Княжна Хованская

Павел разомкнул раскрасневшиеся от нескольких бессонных ночей глаза утром 8 февраля. Прошло уже много дней со смерти Татьяны, а младший Волконский все никак не мог найти себе места. Он чувствовал себя виноватым в ее смерти, хотя какая-то его часть знала, что виновен не он один. Но этой маленькой части себя Паша не верил. Не мог в этом быть виноват кто-то другой. Или кто-то еще. Молодой человек поднялся с постели и начал прохаживаться по комнате. Кабы был виноват кто-то еще, Паша не страдал бы так долго. В последние дни Волконский почти вплотную подошел к мыслям о веревке или ноже. И он не видел в них ничего плохого. Из-за него умерла сестра его возлюбленной. С Настей любви не вышло. Возможно, без него этот мир станет лучше. Он больше не будет препятствием между Настей и Александром. Пусть хоть кто-нибудь в этом мире будет счастлив. А какой вообще смысл жить, если не можешь сделать никого счастливым? Судьба дала ему шанс сделать счастливым одного-единственного человека,Танечку. Он и того не смог. Убил ее так же безжалостно, как маньяк убивает очередную жертву. Он чуть ли не сам вонзил острый холодный нож в ее горячую трепещущую от страха грудь. Он убил человека, которого мог сделать счастливым! Зачем жить, если он даже с этим справиться не смог? Тяжелый спазм снова сдавил грудь. Павел опустился в кресло и, уперев локти в стол и закрыв лицо ладонями, горько заплакал. Снова. Сколько дней подряд он уже плачет? Это уже не важно. Он убил человека. Человека, у которого мог быть шанс на счастливую жизнь. И не важно, что она сама вонзила нож в грудь. Это произошло из-за него. А это значит, что он будет плакать столько, сколько кто-то там сверху посчитает нужным. Кто-то сверху. Но не Бог. В Бога Паша верить перестал. Он не собирался верить в того, кто позволяет умирать людям вот так вот… На пустом месте. Этот так называемый бог не смог защитить Таню. Ни от чего. Ни от злобы этого мира, ни от самой себя. И даже от Паши не смог защитить. Что за Бог такой, которому наплевать на судьбу такой маленькой девочки, как Таня? Если бы был этот ваш Бог, Танечка была бы жива! И не было бы всех этих ужасов в их жизни. И в жизни Хованских, и в жизни Волконских. Бог бы этого не допустил. А если это случилось, значит нет никакого Бога! Молодой человек утер слезы и попытался успокоить подступающие к груди спазмы. Павел поднялся с кресла и стал одеваться. Успокоиться до конца у него так и не получилось. Когда он уже был готов спускаться к завтраку, его застала мысль о том, что он не высидит его до конца. Волконский тяжко вздохнул, сдавленно посмеялся этой мысли и спустился вниз. Отец с братом уже сидели за столом. Константин Михайлович сидел, сложа руки вместе и закрыв глаза, как и в любое другое утро. Александр сидел без движений и смотрел на свою чашу с чаем. Стул матери пустовал уже много лет подряд, но его никто не убирал. Возможно, мама умерла тоже из-за него. Из-за Паши. Он не помнил, но что-то заставляло его думать именно так. Ему было 6. Александру – 8. Мама очень долго лежала с какой-то болезнью. Она получила ее после долгой прогулки с детьми в парке в морозный день. Наверное, Павел и Александр были вместе в этом виноваты, хоть и очень косвенно. Они не хотели идти домой и прогуляли с мамой в три раза дольше обычного. Наверное, из-за этого она заболела. Павел уселся за стол и сделал глоток чая. Отец закончил молитву и принялся завтракать. Александр грустно вздохнул и сложил руки вокруг горячей чашки с чаем. Все молчали. Изредка звенела ложка о дно тарелки или о стенку чайной чашки. Эта звенящая тишина давила на голову Павла и не давала ему спокойно даже сделать глоток чая. Спустя минут десять таких мучений Павел поднялся из-за стола, поблагодарил отца и брата за компанию и удалился. В комнате его сразу же схватили спазмы в груди, он рухнул на кровать и зарыдал. Уже две недели его не отпускали мысли о смерти. Не только о смерти Татьяны, но и о своей. Он не видел другого выхода из порочного круга своих страданий, кроме как собственной смерти. И неужели маньяков, убивших много людей, не мучает это чувство? Это чувство неправильности, какой-то… Несправедливости. Неужели на них черной тучей не надвигается это болезненное ощущение после убийства? Неужели они не мечутся в ужасе после этого кошмара, который они совершили? И неужели совесть не мучает их и позволяет им дальше убивать людей? Ведь одна только мысль об этом рождает в душе безграничный ужас. Это же до жути страшно. Убить человека, даже одного, и продолжать жить так, словно ничего не произошло. Кошмар. Но погодите. Паша утер слезы и сел. Он же не убил ее. Он не прикладывал к этому руку. Но она умерла из-з него! Это не менее ужасно. Это даже страшнее, чем, если бы он ворвался в ее дом и собственноручно пустил ей в грудь нож! Павел поднялся с постели и, вытерев глаза рукавами пиджака, вышел из комнаты. Он направился в кабинет отца. Он и брат в это время еще завтракали. Паше медлить было некогда. Молодой человек быстро вошел в кабинет, прошел к столу, открыл шкафчик и стал искать револьвер отца. Спустя полминуты поисков Паша выудил из шкафчика оружие и, громко захлопнув дверцу, проверил магазин. Заряжен. Павел вернулся в комнату. Положил револьвер на стол. Снял рубаху, чтобы не запачкать ее в крови. Бросил на стул. Взял оружие. Он убийца. Никто не заплачет, если он умрет. Настя его не любит. А больше ему ничего в этой жизни не нужно было. И он больше никому не нужен. Мама, единственный человек, который любил его, умерла, когда он еще пешком под стол ходил. Настеньке он не нужен. Брату тоже. Он только мешает их счастью. Отцу после смерти матери уже вообще ничего не нужно. Он хочет только сидеть и смотреть на ее фотографию, стоящую в их комнате. Паша никому в этой жизни не нужен. Даже этому проклятому Богу, который якобы любит всех и каждого, но несмотря на это позволил Танечке умереть такой ужасной смертью. Павел вздохнул, готовясь пустить пулю себе в висок. Он поднял пистолет и поднес его к правому виску. Отошел на середину комнаты, чтобы не забрызгать кровью рубаху. Снова вздохнул и, закрыв глаза, нажал на курок. К счастью, Александр успел отвести руку Павла. Пуля прошла прямо перед глазами, оставив только маленькую царапинку на переносице. Александр вырвал револьвер из руки брата и бросил на стол, поддерживая Павла. Младший опустился на колени и горько заплакал, обхватив руками шею брата и с каждым новым рыданием, вырывавшимся из его груди сдавленным кашлем, все сильнее и сильнее прижимаясь к груди брата. Александр обнял брата и, прижимая его к себе, начал гладить по голове. - Что ж ты делаешь с собой..? – со слезами в голосе спросил Александр. – Идиотина. - Сам ты идиотина, Александр. – Паша ударил брата в грудь, выполз из его объятий и сел на полу. Он закрыл лицо руками. - Дурачье. – Александр вставил брату поздатыльник. Паша выдохнул воздух из легких и, убрав руки от лица, рассмеялся. Александр слабо улыбнулся, толкнул брата в плечо кулаком и тоже засмеялся. – Что на тебя нашло, Паша? - Да я вот… - улыбаясь, начал младший и лег на пол. – От жизни я устал, Александр. - Рассказывай, окаянный. – потребовал старший, двигаясь ближе к брату. – Что случилось? - Знаешь… Танечку… - Хованскую? - Ага. В общем…Из-за меня она. Того. Ну, сам понимаешь. - Паша, не неси ерунды. - Это не ерунда, Александр! – Паша сел и взглянул на брата. Опустил взгляд и виновато рассказал все. Все с самого начала. Как он влюбился в Настеньку на Дне рождения Александра, как Танечка призналась ему в своих чувствах, когда они сидели в той полутемной комнате, как он мягко отказал ей, как она обиделась и расплакалась, как она ушла… Все. Он опустил голову и грустно вздохнул. Рана на переносице чуть-чуть затянулась и больше не кровоточила. Его лицо было измазано кровью, которую он периодически пытался вытереть, но размазывал по лицу только сильнее. – Что я сделал не так? Что? – с горечью и сиюсекундной готовностью расплакаться спросил Павел. Александр тяжко вздохнул и похлопал брата по плечу. Он помог ему подняться с пола и предложил умыться. Паша согласился и удалился в ванную. Александр тем временем протер револьвер и вернул его в кабинет отца. Когда старший вернулся в комнату, Павел уже одевался. Александр прошел к столу. - Поедем на кладбище? – спросил он. - На днях же ездили. – Паша застегнул последнюю пуговицу на рубахе. - А мы не к маме. - А куда? – удивился младший, разыскивая в шкафу верхнюю одежду. - Увидишь. Александр потрепал брата по голове и вышел из комнаты. Павел разыскал в шкафу шубу и сапоги. Оделся, взял шапку и спустился на первый этаж, где его уже ждал брат с двумя гвоздиками. Их он отдал Павлу, и молодые люди вышли из особняка и сели в карету. Александр велел ехать на кладбище. На второй край. Паша откинулся на спинку и стал ждать. Карета медленно выехала с занесенного снегом двора и свернула в сторону кладбища. Проехала мимо забора Волконских. По небольшому лесу за домом. Очень долго ехала по пустырю. Когда карета снова въехала в лес, Павел тяжко вздохнул. Он никогда не был на втором краю. Из его семьи там никого не хоронили. Так к кому же они едут? Павел бросил взгляд на брата. Он смотрел в окно, наблюдая за проплывающим мимо лесом. Увидев сидящую на ветке белку, он встрепенулся и долго провожал ее взглядом. Когда белка исчезла из виду, Александр грустно вздохнул. Паша хотел спросить у него, куда они едут, но не решился отвлечь брата. Редко он мог видеть его таким задумчивым. Наконец, лес закончился. Карета снова пересекла пустырь, приближаясь к кладбищу. Александр привалился головой на окно и задремал. Проснулся он, когда извозчик, в шутку звавший себя «водитель кобылы», окликнул их, что приехали. Молодые люди вышли из кареты, вошли в маленькую скрипящую калитку и направились к нужной могиле. Павел не знал этой местности и постоянно догонял ушедшего вперед брата. Он даже порой хотел взять его за руку, как в детстве брал маму, чтобы не потеряться среди могил. Наверное, это был один из его самых пугающих страхов. Вдалеке рядом с одной из могил (они направлялись в ту же сторону) стояла фигура в темной одежде. В голове Павла мелькнула мысль о том, что это смерть. Пришла за ним. Совершенно неожиданно Александр остановился рядом с фигурой и опустил взгляд. Паша в оцепенении остановился рядом и тоже опустил взгляд на свежую могилу. «Татьяна Юрьевна Хованская, 17 лет» - гласила высеченная на надгробии надпись. Ниже покоились годы жизни и свежие цветы. Паша, едва сдерживая рыдания, опустился на колени перед надгробием, положил рядом со свежим букетом две гвоздики и прильнул к надгробию, будто это могло как-то облегчить его горе. - Паша, не плачь. – похлопал его по плечу севший рядом брат. Паша ближе прижался к камню, и Александр заметил слезы на его глазах. Он снова похлопал брата по плечу и понялся. Александр приобнял хныкающую Настеньку и пообещал, что все будет хорошо. «Все будет хорошо» - звучит как проклятие.