Тени прошлого ( продолжение фанфика Петербуржский Ангел)

- Видите ли, Яков Платонович, по части хирургической тут никаких проблем я не вижу – ссадина незначительная. Она не могла послужить причиной такого…странного обморока. - Почему странного? – быстро спросил Яков - Потому что, милый Вы мой, я и обмороком это назвать не могу. Какой-то необъяснимый транс…вот это подходящее в данном случае. Иван Павлович сочувствовал Штольману , но этот случай действительно был необычным, такого в своей практике он никогда не встречал и каким образом помочь в данной ситуации он просто не знал. Но предупредить о возможном исходе он был обязан. Штольман сидел в кресле у камина и неподвижно смотрел в одну точку. Он отчаянно хотел поверить Георгию, но также он четко помнил его слова, в то первое, кошмарное утро - «Она проснется. Только я не знаю - когда» и слова доктора снова начинали вызывать в нем тихую панику еще и потому, что нечто, произошедшее перед визитом доктора, выбило его из колеи. *** Он зашел к Анне и взяв ее ладонь в свою руку, долго вглядывался в ее лицо. Рука стала еще более хрупкой и, когда он собрался подняться и выйти проверить, как там мальчик, то, опуская ее кисть на постель, внезапно заметил, что обручальное кольцо на ее похудевшем пальчике стало большим и еле держалось. Этот пугающий факт настолько поразил его, что вместо того, чтобы пойти в гостиную, он пошел в кухню, сел на табурет у окна и нервно прикурил. Пришел кот и вспрыгнул на подоконник. Он редко уходил от Анны, но для Штольмана видимо сделал исключение. Штольман взглянул на него, кот смотрел ему прямо в лицо и Яков мог бы поклясться, что у него был грустный и сочувствующий взгляд. Штольман протянул руку, и впервые потрепав кота по лобастой голове, тихо проговорил - Что, плохо дело, брат… Кот спрыгнул с подоконника и удалился туда, откуда пришел. *** Яков вспомнил все это и не сразу понял, что еще говорил Мержеевский. Он с силой потер ладонью лицо, отказываясь верить в то, что это происходит снова. Доктор заметил это его нервное движение и мягко проговорил - Мы не можем ничего с уверенностью сказать, но я Вам советую, Яков Платонович, телеграфируйте родным. Третьи сутки пошли, но никаких изменений нет, все наши усилия пошли прахом. По всем признакам – она спит, но…Вы должны понимать, что силы организма не беспредельны…если в течение этих суток ничего не изменится…то ничего поделать будет нельзя. Они сидели в гостиной, в комнате было тепло, но Штольману на мгновение показалось, что он оказался в ледяной пустыне. он прикрыл глаза. Думать не хотелось ни о чем и он, каким-то чужим, хриплым голосом, задал единственный, волнующий его вопрос - Но она может проснуться? - Да, конечно…уникальный случай…но я бы не рассчитывал…мы можем забрать ее в клинику, но там, знаете ли…а в ее случае любая инфекция может стать фатальной…я могу прислать сиделку…-доктор не знал, как закончить начатую фразу, глядя на потерянное лицо сына своего хорошего знакомого и решил вовсе не продолжать. Он задумчиво смотрел на Якова, и к нему пришло единственное, на его взгляд, верное решение. - Ваш мальчик там один, в столовой, рисует, Вам бы няню для него…нельзя в такой обстановке ребенку быть одному. Штольман очнулся от своего оцепенения и взглянул доктору в лицо - Я займусь, не беспокойтесь, Иван Павлович и…спасибо вам за все- уже более живым голосом, нежели чуть ранее, проговорил он. - Нужно верить в лучшее, милый Вы мой. Мозг – удивительное создание природы…вполне может быть, что все еще устроится- стараясь говорить, как можно убедительнее, сказал доктор. Он сам не верил в то, что говорил, но в данный момент, посчитал это необходимым. - Не провожайте меня, не надо. Я приду, завтра утром - услышал Яков голос Мержеевского и кивнул головой. Штольман слышал, как ушел доктор, а через пять минут после его ухода раздался звук открываемого дверного замка. « Еремеев пришел…это хорошо»- равнодушно подумал он и понял, что у него теперь есть время на размышления. Он должен был подумать обо всем в одиночестве. *** За эти три дня, прошедшие с той жуткой ночи, произошло многое. Все сочувствовали и желали помочь. Еще утром, после всего, он вышел в парадную, и через черный ход, спустился в дворницкую. Объяснив в двух словах то, что мог сказать он отправил Степана Егоровича к Ивану Павловичу. Вернувшись домой, он зашел в спальню – Анна лежала спокойно, не шевелясь, кот лежал рядом с ней и даже не повернулся. И Яков, осторожно отступив в коридор, прошел в кухню, зажег керосинку и поставил чайник. Все это он проделал машинально, совсем не понимая, чем занимается. Затем открыл форточку, прикурил и сильно затянувшись, посмотрел в окно. Погода снова испортилась, небо было сплошь затянуто тяжелыми, серыми тучами. Они до самого горизонта закрывали небо, не пропуская ни одного солнечного луча, и Штольман подумал, что даже природа, соответствуя происходящему, готова расплакаться. Чайник вскипел и выплеснул капли из носика, керосинка зашипела, Штольман обернулся и схватив горячую ручку, обжег пальцы. Он бросил чайник на плиту ,обожженные пальцы горели и он схватился за ухо-« Так учила когда-то мама и это всегда помогало»- пришла неожиданная мысль и вместе с этой мыслью пришла и другая, он вспомнил о сыне. Взял новую папиросу и снова затянулся. Писем из Затонска еще не было, что было не удивительно и сейчас, после всего, что случилось, он в первый раз подумал о самом плохом- « Как Иван будет без нее…если что-то случиться…как я буду без нее»- папироса обожгла губы и он выбросил окурок в пепельницу. - Чай будем пить? – услышал он тоненький голосок и обернувшись, наконец, смог внимательно рассмотреть Георгия – тонкое личико, прямой нос, большие, темные глаза и пепельные волосы, они были давно не стрижены и пряди мягко обрамляли лицо. «Это его мать?»-вспомнил Штольман и понял, что видимо Анна была права – настолько был Георгий похож на миниатюрный портрет в часовом корпусе. Другими были только губы - резко очерченной, очень мужской формы. - Будем – ответил Яков, ответственность за ребенка давала ему спасительную возможность отвлечься от постоянных, давящих мыслей и он, следуя велению разума, достал из буфета холодное мясо, хлеб, две чайные чашки и поставил все это на кухонный стол, разлил чай и добавил сахар. Мальчик уже уселся на табурет и молча, наблюдал за действиями Штольмана. - Ты не веришь…почему же?- ясным и четким голосом спросил он. Штольман удивленно посмотрел на него. Для мальчика, выросшего в семье портового рабочего, у него была весьма странная манера речи. Якова это поразило, но он решил, что подумает об этом позже. Тем временем Георгий, убежденно, продолжил - Она проснется. Я знаю. Я чувствую это. Яков внимательно посмотрел на него и только сейчас смог разглядеть цвет его глаз - они были темно-темно голубые, про такие обычно говорят- синие. В сочетании с волнистыми пепельными волосами, темными, высокими, четко очерченными бровями, высокими скулами и очень светлой кожей это выглядело весьма необычно. - Что еще ты чувствуешь?- осторожно спросил Штольман. - Многое. Когда кто-то заболеет – чувствую, и когда…кто-то умирает. Я всегда знал…что этот человек умер из-за меня – тихо сказал мальчик, глядя Якову прямо в глаза. - Что? Какой человек? – поразился Штольман, он с изумлением всматривался в лицо Георгия и тот, не отводя взгляда, ответил - Тот, что вышел из стены. Яков встал, пересел к мальчику поближе и тихо, осторожно попросил - Расскажи мне все. И Георгий рассказал. «Анна…она знала об этом…и ничего не сказала…почему» - это была первая мысль, посетившая его после всего услышанного. Потом пришли и другие и в конце - концов он вернулся к тому, с чего начал – а именно, ощутил чувство вины за то, что привез Анну сюда. - Он все равно нашел бы вас. – как будто отвечая на мысли Якова, проговорил мальчик. - Ты умеешь читать мысли? – Штольман внимательно вглядывался в лицо Георгия и тот, неожиданно мягко, ответил - Нет. Я читаю по лицам. *** Все это Штольман вспоминал, сидя у камина и глядя на остывающие угли. За эти три дня, мальчик оказался единственным его спасением от постоянно возникающего время от времени ощущения безысходности. И если Лючия Альбертовна, Егор Кузьмич и все остальные пытались помочь как-то слегка назойливо и неуклюже, но от души, Георгий делал это незаметно, но когда он находился рядом, Штольману было спокойно. Он встал и прошел в столовую. Оттуда слышались голоса, и он уже знал, что там происходит. На полу сидели Алексей Алексеевич и Георгий, вокруг были расставлены деревянные повозки и оловянные солдатики и Штольман поблагодарил небеса за то, что Еремеев взял на себя заботы занимать мальчика. Он пришел в первый же день, после обеда, потом ушел, вернулся снова с коробкой, полной этого богатства. Позже Яков дал ему запасной ключ, чтобы он смог быть здесь в любое время. Глядя на Еремеева, с энтузиазмом возящегося с Георгием, Штольман вспоминал, как когда-то давно, в той жизни, которую он в последние месяцы, так старательно пытался забыть, Еремеев привез его после дуэли с Разумовским в свою крохотную квартирку возле Сенной площади и несколько дней ловко ухаживал за ним, как нянька. Нашел доктора, который не задавал лишних вопросов и вел себя так, как будто ничего не произошло....правда, это не слишком помогло. Он тряхнул головой, отгоняя эти ненужные сейчас воспоминания. Георгий обернулся, быстро поднявшись, подошел к Якову и в своей странной манере, слегка улыбнувшись, проговорил - У меня есть что-то. Для тебя и для нее. Он подбежал к столу, взял большой лист и показал Штольману. На листе был изображен большеглазый, улыбающийся малыш, выглядел он чуть старше, чем помнил Штольман, но так живо и так похоже, что он, неожиданно для себя присвистнул. Георгий поднял к нему лицо и, улыбнувшись, спросил - Похоже? Яков взял в руки лист, внимательно посмотрел и улыбнулся. Улыбнулся впервые за эти последние, почти трое суток. - Похоже – он потрепал Георгия по мягкой, вихрастой макушке- да ты молодец. - Я рад – коротко ответил тот. Он всегда говорил коротко и по взрослому, у него была какая-то своя, особая манера речи, откуда у него это, Штольман не пытался даже предполагать. - Я возьму? – спросил он. - Конечно. Анна будет рада – мальчик улыбался так искренне, что Штольман и сам заулыбался в ответ и не стал больше ничего говорить. Еремеев, наблюдая эту сцену, тихонько вздохнул и подошел ближе. - Пойду я пожалуй, поздно уже. Могу завра утром… - Не надо утром – быстро сказал Штольман- лучше позже… Алексей Алексеевич внимательно посмотрел на него, покосился на собирающего игрушки Георгия и негромко произнес. - Как скажешь. Он понимал, что ночь решающая и Штольман отчаянно ее боится но, как всегда бывало, старательно скрывает свои чувства. - Не ходи за мной. Я сам закрою.- тихо проговорил он и крепко пожав Якову руку, быстро вышел в холл. Через пару минут входная дверь захлопнулась, и Штольману показалось, что он остался один на всей этой мерзкой, жестокой земле. Он подошел к окну – уже стемнело, тучи, висевшие с того самого кошмарного утра, разошлись и яркие осенние звезды заявляли о наступлении ранних морозов. Было очевидно, что на улице очень холодно. Маленькая теплая ладонь взяла его за руку - Пойдем, камин зажжем?- услышал он тихий детский голос. Они уже два вечера подряд зажигали по вечерам камин в спальне и молча, наблюдали за тем, как горят дрова, превращаясь в угли, а потом Георгий уходил спать. Спал он теперь в гостиной. Штольман запер дверь в спальню мальчика на ключ, взяв оттуда только коробку с вещами. Домашние туфли по размеру вечером первого дня принес Еремеев а о том, что надо бы сменить мальчику гардероб, Штольман даже не думал. Так и в этот раз, когда угли подернулись пеплом и только изредка вспыхивали редкими малиновыми отблесками, Георгий поднялся с ковра, посмотрел на Анну, затем на Штольмана и сказав негромко - Спокойной ночи – не дожидаясь ответа, ушел в гостиную. Штольман опустился на постель рядом с Анной. Теперь она спала на его половине – ближе к камину. Он прикоснулся губами к ее щеке, и ему показалось, что она стала прохладнее, чем недавно. Он какое-то время обеспокоенно смотрел на нее, потом коротко вздохнул. Поднялся и, подойдя к камину, зажег еще три свечи. Потом сходил в гостиную, Георгий уже спал на маленькой кушетке, Яков подошел и укрыл его, подоткнув одеяло. Затем взял кресло и отнес в спальню. Сегодня он решил вовсе не ложиться. Он подбросил пару поленьев в камин. Взял книгу с каминной полки. Наугад выбрав книгу в гостиной, он,только раскрыв ее понял, что принес – Гофман « Сильвестрова ночь»- прочел он на немецком, и хотел было вернуться обратно но передумал, обернулся на Анну, вздохнул коротко и, опустившись в кресло, раскрыл книгу. ***, Вокруг Анны была плотная, черная пустота, она клубилась чем-то серым и таким же плотным, как тот туман, тогда, в затонской больнице. Но на этот раз он был настолько гуще и плотнее, что дышать было тяжело, настолько, что казалось, это не было воздухом, а было что-то вязкое и холодное, как осенняя вода в затонской реке. - Анна, Вы слышите меня, Анна- она услышала голос и узнала его. - Иван Алексеевич, это Вы, как же так, это Вы, но Вы ведь сказали тогда, что больше никогда не придете, вы ушли… - Неужели Вы подумали, что я могу умереть? Анна…я умер тогда, на вокзале...а когда я спасал Вас тогда, Вы невнимательно слушали меня. Всегда. Вышел мой ангельский срок…я говорил Вам об этом…но Вы были так заняты своей любовью…впрочем, это не важно. Вы однажды просили меня о чем-то- Анна услышала улыбку в его голосе- а у нас снова не так много времени на разговоры. Сейчас Вы должны решить одну важную вещь…помните, Вы не хотели видеть будущее и просили меня похлопотать.. - Да, конечно, Иван Алексеевич, я помню, я и сейчас этого хочу, но Вы сказали тогда, что я могу сама решить… Почему-то у Анны возникло странное чувство, тогда она считала, что решать ей придется самой, но никак не могла понять, как и при каких обстоятельствах это может случиться, теперь же она поняла, что просто так не бывает ничего и забеспокоилась, и как оказалось, не напрасно. Когда Шумский заговорил снова, она могла поклясться, что это дается ему с большим трудом. Он очень тихо, как будто бы через силу, проговорил - Я похлопотал…но…случилось то, что случилось и это…изменило многое. Вы должны решить, как поступить. Это непростой выбор. Итак…сейчас уже не важно, будете Вы видеть будущее или нет. Сейчас важно решить, каким оно будет. - Что Вы хотите этим сказать? – обеспокоенно спросила Анна. И услышала тихий ответ. - Мне непросто говорить это Вам. Но у меня нет выбора- голос его звучал необычайно серьезно- Вам нужно выбрать – либо Вы будете видеть и прошлое и будущее и многое другое, но не сможете вернуться…как вернулись тогда. Либо вернетесь…и будущее, и многое другое, сможете только чувствовать…как все обычные люди, лишь на уровне интуиции. - А мой дар видеть призраков и помогать людям?- осторожно спросила Анна. - С Вашим даром тоже…произойдут изменения. Вы сможете видеть другое, помогать людям иначе. - Как иначе?- что Вы такое говорите, Иван Алексеевич?- взволнованно спросила Анна, она ничего не могла понять. Какие-то странные, непонятные предложения сбивали с толку и не давали собраться с мыслями. - Этого я Вам сказать сейчас не могу, но призраков убиенных Вы больше не увидите- твердо ответил он и продолжил – Представьте себе, Анна, Вы сможете уберечь всех дорогих Вам людей и многих других от любой опасности, предупредить, спасти…если Вы будете здесь, то сможете помочь им в любой затруднительной ситуации, в любой! - Даже, если случиться что-то ужасное?- снова осторожно спросила Анна. Эта ситуация пугала ее необычайно. - Оно не сможет случиться, всегда найдется что-то, что убережет – всем непосвященным будет казаться, что это просто удача.- Он говорил тихо и временами казалось, что он просто вынужден сказать ей как можно больше и…уговорить- как только Анна поняла это то поняла и то, что за все это придется заплатить. И дорогой ценой. - Вот как – растерянно проговорила Анна- мне нужно решать сейчас? - Вам нужно решать быстрее. Здесь время течет по иному. Там же, где сейчас Ваш…все, что Вы оставили на время- оно течет иначе. И чем дольше Вы думаете- тем больше страданий доставляете тем, кто остался. - Но…если я решу остаться здесь…как же они смогут пережить…мой сын…- Анна не договорила но Иван Алексеевич сразу ответил - Тяжело. Но все будут живы, об этом позаботятся. Время лечит. У Вашего сына будет отец. Он будет хорошим отцом. А Яков, что будет с ним? Он будет счастлив?- задала она главный вопрос. - С ним сложнее. Он не будет счастлив никогда. Но будет жив -коротко ответил Шумский. - Какой странный выбор…неужели Вы могли подумать?...нет, я так не смогу…я не могу. Я должна вернуться к нему. Должна! Я хочу увидеть его… - Нет. Решайте сейчас. Я говорил Вам – времени у нас не так много. Если Вы не решите сейчас, то решение примут за Вас. И Вам оно может не понравится, но изменить ничего не удастся.- совсем тихо проговорил Шумский. И Анна поняла, что нужно решать сейчас. Решение уже пришло, просто нужно было это сказать вслух. Она не знала, что будет после, ей было страшно, но она собралась с силами и тихо, но твердо проговорила - Тогда я решила. Я вернусь. Мне не надо этого. Я не хочу спасать все человечество. Пусть другие…Я не могу не вернуться к нему…Я люблю его..- она почувствовала, что задыхается от волнения и страха, страха перед тем, что Иван Алексеевич, или кто там послал его, передумают или она не успеет… Из окружающей черноты пропали туманные клубы, она стала просто чернотой, плотной и такой черной, что казалось, если вытянуть руку, то разглядеть ее будет невозможно. Сердце колотилось так сильно, что стало больно и когда казалось, что темнота поглотит ее целиком и вздохнуть еще раз, будет уже нечем, она услышала… Тон его изменился, как будто бы он сам был рад тому, что станет сейчас говорить. - Я так и думал, Анна, Вы не смогли бы. Вы должны вернуться к нему. Я еще тогда, в Затонске понял, что между вами что-то особенное, что Вы всегда будете к нему возвращаться…но тогда я не знал всего, что знаю сейчас. Я рад. Это стоит увидеть. Ради этого стоило вернуться оттуда, где я был… - А где Вы были?- наконец она смогла что-то сказать, поняв, что можно теперь перевести дух…что можно надеяться. - Неважно…это сейчас совсем неважно. Вы умница, Анна, и это Ваш выбор. Возвращайтесь, а я на это посмотрю- она уловила в его тоне улыбку и начала успокаиваться. - Иван Алексеевич…Вы можете объяснить мне, что произошло вчера…до того, как я вернусь? - Вчера?- усмехнулся он- хорошо…больше мы не сможем поговорить. Никогда…так почему бы и нет…Уваков, он смог вернуться. Даже не из-за Георгия…хотя и это сыграло свою роль. Он вернулся из-за этой вашей любви. Банально- задумчиво сказал Иван Алексеевич- любовь-ненависть, все привыкли но никто не понимает. Все это связано…крепко…и Илья Петрович – он смог вернуться из-за того и другого- такая ненависть способна на многое, даже вернуться оттуда…но Вы же наверное поняли, что он был не один…прочем…это длинно. Вы приехали сюда…со своей любовью…а он вернулся со своей ненавистью из-за вашей любви….я непонятно говорю…Вы потом подумайте, Анна…Идите. Возвращайтесь к нему. Я даже завидую- и Анна снова услышала, как он усмехнулся- я и тогда завидовал. Но я знаю, что он любит Вас…так никто и никогда на моей памяти…и Вы.. - Уваков, он не вернется?- неожиданно спросила она И Иван Алексеевич, как будто спохватившись, что сказал лишнее, четко ответил - Нет. Никогда. - Но…как же это вышло?- удивленно спросила она- что же я сделала…такого? - Ну как же, Анна, я же Вам только об этом и толкую…это любовь. Это Ваша любовь убила его…и не только его…а уж такой двойной удар…он не ожидал такого…они не ожидали. Он исчез…все это зло исчезло. Такие, как он…вечно не понимают главного – он усмехнулся. Если бы Анна не была так изумлена всем этим, она непременно бы обратила внимание на некоторые странности в его словах, но сейчас ей было не до этого. А он тем временем продолжал. - Все это сложно. Вы хотите вернуться туда – он ждет Вас там. А когда вы вместе…то никто и ничто уже не страшно. Это великая защита- любовь. Он замолчал надолго, а затем заговорил уже совсем иным, более легким тоном - Вот теперь прощайте, Анна, я рад был повидаться…у Вас будет столько счастья, сколько Вы захотите, в чем-то возможно, будет сложнее, а в чем-то проще…я скучал…прощайте- и видимо решив смягчить это снова ставшее печальным, прощание, он сказал легко и видимо с улыбкой - Штольману привет от меня передайте, и тезке моему. Будьте счастливы. Все. *** Больше ни звука слышно не было. Но и темнота вокруг стала светлеть, превращаясь из черной в бархатно-синюю, как осеннее вечернее небо, затем в светло-синюю, как ранние зимние сумерки и наконец, превратилась во что-то теплое и золотистое и Анна поняла, что она видит мягкий, живой свет, свет горящей свечи. Как тогда, в ночной палате затонской больницы. Вот только лица Якова она не увидела рядом. Не увидела и сразу же, беспокойно шевельнувшись на постели, она всмотрелась в обретающий очертания окружающий мир и увидела его. Он сидел в кресле напротив, неловко подвернув руку под голову, и спал. Анна осторожно пошевелилась, вытянула руку перед собой – все в порядке, только кисть показалась ей тоньше, чем прежде. Она села и опустив на пол босые ноги, взмахнула рукой, чтобы откинуть одеяло, но видимо ей не показалось и с пальца соскользнуло обручальное кольцо. Оно описало небольшую дугу и упало на пол возле камина, прокатилось, да так и осталось стоять на ребре, чуть поблескивая от отражения все еще тлеющих углей. Звук был дробный и громкий и замершая на постели Анна, увидела, что Яков вздрогнул, шевельнулся, и с трудом вытянув затекшую в неудобной позе руку, потер лицо, затем повернул голову в сторону, откуда услышал разбудивший его звук и…увидел кольцо. Анна увидела, что в лице его что-то дрогнуло, и он закрыл глаза. - «Господи, что он подумал, Боже мой»- пронеслась первая мысль и Анна почувствовала, что ей нехорошо, она попыталась встать, но поняла, что у нее не получится - навалилась какая-то нереальная слабость и тогда, она попыталась позвать его, но вышло так тихо, что она не услышала сама себя. Кот, все это время, наблюдавший за ней, поднялся, спрыгнул на пол, подошел к Штольману, и потершись о его ноги, громко замурлыкал. Яков смотрел на кольцо на полу и не мог понять, что чувствует, казалось, что вовсе ничего, ему не хотелось оборачиваться, ибо страх того, что он может увидеть парализовал душу. Кот все мурлыкал и, перестав тереться, зубами схватил его за брючину. Яков вздохнул коротко, обернулся…и встретился взглядом с Анной. Она увидела, как у него изменилось лицо и на нем отразилось не поддающееся описанию выражение. Он в два шага оказался рядом и опустился на колени возле постели, прижал ее к себе, вдыхая ее живой, волнующий запах и ощущая всю ее – такую живую, слабенькую и теплую. Анна подняла руку и нежно провела ладонью по его волосам, перебирая тонкими пальчиками каждую прядь, и он услышал очень тихое - Чаю очень хочется… Он поднял голову и вгляделся в ее лицо, и никак не мог отвести взгляд, она слегка покачнулась, и Яков увидел, как личико ее снова побледнело, не выпуская ее из рук, он опустил ее на постель, и она шевельнула пересохшими губами, пытаясь улыбнуться - Чаю очень хочется- снова прошелестела она и он , разрываясь между желанием остаться здесь и никуда не уходить и тем, что нужно исполнить просьбу, надолго прижался губами к ее виску - Я сейчас- проговорил он, чувствуя, что она нежно провела ладонью по его щеке, рука ее внезапно соскользнула и он, поймав эту хрупкую руку, прижал ее к губам и повторив- Я сейчас- осторожно опустил руку ей на грудь и отступив назад, все не мог отвести взгляда от ее лица. Она снова улыбнулась, уже более живой, но слабой улыбкой и Яков понял, что все позади. Он метнулся в кухню и никак не мог зажечь керосинку – спички ломались в пальцах одна за другой и он, бросив это занятие, взял графин, и налив в ладонь холодной воды, плеснул себе в лицо. Это помогло. Он тряхнул головой и постарался выровнять дыхание. Звук чиркающей спички заставил его обернуться – возле плиты стоял Георгий, он уже зажег керосинку и улыбнулся Штольману своей особенной, легкой улыбкой - Она проснулась, я был прав.- утвердительно, обращаясь неизвестно к кому, сказал мальчик. – Ты не спеши так…она спит уже. Просто спит. Я знаю. И Яков поверил ему, поверил и опустившись на табурет, взглянул в окно – занималась заря. Небо на глазах превращалось из малинового в ярко-золотистое и он осознал, что с этого момента им больше ничто не угрожает.