Звуки ее скрипки там везде, от них не куда спрятаться. И перестать играть она не сможет. В Аду у Тюрлы руки срослись со скрипкой. Противно? Да, вот такой он Ад! - Не перебивай меня больше, а то забуду и эту сказку! На краю Великого Леса жили люди. Строили свои дома из глины. Пасли скот на берегах ленивой Выру. Охотились, не оскорбляя матери, когда приходила надобность в мясе, чтобы дети росли здоровыми. Воспитывали детей, почитали стариков. И уважали Ванапаганов, хотя и посмеивались над ними. Глупыми считали Великанов. Кто ж, просто так, дарит золото? Ванапаганы знали, что люди смеются над ними, и кидали в переднички детишек людей еще больше угольков, которые потом превращались в золотые монетки. Мужчины сверлили маленькие дырочки в монетках, а женщины делали себе украшения из чистого золота. Были среди людей хитрецы. Приходили к Ванапаганам за угольками с дырявыми шапками. Сколь не сыпь в нее уголь, останется пустой. Великаны, усмехались над хитростью людей и давали столько золотых, сколько человек мог унести, но за обман и зависть Ванапаганы могли и наказать. Золото, полученное обманным путем, на утро, становилось бесполезным углем, он даже в печи жару не давал. Жила в племени старуха, никто не знал сколько ей лет, была она такой старой, что волосы на ее голове, уже давно вылезли, а в скрученных пальцах то и дело возникали вихорки песка. Сидела она на старом пне и шептала свои молитвы. Давно ее должна была настигнуть злобная Лилит, рассыпав однажды ее прах в шаловливых потоках Ахтамака. Но видимо смерть забыла о ней. Ахталук – Вершина племени Ванапаганов, приносил старухе жидкую кашу, и не смотря на множество дел уделял ей толику своего внимания. Старуха беззубым ртом шамкала и призывала учить детей управлять прибрежным песком – древним умением Ванапаганов, теперь уже забываемом по причине долгой мирной жизни племени. Ахталук кивал головой, понимал, что надо, но дети боялись ее и не шли учится. Дороги в Ад были никому не нужны. Так жили Ванапаганы много веков в Великом Лесу, мирно уживаясь с людьми. Еще в Великом Лесу жили Кули. Мало их кто видел. Не любили, они ни Ванапаганов, ни людей. Не боялись, но и не показывались им на глаза. Выше людей, с толстой шкурой, как у медведя. Никто никогда не видел детишек Кулей. Только взрослых Кулей. Люди Кулей злыднями звали. Если случалось Кули побывать в селе людей, уже никогда не жили люди мирно меж собой застевал глаза им золотой дух. Становились жадными и ленивыми. Уж больно свирепо Кули охраняли свой кусок Великого леса, люди не возвращались оттуда живыми ни разу. У Кулей в ярости глаза блестели золотом. Далеко за морем, в непроходимых болотах жили потомки Калева. Земли их были бесплодными, в болотах не рождалось ничего, кроме ряски, да грубой осоки. Не водилось никакого зверья, только худая, невкусная птица. Голодно было великанам в их землях. И вот прознали сыновья Калева о Великом Лесе, Ванапаганах, людях и о золоте и захотели сами владеть даром превращения. Никто не знал почему, но боялись они людей страшно. Испугались, что люди могут стать могущественнее их и победить однажды. И решили они, заполучить секрет превращения угольков в золото. Захотели, чтобы Ванапаганы научили их (сыновей Калева) делать золото из угольев. Пришли в край Великого Леса Сыновья Калева. Были они высоки ростом. Такими высокими, что огромные сосны были им травой не выше колена. Теперь Великаны Ванапаганы, казались годовалыми малышами перед детьми Калева. *** Он видел мальчишку, сжавшегося в дальнем углу небольшой комнатки, прижимая к груди старые грязные тряпки, которые ему заменяли одежду. Мальчишка, показался ему слишком маленьким, слишком не складным. От страха так сильно сжался он в своем углу. Хотелось пойти набить морду конюшему за обман. Одноглазому наемнику нужен был парнишка для постели, но не мальчишка не переживший своего первого лунного шторма. Ахталук взмахом руки приказал ему встать. Парнишка еще сильнее вжался в деревянную перегородку, как будто его могло это спасти. - Пожалуйста, не надо! – почти прохрипел мальчишка, в голосе улавливались слезы. В доказательство мальчик всхлипнул, а потом некрасиво шмыгнул носом и опустил голову еще ниже. По впалым щекам потекли слезы, оставляя белые дорожки на сером, пыльном лице. - Тише, тише! Я заплатил за тебя золотом и не хочу отказывать себе в удовольствии пользоваться своим имуществом так как считаю нужным. Не сопротивляйся, и я не причиню тебе боли. Постараюсь во всяком случае! Тебе придется потерпеть, малыш! Он поднял тонкое тельце мальчика, выкрутил из судорожно сжатых пальцев тряпье. Стянул с тощего тела последнее одеяние. В скудном свете огарка свечи в темном проеме оконца кожа мальца отразилась золотом. Даже сквозь сон Ахталук понимал, что упускает, что-то важное в этом мальчишке. Ахталук поддел под ручки парнишку и поставил на лавку. Так ему не приходилось неудобно склоняться к личику парнишки. Подкидыш попытался прикрыться ладошками, но Ахталуку хотелось рассмотреть свое приобретение. Широкие ладони, огрубевшие от частых упражнений с топорами, очертили лицо и тело рабчика. Большими пальцами он надавил на розовые сосочки, чуть прищепив и покрутил между пальцами. Мальчонка вздрогнул от неожиданной боли, еще раз всхлипнул и заскулил тоненько-тоненько. Ахталук слизал с губ мальчика горькие слезки, уже пролившиеся из глаз и стал целовать его плечики, наслаждаясь прикосновениями своих обветренных губ к нежной, шелковой коже. Тонкие пальчики упирались ему в грудь, в безнадежной попытке сопротивления. Ахталук снял с плеч меховую накидку и бросил на лавку. Сламывая сопротивление напряженного тела, уложил парнишку на спину и опустился сверху, прижимая его своим мощным телом к шкуре. Мальчик под его телом извивался изо всех сил и хотел избежать того, что ему неминуемо придется испытать. Не мог Ахталук выпустить из рук свою мечту. Попытки мальчика сбежать только сильнее распалили Его желание обладать. Хотелось ворваться, сразу не заботясь ни о чем. Вломится в это тело без подготовки, ощутить жар нутра мальчика, вдохнуть соленный запах крови. До дрожи в руках хотелось ухватить непокорные ножки с острыми коленочками и с силой развести их в стороны. Крупные пальцы мужчина притянул к себе завороженную жертву, накрыл своим большим телом. Подогнул ножку и завел вверх почти к испуганно подрагивающему подбородку, ухватил одной рукой, чем прервал сопротивление, наслаждаясь ужасом в глазах. Опустил лицо к мальчику, чтобы поцелуем еще раз забрать стон. Другой рукой нащупал плотно сжатое колечко мышц и втолкнул палец в кишку. Парнишка дернулся, сжал зубками губы Ахталука и рванул на себя. Боль, кровь рекой и далекий хриплый стон сосен, поражаемых в неравном бою с сынами Калева. В глазах мальчишки промелькнул отблеск золота. Кулёныш! Краем сознания ухватил догадку Ахталук, но тут же утерял эту нить. Именно боль и стоны вынесли бывшего вождя из плена сна. Ахталук открыл глаза и посмотрел на ближайший камень. В еще полутьме зарождавшегося утра камень напоминал острый коготь. Обломок пальца одного из сыновей Калева своим весом продавливал землю, постепенно погружаясь в нее. Земля забирала, то, что когда-то вышло из нее. Прах к праху! - Надо спешить! – с этой мыслью Ванапаган лег поздним вечером на рогожку и с этой же мыслью открыл глаза лишь чуть забрезжил свет, и тьма начала отступать перед вновь нарождающемся днем. Он поднялся на ноги, с силой сжал пах, пытаясь умирить свою восставшую плоть из-за очень уж хорошего сна. Казалось до сих пор пальцы ощущают влажную судорожно сжимающуюся тесноту шелковых стеночек парнишки. В своем сне Ахталук видел парнишку похожим на олененка, на тонких подгибающихся от страха ножках. – Не думать о мальце, а то станет хуже! – приказал Ахталук сам себе. Скрутив рогожку, на которой спал, он осмотрел с вечера освобожденную от острых камней землю. За ночь из земли показался всего лишь один уголек. Маленький, похожий на бычка с чуть вывернутыми выростами – рожками на лобастом основании. Совершено бесполезный уголек. Магических сил почти не осталось. Этому угольку не будет суждено стать золотым, слишком мало сил осталось у Ванапагана. Ванапаган по привычке подкинул уголек в руке, все еще ожидая легкого жжения и последующего преобразования уголька в золотую монетку. Но, нет, ничего не произошло. В руку опустился все тот же маленький уголек. Сунув его в карман Великан подобрался и двинулся в путь. Прошедшей ночью, он уже отчетливо почувствовал тошноту и скребущую пустоту внутри - предвестник скорого магического голода, который можно было утолить лишь в горах на севере этой дикой страны. Муторное ожидание приступа магического голода пугало и заставляло бежать быстрее. Перепрыгивая с камня на камень, не останавливаясь, только вперед. Выискивая взглядом следующий камень куда должна опустится нога, великан напевал себе под нос песенку, которая потом поможет ему в горах в момент обряда накопления сил. На губах играла улыбка. Скоро уже совсем скоро не будет этой не комфортной пустоты в животе. Еще не видно было солнца, но горная цепь вдали уже утратила траурную темноту и озарилась нежно розовым отсветом камней и хрустально голубым снеговых шапок в вершинах. Потомки Калевы обернули свои взоры навстречу Матери – Заре. Ванапаган все чаще всматривался в горизонт, где в синей дымке уже отчетливо виднелись горы, погребшие собой древнее капище Ахтамака. Еще каких-то пару дневных переходов, и он сумеет отдохнуть и наконец пополнить силы. Страх оказаться беспомощным среди скопления безжизненных камней, гнал его вперед. Солнце не грело, лишь отражением от острых сколов слепило единственный глаз Последнее человеческое жилище осталось далеко позади. Идти пришлось пешком, коня оставил при харчевне. В этих каменистых степях не было клочка травы пригодной для животного. рассчитывая только на себя и время. Силы еще были, но времени уже не оставалось. Он укорял себя за то, что задержался на постоялом дворе, принадлежащем маленькой пухлой вдовушке. Ему лихому, одноглазому наемнику приглянулся худенький сиротка. Из-за тяжелого, полного скитаний, голодного детства мальчонка был похож на новорожденного жеребенка. Он укорял, но не жалел. Память о нежной бледной коже и слабом сопротивлении, заставляла чресла наливаться приятной тяжестью. Сердобольная женщина приютила мальчонку, подрядив его помогать в зале, подавая заезжим еду и пиво. Иногда ему приходилось менять солому в тюфяках, на которых спали постояльцы на верхнем этаже харчевни. Тех гостей, у кого водились золотые, хозяйка пускала в комнатки, отгороженные от остальных мест дощатыми перегородками. Как раз там он и заприметил мальца. Парнишка волоком тащил тяжелую поклажу с полежалой соломой вон из харчевни черным ходом через конюшни. При постоялом дворе жил конюший. Здоровый, рыжий детина с толстыми ляжками, круглым животом и конопатыми ручищами огромными, как грабли. Ходил он в кожаной рубахе, давно не чищенной и вонючей. Конюший был хорош в своем деле. Умел лошадям правильно удалить зубы и перековать быстро и бережно. Кони у него были всегда ухоженными и накормленными. За все это его ценили и уважали, просили, чтобы именно он присмотрел за лошадьми, пока сам путник отдыхал от мытарств. Были попытки сманить в усадьбы к богатеям, но конюший не уходил с постоялого двора. Была у него цель. Днем он присматривал за станционными лошадьми и лошадьми проезжающих путников, а ночью спал с вдовой. Часто по утрам на шее женщины были видны следы от пальцев и зубов парня. И ходила она, прихрамывая, бережно несся себя, как будто боясь расплескать свою боль, сделать невольное движение и причинить себе лишнее страдание. Брал он ее часто, порой даже днем в конюшне задирал ей подол. Никого, не стесняясь и не боясь, что кто-то мог увидеть ее грехопадение. И она долго не могла прийти в себя из-за жесткого, порой даже жестокого обращения с собой. Раз в месяц, когда выяснялось, что женщина вновь не понесла от него он становился особо жестоким и избивал ее, бывало даже до крови и черных ссадин с синяками. Каждый вечер перед сном по заведенной еще покойным мужем традиции все работники постоялого двора собирались в нижней части дома в широкой комнате за одним столом ужинать. Это было время для досужих разговоров, сплетен и грубоватого пошлого заигрывания мужчин и женщин, работавших на постоялом дворе и в харчевне. - Тебя сюда не звали! – широкая ладонь приземлилась на затылок парнишки, тот сильно ударился лбом об стол и кусок хлеба только что откушенный выпал изо рта на пол, - ты еще и хлеб не почитаешь. А ну пшел вон! Сильный пинок ногой в бок выбросил мальчишку с лавки. Мальчик с трудом поднялся и прихрамывая поплелся под стойку опустился на свой тюфяк и принялся доедать свой кусок хлеба но хозяйка постоялого двора утверждала, что мальчонку подкинули через три года после последнего лунного шторма, когда волны Великого моря вздымались до неба словно хотели смыть луну с неба. И Мальчонка, тогда уже ловко перебирал ножками по высохшей земле. Последний лунный шторм был двадцать лет назад. Значит мальчику было сейчас чуть больше 17 лет. Из-за постоянного недоедания и болезней был он меньше своих сверстников, поэтому казался совсем мальчишкой.