Раздели Меня Напополам

VIII

      Сон юноши был не спокойным. Он вздрагивал и ворочался, пока не проснулся от жалобного стона. Анна стояла перед его кроватью, согнувшись и хватаясь за живот. Сквозь зубы доносился её протяжный вой. Озрик готов был умереть от ужаса в ту же секунду. Схватки начались слишком рано. Он немедля поднялся и усадил её на кровать.       — Я с тобой, слышишь! Я рядом с тобой, — беспокойно лепетал он.       В ночной темноте кровь на её камизе растекалась чёрными пятнами. С горечью он понимал, что она потеряет ребёнка. Юноша зажёг свечу, обхватил колени девушки и развернул её таз к свету. Осмотрев её, он вышел из комнаты и поспешил спуститься в отцовский кабинет к шкафчику с лекарствами. Он достал концентрат опиума и развёл его с водой, после чего вернулся в комнату.       Анна плакала от болезненных схваток и, не зная куда себя деть, ëрзала по кровати. Каждая схватка была как удар молота по наковальне, раскалывающая её тело на части. Она чувствовала, как живот каменеет, а боль, острая и неумолимая, пронзает её до самых костей. Озрик пропитал раствором губку и поднёс её к лицу сестры.       — Что это? — спросила она, между частыми вздохами.       — Вдыхай. Тебе станет легче.       — Я не хочу, чтобы было легче! — взвыла она. — Я хочу... — Анна с силой сжала одеяло, прервавшись на полминуты, — чтобы наш малыш жил!       — Не думай об этом. Дыши глубже. Просто дыши.       Озрик был полон сочувствия к тому, что ей придётся пережить этой ночью. Но сейчас ему необходимо отбросить эмоции и сосредоточиться на процессе. И любой ценой не допустить гибель сестры.       — Послушай меня. Ты должна тужиться, как только почувствуешь схватку.       — Нет! — рявкнула она, стискивая зубы и хватаясь за низ живота. — Я не буду...       — Будешь!       — Я н-не могу... родить его сейчас...       — Не сопротивлялся, Анна. Ты сделаешь только хуже. Тебе нужно выталкивать его.       — Но ведь он умрёт! — надрывно прорыдала она. — Он....он не шевелится.       — Я знаю... — поник юноша, на его глазах навернулись горькие слёзы, он закусил внутреннюю поверхность щеки, чтобы сдержаться. — Знаю, Анна. Мне очень жаль. Так жаль. Мы не сможем его... Прости...       Он придвинулся к сестре и крепко сжал её плечи, пронзительно глядя в золото глаз:       — Перестань плакать. Слушай меня. Ты должна родить его. Я помогу тебе, слышишь? Я с тобой.       Девушка скривилась от боли. Каждая потуга — будто нож, разрывающий её изнутри.       — Тужься! — скомандовал Озрик, сжимая её руку и чувствуя, как в ответ её ногти впиваются в его ладонь.       Юноша опустился на колени. Его взгляд был прикован к промежности, где кровь пульсировала в такт схваткам. Анна кричала. Её голос хриплый, надрывный, полный боли и отчаяния эхом разнёсся по комнате. Её тело напряглось, каждая мышца, каждый нерв кричал от напряжения. Она чувствовала, как что-то движется внутри неё, как будто её разрывают на части.       — Давай! Ещё немного, — шептал Озрик, хотя сам едва дышал от ужаса.       Мучение. Стоны. Крик. Ещё пара усилий. Мир сузился до этого момента, до этого вопля, до этой боли. И вдруг — тишина.       Роды были стремительными. Озрик провозился ещё несколько минут, пока плод, наконец, не вышел. Ребёнок оказался в его руках. Крошечный. Тёплый. Нежный и мягкий. Измазанный кровью и слизью. Безмолвный. Безжизненный...       Юноша в отупении смотрел на дитя в своих руках. Анна проживала последние схватки, рождая послед, в давящей тишине. После чего она упала на подушки, пытаясь отдышаться от напряжения и душащих слёз.       — Что с ним? — нетерпеливо спрашивала она. — Оз, не молчи! Почему ты так смотришь?!       Озрик был раздавлен. Он зачарованно смотрел на младенца, не понимая, почему судьба обошлась с ними так жестоко.       — Анна... Я... я знаю, что ты хочешь увидеть её, но...       — Её? — опешила девушка. — Дай её мне...       — Может не стоит? — бормотал он, напряжённо сжимая зубы. — Будет только больнее, когда ты возьмешь её…       — Почему ты так говоришь? Я должна увидеть её...       Озрик поднял полный отчаяния взгляд на сестру. Он не знал, как сказать ей. Как объяснить, что вся любовь, которая росла в ожидании их ребёнка, обратится в прах.       — Дело в том, — с трудом начал он, — что…       С огромным усилием он выдавливал слова, не в силах осознать произошедшее.       — Анна, она… Она была совершенно здорова...       От этих слов губы девушки задрожали, она ослабленно протянула руку, всем своим нутром желая коснуться дитя.       Озрик перерезал пуповину. Бережно обтерев окровавленное тельце тканью, он поднялся, прижимаясь щекой к макушке дочери. Он присел на кровать и протянул дитя матери. Дрожащие, измученные, но сильные руки приняли ребёнка, и девушка прижала его к себе. Глаза Анны широко распахнулись, брови взметнулись вверх.       — Такая маленькая... Боже... — большой палец скользнул по мягкой, красноватой щеке, — она такая красивая...       Озрик придвинулся ближе, опершись на локоть. Он сидел рядом с Анной и смотрел на девочку, сдерживая подступающие слёзы. Сердце замирало. Невинная душа угасла, так и не сделав первого вздоха. Он уже держал новорождённых на руках. Знал их дрожание и плач. Чувствовал на своём предплечье стук маленького сердца. Живых детей. Но не своей дочери.       Всем своим нутром он чувствовал, как крошечные рёбра младенца окаменело застыли. Как они бесшумны без биения сердца. Юноша вспомнил, как мечтал о том, чтобы услышать её первый крик, увидеть её улыбку, почувствовать хватку её пальцев. Но теперь осталась только тишина, и она была громче любого звука.       Бессильные вздохи Анны изливались из гортани, как никогда прежде, нежным голосом:       — Ты прекрасна...       Озрик смотрел на крошечное тельце в её руках. На то, как трепетно она поглаживает полупрозрачный лоб, изрезанный тонкими венами. Как она вытирает вытекающую из носа околоплодную жидкость. Он понимал, что никогда не увидит глаз, скрывающихся за припухшими веками. Не увидит движения в повисших ручках. И его разум отказывался принимать реальность. Тело охватило ледяное оцепенение, как будто его сердце тоже остановилось. Он допустил её смерть. Он не уберёг её от опасности.       Юноша медленно поднялся с кровати, чтобы не напугать Анну. И тихо вышел из комнаты. Спускаясь на первый этаж он перестал держать себя в руках и сорвался с места. Посреди тишины глухой ночи дверь с грохотом распахнулась, и Озрик ворвался в комнату Лоры. Женщина приподнялась с протяжным перепуганным вздохом. Он бросился к кровати, его пальцы вцепились в воротник камизы, как когти хищника. Он встряхнул её, как тряпичную куклу, и она почувствовала, как сердце остановилось на долю секунды. Запах крови, смешанный с потом и яростью, ударил в ноздри. Глаза Озрика горели, как раскалённые угли, готовые испепелить её на месте. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало её лицо. Он был весь в крови. Каждый мускул на его взбешённом лице дрожал от напряжения. Женщина с ужасом смотрела на сына, не в силах пошевелиться.       — Она умерла из-за тебя! — его голос вырвался из груди, как рычание зверя.       Лора чувствовала, как сердце колотится в груди, как кровь прилила к лицу. Она видела, как его губы дрожат, как зубы сжимаются до хруста. Видела, как в его глазах, помимо ярости, мелькали боль и отчаяние. Он смотрел на неё так, будто она предала его самым страшным образом. Женщина застыла, сидя на кровати и опуская стеклянные глаза. Всё её тело задрожало, а лицо искривилось от беззвучного плача. Его руки всё ещё сжимали её камизу, но напряжение в них ослабло. Озрик отступил. Он понял, что она подумала, будто он говорил об Анне. Иначе она бы и глазом не моргнула. Сердце его разрывалось от обиды и ненависти. Он не стал ничего говорить. Только тихо ушёл.       Я убеждён, что Лора причастна к случившемуся. Она фармацевт и знала, какие отвары вызовут выкидыш. Наверное, решила избавить Уилла от необходимости брать жену с довеском. Я всё ещё не понимаю, как она могла поступить так с нами, — Озрик прижал кулак к губам, пытаясь не поддаться эмоциям. — Всё ведь могло получиться... У нас могла быть дочь, — сдавленно улыбнулся юноша, сквозь стекающие слёзы. Он взял сигарету в зубы, всхлипывая носом, поджёг её и начал торопливо втягивать дым небольшими порциями. Эд отхлебнул напиток из термоса. Вкус уже не казался таким горьким и грудь горела не от того, что спирт обжигал его пищевод. Его красноватые глаза не переставали наливаться слезами, он неустанно протирал влажное лицо снова и снова. А Озрик не утирал слёз. Они стекали по его челюсти и падали в землю. Он смотрел вдаль, не отводя глаз.       — А я ведь мог бы забрать её себе. Поселиться в какой-нибудь деревушке, стать местным врачом. Воспитать её. Она могла бы вырасти прекрасной девушкой. У неё было бы всё. Вся наша любовь. Я отдал бы всего себя, чтобы сделать её счастливой. Мы ждали её. Ты не представляешь, как мы ждали её. После всего, что я натворил, после всей грязи и лжи, она стала для нас лучом света. Для меня… моей надеждой. Я чувствовал, как любовь к ней росла с каждым толчком в животе Анны. И мы с ней стали ближе, чем когда-либо, связанные одной тайной, одним нежным секретом.       И вот, эта проклятая ночь. Анна так страдала, а я… Я ничего не мог сделать. Наша дочь появилась в моих руках. Маленький, сморщенный комочек. Я сразу понял. Почувствовал, как всё рухнуло. Как мир перевернулся. Вся моя жизнь, все мои мечты рассыпались в прах. Вся моя любовь, моя надежда мертвы. Как и она. Знаешь, ничего страшнее со мной не случалось. Всё остальное — просто царапины на пожухшей коже, ничего не значащие…       Эд протёр глаза и потянулся к пачке, лежавшей на земле. Озрик чиркнул колёсико, что царапало кремний, и огонь вспыхнул на конце зажигалки. Эд достал сигарету и обхватил её губами, не думая о пагубном влиянии этой привычки. Пламя подпалило бумагу, но тлеющий край быстро потух, не успев коснуться табака. Оз выставил руку в немой просьбе. Элрик протянул ему сигарету, его пальцы слегка дрожали — то ли от усталости, то ли от чего-то ещё. Озрик выхватил свёрток из его руки и прижал к своим губам. Пламя снова вспыхнуло, осветив его острые скулы. Эд щурился, наблюдая, как Озрик затягивается так глубоко, будто пытался втянуть в себя весь этот проклятый мир. Дым вырвался из его губ, смешавшись с ночным воздухом и он передал сигарету обратно. Элрик прижал её к губам, затягиваясь так, будто это был последний глоток воздуха перед падением в бездну.       — Оз, — тихий голос Эда дрожал, еле слышно прорываясь сквозь прижатые ко рту пальцы, — Тогда, в больнице… Это был твой ребёнок, да? Что с ним в итоге случилось?       Озрик на мгновение замолчал, словно собираясь с духом. Его взгляд стал ещё тяжелее, в нём отражались боль и горечь прожитых лет.       — Эта тварь не была ребёнком. Данте подсадила нужный ей эмбрион, когда мы обратились в больницу. Она всё подстроила. Но тогда мы этого, конечно, не знали. Сначала я сомневался стоит ли нам ещё раз проживать что-то подобное. Если честно, даже боялся, что не смогу полюбить другого ребёнка. Потому, что всё ещё не отпустил её. Говорят, время лечит. Чушь это всё. Время только притупляет боль, забрасывает её в самый дальний угол души, где она гниёт и отравляет всё вокруг. Но она никуда не девается. Особенно когда речь идёт о таком… Но Анна не сомневалась. Мы много говорили с ней, она хотела дать шанс новой жизни, шанс нашему будущему. Когда мы решились, то обратились в больницу, чтобы минимизировать риски. Беременность наступила, плод развивался. Мы снова трепетно ждали ребёнка и готовились. А меня всё ещё поглощали тревога и страх. И случилось то, что случилось. Этот ребёнок не был нашим.       Озрик сделал долгий глубокий вдох, словно пытался задохнуться этим дымом.       — Теперь ты знаешь, это самая болезненная тема для меня. Мой самый чувствительный и ноющий шрам на душе. Я был отцом, хоть и молодым. Я до сих пор думаю о ней. О том, какой могла бы быть её жизнь. Её улыбка, её смех, её первые шаги… Которые никто никогда не увидит. Она всё ещё снится мне. Но не такой, какой я её запомнил — маленьким тельцем в руках, — а повзрослевшей, юной девочкой. Печальной, ненавидящей меня, страдающей, мучающейся от боли, что даровала ей комбинация наших генов. Даже в своих снах я никогда не видел её счастливой. Мы не дали ей имя. Мы не смогли дать ей ничего. Ни жизнь, ни счастье, ни любовь. Всё это у неё отняли. Я дал ей лишь боль. И она мне тоже, неизбывную, вечную.       Я лишь надеюсь, что ей было спокойно, было хорошо в утробе Анны. Может быть, в этом тесном, тёплом мире она чувствовала себя в безопасности, не зная ни о чём плохом, что ждало её снаружи. Может быть, ей нравилось слушать ритм её сердца, шорох её лёгких. Может быть, сквозь толщу воды она слышала мой голос, чувствовала, как моя рука касается её. Может быть, хоть там она была счастлива. Я мечтал… мечтал, что всё будет хорошо. Мечтал, что мы станем семьей. Чувствовала ли она, как моя рука дрожала? Почувствовала ли хоть немного тепла? Или только знала, что я — источник её страданий? Я утешаю себя хоть этой мыслью, что хоть немного радости у неё было, пока она была с Анной. Но это ведь самообман? Помню дни и ночи, когда Анна плакала, свернувшись калачиком, не в силах вынести ни меня, ни эту ношу. Что наша дочь чувствовала в эти моменты? Слышала ли она отчаяние своей матери?       Теперь всё кончено. Она исчезла, будто её и не было. Но не для нас. Она навсегда осталась в моей памяти — символом моей вины, моей потери, моей сломанной надежды на искупление. Жизнь продолжалась. Но моя жизнь навсегда разделилась на "до" и "после". До того, как мы потеряли её, и после — когда я понял, какую цену нам пришлось заплатить. Ни за что. Я не знаю, как жить с этим грузом. Я лишь могу надеяться, что в конце моего пути, она простит меня. Но я знаю, что сам никогда не смогу простить себя. И мир, который не позволил ей жить.

IX

      Лора взяла всё в свои руки. Она неустанно следила за каждым нашим шагом, тщательно оберегая нас друг от друга, пока не придёт время моего "изгнания" к дяде. Её поручения сыпались на меня нескончаемо, призванные занять каждую свободную минуту, чтобы исключить даже малейшую возможность встречи с Анной. Но, несмотря ни на что, я находил способ пробираться к ней каждую ночь. Она засыпала на моих руках, её дыхание было спокойным, почти неслышным, и каждое утро я ещё несколько минут лежал с ней в кровати, впитывая остатки её тепла, не желая отпускать. Я не мог оставить её одну в этот ужасный период и я боялся, как она справится с этой непосильной потерей. Я ненавидел это решение Лоры, её стремление отучить нас друг от друга. Она не осознавала, какое горе мы пережили, какое опустошение оставила после себя смерть. Она не понимала, не сочувствовала, не поддерживала свою дочь. Хотя, как же было бы лицемерно, если бы она это делала, пытаясь изобразить заботу, когда её действия привели к трагедии. Всё было так не вовремя, так жестоко.       Мне приходилось играть роль прилежного мальчишки, которому до Анны и дела нет. Будто всё, что мне нужно в жизни это карьера, блестящее будущее, которое, как она думала, будет на моём пути алхимика. Какое же паршивое ощущение заниматься делом, в котором у тебя есть успех, но ты никогда этого не хотел. Я ненавидел всё это притворство. Но мирился с этим. Ведь всё, что придавало мне уверенности в моих поступках, рухнуло в ту ночь, и я тоже был разбит. Не было сил сопротивляться, искать решение. Я просто поддался течению, куда бы оно не принесло меня, отдавшись на милость судьбы.       Лора думала, так будет лучше, что расстояние залечит раны. А я уже и не знал, что правильно. Может, и правда стоит разъехаться? Чтобы потом не было ещё больнее, ещё невыносимее. И я сказал Анне, что, наверное, так будет правильно. Она просто послушалась меня, потому что доверяла, потому что верила моим словам, не осознавая, как хрупка эта вера.       Меня сослали к дяде. Он жил в старом доме на краю леса, вдали от мира, вдали от всего, что напоминало о прошлой жизни. Его дом был обветшалым, но большим, с просторными, пустыми комнатами, которые тоскливо напоминали о том, как одинок Джеймс. Там не звучали голоса, не слышался детский смех. У него не было ни жены, ни детей, только тишина, которая стала его вечным спутником. Только ветер шептал тайны через трещины в стенах, скрипя старыми половицами, а тени на потолке танцевали, будто призраки минувших дней.       Всё было, как в тумане. Я был изолирован, отрезан от мира, от всего, что любил. Заперт, далеко от родного дома. Не в силах отказаться от того, что мне дорого. Я медленно сходил с ума. День за днём, ночь за ночью.       Дядя решил не загружать меня работой по хозяйству. Он хотел, чтобы я привык к этому месту, чтобы нашёл свой собственный ритм. Я сидел на крыльце, обхватив колени руками, и смотрел на горизонт, где солнце медленно угасало, окрашивая небо в кроваво-красные оттенки. Мои мысли были тяжелы, и я чувствовал, как они тянут меня вниз, в пучину отчаяния, из которой, казалось, нет выхода.       Джеймс вышел из дома, его шаги были тихими, но уверенными. Он плавно опустился рядом с племянником, его глаза, холодные и проницательные изучали осунувшееся лицо юноши, пытаясь разглядеть за завесой боли ту искру, которую, казалось, уже не вернуть.       — Ты не можешь вечно сидеть здесь, как призрак, — сказал он, его голос был низким и немного хриплым, как будто он долго молчал. — Жизнь не ждёт, она движется вперёд, даже если ты этого не хочешь. Она не останавливается, чтобы дать тебе время перевести дух.       Озрик не ответил. Его губы были сжаты, а сердце билось, как запертая птица, бешено колотясь о рёбра. Джеймс протянул юноше стакан с чем-то тёмным и густым, жидкость переливалась в лучах угасающего солнца.       — Выпей, — приказал он. Озрик послушался, и обжигающая жидкость потекла по горлу, разливаясь тёплыми волнами по всему телу. Это был не просто напиток — это было обещание, намёк на то, что он мог найти утешение в чём-то новом, в чём-то, что не связано с прошлым.       — Ты думаешь, что потерял всё, — продолжил он, и видя, что племянник начал реагировать, смягчил голос, сделав его почти ласковым, словно он говорил с ребёнком. — Но иногда, чтобы найти что-то ценное, нужно потерять то, что тебя сдерживает. — Его рука легла на плечо юноши, и Озрик почувствовал, как напряжение начало медленно уходить.       Озрик взглянул на него, и в глазах дяди увидел что-то, что заставило сердце забиться быстрее. Это было приглашение, вызов, который он не мог проигнорировать.       Мы сидели на этом крыльце, словно сокамерники, разделяющие горечь своей участи, заключённые в этом старом доме. Джеймс продолжал подливать мне алкоголь, словно пытаясь растворить моё горе в крепких напитках. Он говорил о чём-то, то многозначительно, то отвлечённо, касаясь тем, которые казались мне не важными. Я пил. Ещё и ещё. Но чувствовал, что уныние не отпускало меня. Это знакомое тепло, от которого я был так зависим, разливалось сначала в гортани, потом в груди и по всему телу, окутывая меня невесомым покрывалом. Но легче не становилось ни на миг. Я просто устал. Осознал, что даже довести себя до полуобморочного состояния, мне не поможет. И вскоре я ушёл в комнату, чтобы постараться хотя бы во сне отвлечься от этой реальности.       Юноша судорожно подскочил на кровати и обернулся, почувствовав неуместное прикосновение. Сидевший на краю кровати Джеймс растерянно смотрел на него. Он ожидал, что Озрик будет в менее сознательном состоянии, ведь не знал, что племянник давно не соблюдает меры в выпивке. Мужчина надавил на грудь юноши, укладывая его обратно в постель:       — Тише. Успокойся.       — Что ты делаешь? — Озрик нехотя вжимался в кровать, непонимающе разглядывая дядю.       Почувствовав что-то неладное он отпихнул руку Джеймса и сдвинулся к краю, собираясь подняться. В следующую секунду мужчина повалил его, с силой прижимая к кровати. Озрик упёрся руками в его плечи, пытаясь оттолкнуть его от себя. Мышцы напрягались до предела, силы руках были не равны, левая всё ещё была слаба и уже затряслась от напряжения. Поняв, что сил не хватает, юноша ударил Джеймса коленом по спине. Но позиция была не подходящей, чтобы нанести сильный удар. Он отчаянно ёрзал и лягался, пытаясь вырваться. Мужчина отпустил одно его плечо, и в тот же миг, когда Озрик смог приподняться, с сокрушительной силой ударил его в нос. Голова откинулась на подушку. Не успел тот опомниться, как прилетел второй удар, ещё сильнее.       Джеймс всё ещё крепко держал его, прижимая одной рукой, пока вторая скользнула под рубашку юноши. Крепкий живот под его пальцами напрягался, пытаясь поднять торс. Белёсая кожа всё больше лишалась ткани. Мужчина задрал его рубашку и бесцеремонно сжал нежный сосок. Озрик непроизвольно вздохнул от неожиданности этого прикосновения. Он отчаянно упирался и дёргался, впиваясь ногтями в его одежду. Но дядя был крупным мужчиной, гораздо сильнее него. Джеймс гладил его торс и бегло ощупывал грудь. А затем рука скользнула ниже и легла на пах юноши. Пальцы сжали Оза через ткань штанов, заставляя его вздрогнуть. Он уворачивался и крутился. Лицо Джеймса было далеко, но кулак иногда дотягивался, попадая по челюсти слабыми ударами. Но это только разозлило его.       — Не сопротивляйся! — прорычал он. — За всё приходится платить... Ты думаешь, я просто так взял тебя к себе?       Его голос был густым, как смола, и таким же липким. Озрик почувствовал, как его сердце колотится от страха. Губы Джеймса изогнулись в улыбке, которая не обещала ничего хорошего. Испугавшись того, что дядя собирается с ним сделать, юноша отчаянно ударил его кулаком в горло. Джеймс закашлялся, не в силах вдохнуть, и на мгновение отпустил мальчишку. Но как только Озрик ринулся, чтобы вылезти из под него, тот с силой схватил его за шею и прижал к кровати.       Ледяной ужас сковал тело юноши, когда пальцы Джеймса впились в его горло, перекрывая кислород. Воздух вырвался из лёгких хриплым стоном, а перед глазами поплыли мутные пятна. Каждый вдох, который он пытался сделать, был как глоток раскалённого воздуха, обжигающего горло. Озрик задыхался, его пальцы судорожно цеплялись за железную хватку Джеймса, но не могли ослабить её. Он мог только беспомощно смотреть на дядю.       Глаза Джеймса, тёмные, как бездонные колодцы, сверкали холодной яростью, а его губы растянулись в улыбке, которая больше походила на оскал. Он наклонился ближе, его дыхание горячим шквалом обжигало кожу.       — Ты не сможешь убежать, — прошипел он, его голос был низким, как гул приближающейся грозы. — Теперь ты мой.       Озрик впивался ногтями в его руки изо всех сил, но мужчина лишь сильнее сжал его горло, заставляя мальчишку выгнуться в дугу. Джеймс, как хищник, почувствовавший слабость добычи, не отпускал. Пальцы впивались, оставляя красные следы, а голос, низкий и хриплый, шептал в ухо сальные фразы, которые юноша уже не мог слышать. Его тело дрожало, мышцы были напряжены до предела, но силы уже покидали его. Лопнувшие капилляры окрасили белки глаз кровью. Звон в ушах сбивал с толка. Он чувствовал, как его сознание начинает затуманиваться.       Решив, что мальчик вот-вот испустит дух мужчина ослабил хватку, позволив Озрику сделать жадный глоток воздуха. С сиплым воем он едва смог вдохнуть и тяжело закашлялся. Юноша инстинктивно приподнялся и повернулся на бок пытаясь отдышаться. Всё ещё чувствуя жжение в горле и головокружение он пытался собрать мысли воедино. Тело дрожало, как лист на ветру, а сердце билось так громко, что, казалось, эхо разносилось по всей комнате. Джеймс перевернул ослабленного юношу на живот и с силой вцепился в его волосы, подняв голову. Озрик чувствовал, как рука, грубая и властная, скользит по его спине вниз. Как она впивается и потрясывает его ягодицы. Он сжался, пытаясь отодвинуться, но Джеймс был неумолим. Его вес прижимал мальчишку к кровати, лишая возможности сопротивляться.       Мужчина наклонился, и губы коснулись его уха. Голос был грубым, как наждак, а слова — грязными, похабными, заставляющими юношу сжиматься внутри. Он чувствовал, как дядя сорвал с него штаны и холодный воздух ударил по обнажённой коже. Облизав свои пальцы Джеймс немного раздвинул мальчишке ноги своим коленом. Тело юноши дрогнуло — от страха, от бессилия. Сердце бешено колотилось, кровь пульсировала в висках, а в голове звенело от ударов. По чувствительной коже пробежал мокрый холод, а затем неприятное натяжение. Мужчина бесцеремонно вставил один палец до середины и начал им двигать, заставив Озрика задохнуться от шока. Он зашипел и попытался уйти от проникновения, но Джеймс лишь загнал палец глубже, добавляя второй. Всё тело юноши напряглось от жгучей боли. Озрик сжал зубы, но предательский стон вырвался наружу, когда грубые пальцы раздвигали его, заставляя подчиниться.       — Ты дрожишь, — прошептал мужчина, его рука сжалась в волосах, вынуждая Озрика выгнуться. — Дрожишь, как мокрый щенок.       Воздух всё ещё обжигал лёгкие, каждый вдох давался через боль, но теперь к ней примешивалось нечто иное — стыд, гнев, жгучее унижение. Слёзы хлынули из окровавленных глаз, смешиваясь с потом, покрывавшим лицо. Джеймс крепко держал мальчишку за волосы, вдавливая голову в кровать. Кровь стекала из носа и просачивалась в подушку. Озрик зажмурился, пытаясь отстраниться от реальности, но каждое прикосновение дяди было как удар током, возвращающий его в этот кошмар.       Третий палец скользнул вовнутрь, грубо, без предупреждения. Юное тело напряглось, как тугая тетива, готовая порваться. Озрик закричал бы, если бы мог, но горло сдавил спазм, вырывая лишь хриплый стон. Джеймс усмехнулся, наслаждаясь властью над беззащитным юнцом. Движения становились всё более грубыми и напористыми, причиняя нестерпимую боль. Озрик закрыл глаза, пытаясь отгородиться от происходящего, но это не помогало. Боль была слишком реальной, слишком всепоглощающей. Он чувствовал, как сознание начинает плыть, как будто его затягивает в глубокую, тёмную воронку.       Джеймс отпустил его волосы и хлестанул ладонью по лицу.       — Не смей отключаться, — прорычал он. — Я не собираюсь делать это с трупом.       Мужчина скалился, отвешивая пощёчины и наблюдая за мучениями мальчишки. В его глазах не было ни капли сочувствия, лишь похотливое торжество. Он продолжал свои бесстыдные действия, его пальцы двигались всё быстрее и грубее. Каждый толчок отдавался невыносимой болью, проходящей через всё тело.       Джеймс не стал долго церемониться с ним, он вытащил пальцы и приспустил свои штаны. Облегчение юноши длилось недолго. Он почувствовал, как что-то твёрдое, горячее, давит на него, и сердце бешено заколотилось. Внутри всё сжалось, но бежать было некуда — только жёсткий матрас под трясущимися ладонями, только тяжелое тело, пригвождающее его к кровати. И прежде чем Озрик успел перевести дух, боль пронзила его, резкая, обжигающая. Он тут же ощутил как Джеймс проник в него, надрывая мышцы. Юноша вскрикнул, ногти впились в простыни, а мир сузился до белого пятна перед глазами.       Мужчина ввёл пенис совсем неглубоко. Он не торопился. Каждое движение было медленным, жестоким, вымеренным — он наслаждался каждым сиплым вскриком, каждым содроганием тела под ним. Боль усиливалась, превращаясь в обжигающее пламя, которое пожирало Озрика изнутри. Он дёргался и упирался руками в кровать, пытаясь сдвинуться. И тогда Джеймс обхватил его руки и завёл их за спину, крепко захватив запястья одной рукой, продолжая прижимать его к кровати. Другой рукой он приподнял таз юноши и, подпинывая его бёдра, заставил подняться на колени. Следующим движением он растолкал ноги мальчишки в стороны, открывая доступ к разведённым ягодицам.       — Ты будто создан для этого, — Джеймс облизнулся, наслаждаясь гибким телом и вонзаясь глубже.       Со скрежетом Озрик сжал зубы, почувствовав, как кишки рвутся от натуги. Горячее, липкое, невыносимое. Он сжимал кулаки сдавленные рукой дяди, но даже дрожь в пальцах казалась предательством — будто тело сдавалось без боя. Он чувствовал, как его разум разрывается между желанием кричать и оцепенением, которое парализовало его. Мерзкое вторжение продолжалось с новой силой. Холодный пот смешивался с горячим дыханием за спиной, а руки, слишком сильные, слишком настойчивые, крепко держали его, заставляя подчиняться.       Ускоряющиеся толчки вырвали из горла хриплый стон. Озрик чувствовал, как его достоинство растворяется в этой грязной реальности. Сердце юноши сжалось, будто грудь сдавили тисками. Он знал, что сопротивляться бесполезно, но где-то в глубине души всё ещё теплилась искра надежды. В глазах стояли слёзы, но он не собирался сдаваться.       Свободная рука Джеймса легла на пах юноши. Пальцы обхватили его вялый член и начали двигаться.       — Давай же. Тебе ведь нравится... — насмешливый шёпот обжигал воздух, как яд, пока его пальцы продолжали впиваться в пенис мальчишки.       От этих движений Озрик не чувствовал ничего, кроме омерзения. Ярость и бессилие боролись в его груди, словно два зверя. Мысли путались, разум отказывался принимать происходящее. Боль пронзала его насквозь, каждая клетка кричала о муке. Его тело всё ещё напрягалось, пытаясь отстраниться, вырваться из этой пытки, но руки, державшие его, были сильны и безжалостны. Он чувствовал лишь грубую силу, попирающую его волю, ломающую его изнутри. Глаза застилала пелена, но сквозь неё он видел, как губы Джеймса растягиваются в оскале. Бёдра мужчины двигались, вонзаясь всё быстрее и грубее, причиняя юноше нестерпимую боль, которая грозила поглотить его целиком.       Озрик думал, что умрёт прямо сейчас. В этот самый момент. Думал, что не сможет вынести этого. Юноша чувствовал, как теряет концентрацию, от боли и удушья. Казалось, что он уже едва остаётся живым, и в последний момент мог вспоминать лишь о своей сестре. Он пытался ухватиться за ускользающие обрывки памяти. Перед глазами всплывали образы: ангельское лицо Анны, её золотые глаза, полные боли и разочарования, собственные руки, дрожащие от страха и вины. Теперь он понимал. То, что сам заставил её пережить. Разумом завладели кошмары прошлого, а тело стало лишь вместилищем боли. Он был уверен, что заслужил это. Каждое грубое движение, каждый невыносимый толчок был справедливым возмездием за его грехи. Озрик принимал это как должное, как расплату за содеянное. Он жалел. Жалел о каждой секунде, когда причинял ей боль. Жалел о том, что не смог быть человеком достойным её.       Тело обмякло, словно тряпичная кукла, и он лишь беззвучно хрипел и скрежетал зубами, пытаясь удержать сознание. Время, казалось, остановилось. Он уже не чувствовал ни страха, ни боли, лишь всепоглощающую пустоту. Он ощущал себя игрушкой, лишённой воли и чувств. И словно наблюдал за происходящим со стороны. Он мог только ждать, когда всё это закончится.       Вскоре Джеймс с дрожью излился в мальчишку. Его тяжёлое дыхание раздавалось эхом по комнате. Тошнотворный запах пота врезался в нос. Он отстранился и поднялся, поправляя свои брюки. Дрожащие бёдра мальчишки опустились на кровать. Мужчина шлёпнул его по ягодице и наклонился к лицу.       — Маленький негодник, — ядовито шептал он на ухо, упиваясь своей победой.       Джеймс вышел из комнаты, оставив Озрика наедине со своей беспомощностью. Боль отступила, но осталась пустота, зияющая рана в его душе. Он чувствовал, как по бёдрам стекает жидкость. Но не хотел выяснять была это сперма или же кровь. В горле всё ещё стоял ком, затрудняющий дыхание. Юноша лежал неподвижно, не в силах даже пошевелиться. Его взгляд был пустым, словно из него выбили всю жизнь. Комната казалась ему тюрьмой, а кровать — плахой. Он был сломлен. Уничтожен. Размозжён по этой кровати.       — Пиздец, — выдохнул Эд, и это слово повисло в воздухе тяжелее запаха спирта.       — Понимаю, это неприятно слышать...       — Ужасно. У меня даже в голове не укладывается. И ты так спокойно говоришь об этом...       — Ну да, что ещё делать. Прошлого не изменишь... Это уже часть меня, — Озрик запнулся, словно наткнувшись на невидимую стену воспоминаний. Он отвёл взгляд, словно боялся, что Эд увидит в его глазах отблески той тьмы. — Я никому не рассказывал, — произнёс он тише, почти шёпотом. — Никому. Да и незачем. Это страшно, — он поёжился, будто почувствовал ледяное дыхание на своей коже. — Быть беззащитным. Было очень больно... Я... Чувствовал себя разобранным на части. Обглоданным, — голос дрогнул. Я лежал, ощущая каждый миллиметр его перемещения, эту влажную неправильную тяжесть. Чувствовал, как напрягаются и рвутся мышечные кольца. Как кишечник принимает эту дурацкую неподъёмную ношу. Как он там внутри давит на всё подряд, тупым тугим колом распирая утробу, заставляя внутренности жаться к рёбрам и позвоночнику. Всё моё существование свелось к осознанию этого инородного тела, этого мерзкого распирания внутри таза, сгоняя слёзы и краску со стыда.       — Оз, не надо... Не рассказывай. Это противно, я не могу...       — Мне тоже противно с этим жить. Но ты ведь хотел понять...       — Ты не заслуживал этого, — резко оборвал его Эд. Его голос дрогнул, но не от слабости — от ярости, сжатой в кулак.       Озрик насмешливо скорчил рот, но глаза его оставались пустыми, будто выжженными.       — Ты говоришь так, потому что должен это сказать? Ты ведь так не считаешь, на самом деле. Я знаю, что не достоин твоей жалости. Она мне не нужна.       Элрик с силой сжал термос в руке, будто хотел раздавить его.       — Мне тебя не жаль. Эта ситуация меня только злит. Потому, что это было жестоко и несправедливо.       — Разве не справедливо? — Озрик выпрямился, его голос стал резким, как лезвие. — Сама судьба покарала меня за то, что я сделал со своей любимой. Не ты ли приверженец равноценного обмена?       — Больше нет, — Эд разжал руку и опустил термос на землю, постукивая ногтями по металлическому корпусу. — И нет, не из-за тебя. Ещё тогда в подземном городе Данте говорила, что человеческие жизни не равноценны. Она могла убить ребёнка Розы, и этот малыш ничего не получил бы взамен на свою смерть. Он жил и платил свою цену, но оборвать эту жизнь так просто... Она была права.       — Да, хоть это и не оправдывает её, Данте — великий алхимик. Эта женщина воспитала меня, конечно, я знаю истину, которую она трактует. Какие бы усилия ты не прилагал, чтобы выжить, когда настанет час смерти — ты умрешь. Поэтому люди и придумали Бога. Природа им ничего не дала. Никакой награды, никакого смысла, никакого ответа после смерти. Мы не можем смириться с жизнью в мире, который ничего не предлагает взамен. Пройдя собственный путь я и сам понял это. У всего есть цена, но жизни не равноценны. Это несложная истина, к которой сложно прийти. Знаешь, что раньше делали, если ребёнок застревал в родовых путях?       — Это очень ужасно? — сощурился Элрик и наклонился вперёд, оперевшись локтями в колени. Его дыхание стало медленным, тяжёлым. Озрик вздохнул.       — У врача нет такой роскоши, думать о том, насколько ужасно то, что происходит под его руками. Потому что если не сделаешь выбор могут погибнуть двое людей. И умирать им придётся долго и мучительно.       — Просто расскажи...       Озрик мельком взглянул на Эда, чтобы убедиться в его готовности услышать. Эд не моргнул, его взгляд был прикован к Озрику, как будто тот держал его на невидимой нити. Оз протянул руку вперёд, выставив указательный и средний палец:       — Два пальца вводятся во влагалище женщины и по ним вводят длинные ножницы, которые вонзают в голову плода. После этого используют тупой крюк, чтобы проломить череп. Тело расчленяют в родовых путях и после этого извлекают.       Эд вздрогнул, но не отвёл взгляда. Его губы дрожали, но он не произнёс ни слова.       — Это не зло, — продолжил Оз, его голос стал резче, с оттенком горечи. — Это необходимость. Потому что в этом мире, Эд, иногда нужно выбрать между жизнью и смертью. Между тем, кто может выжить, и тем, кто обречён с самого начала. И никакого обмена тут нет. Ничего взамен. Только боль и кровь.       Эд почувствовал, как его горло сжалось. Он хотел что-то сказать, но слова застряли. Озрик же продолжал смотреть на него, будто ждал, что Эд поймёт что-то важное. Что-то, что он сам уже давно принял.       — Ты делал это?       — Не доводилось.       — Неужели ты бы смог это сделать?       — Думаю, да. Я обязан. В критических случаях врач вынужден прибегать к таким методам. Должен выбрать того, кого можно спасти. Это как мысленный эксперимент с вагонеткой. Готов ли ты вмешаться в чужую участь — своими руками перевести стрелку, проложив путь вагонетке к убийству человека, ради того чтобы спасти двоих людей? Или же не стоит вмешиваться в замысел судьбы, даже если погибнет количественно больше людей?       — Я думал, в таких случаях спасают ребёнка. Это ведь новая жизнь, он даже не родился, не сделал первого вдоха. Не успел пожить.       — Может быть, это верно с кармической точки зрения — уступать возможность новым душам прожить свою судьбу. Но в биологическом смысле жизнь ребёнка не так ценна, как жизнь женщины. Ребёнок слаб, его выживание даже при успешном рождении не гарантировано, тем более без матери. Кто знает, дожил бы он до репродуктивного возраста, чтобы передать гены потомкам. Ведь биологический смысл жизни — выживание и воспроизводство. Да, человеческие жизни не равноценны. Взрослая женщина важнее беспомощного младенца. Преодолевшие репродуктивный возраст старики не важнее новорождённых, у которых есть возможность войти в этот период. Самцы — расходный материал эволюции, а самки — хранительницы генофонда. А в социальном плане — дети ценнее всех. Жизнь главы государства важнее сотни солдат, которые готовы умереть ради его безопасности, ведь он ведёт людей вперёд. Мы не знаем, по какому принципу мир определяет эту ценность. Жизнь — это не сделка. Её нельзя взвесить на весах. Но я думаю, что некий обмен существует. Можно привести тысячи примеров, когда ты ничего не получишь, не приложив усилий. И добиться желаемого можно лишь отдав что-то.       — Но даже отдав нечто ценное, ты можешь не получить желаемого. Или даже не получить ничего.       — Именно так. Это не равноценно, но мир справедлив не повсеместно. Если вообще справедлив. За истиной скрывается истина. Ответ есть между строк, и он всегда был рядом. Обмен существует. Неравноценный обмен. Как бы обречённо это ни звучало, мир не пытается быть с нами милосердным. Каков есть. Одно я понял, если судьба не справедлива — борись. Но это не значит, что ты победишь. У всего есть неведомый нам замысел — предел, который ты не преодолеешь.       — И ты всё ещё веришь в судьбу?       — Не хочу верить. Не после всего... Но глубоко внутри я понимаю, что если мир изначально решил тебя растоптать, ты не изменишь этого, как ни старайся увернуться. Данте говорила только глупцы считают, что заплатив цену можно стать счастливее. Что ж, правда в том, что я и есть этот глупец. Я не хочу верить, что после всего что мы пережили, мы не достойны счастливой жизни. Пусть даже ценой этих прошедших веков, этих океанов пролитых слёз и после стольких жертв. Возможность у нас появилась. Но всё закончилось так же. Замкнулся порочный круг. Уроборос, пожирающий сам себя. Может, всё это было расплатой за нашу любовь. Той ценой, которую мы задолжали за недолговечное счастье. И я всё думаю, что если я мог это остановить? Что если… если бы я был умнее, сильнее? Может быть, если бы я понял это раньше, если бы мы смогли отпустить друг друга, судьба сложилась бы иначе? Анна сейчас была бы жива? Хотя в чём тогда смысл бренного существования, если не в счастье, обретённом с ней? Я не понимаю. Если эта возможность быть счастливым измеряется страданием, я мог бы вынести куда больше, чем мне было послано. Я готов заплатить. Пусть неравноценно. Пусть в самой невыгодной пропорции. Что угодно. Если бы это могло спасти нас, я выдержал бы всё десятикратно. Если я должен был искупить свой грех, чтобы уравнять перед миром свои деяния и кару за них, пусть бы этот урод изнасиловал меня снова. Пусть каждый грёбаный день, пока я должен был жить у него. Может быть, я бы даже смирился, я бы не сдался. Справедливость должна возобладать. Я должен был заплатить, ведь заслуживал этого...       Озрик вздрогнул, почувствовав тёплую ладонь на своём плече, которая словно обжигала кожу. Он перевёл взгляд на Эда. На его приподнятые плечи, приоткрытый рот с опущенными уголками губ, ошеломлённые глаза и приподнятые брови.       — Оз... нет, — выдохнул Эд хрипло, словно говоря против собственной воли. — Ты не виноват. Так не должно было случиться. Это было… нечестно, отвратительно и ужасно, — в его голосе звучала неприкрытая злость, сменяющаяся почти болезненным сочувствием.       — Я и сам отвратителен, — пробормотал Озрик, отворачиваясь. Безумная боль и стыд застыли в его глазах влажной пеленой слёз. Он опустил голову и запустил пальцы в свои волосы, словно прячась от самого себя. — Я плохой брат… — голос сорвался, потонув в отчаянии. Пальцы вцепились в волосы сильнее, комкая их в кулаках, пытаясь вырвать из головы воспоминания, въевшиеся в память. — Я плохой отец… — Озрик споткнулся о эти слова, словно запнулся о надгробный камень. Затем из горла вырвался истерический, надтреснутый смешок. — Хах. Зато отличный племянник, что уж тут говорить. Хорошая подстилка, которой можно воспользоваться и выбросить, — он смеялся сквозь слёзы, бегущие по покрасневшим щекам, но улыбка была похожа на оскал. Краем глаза он заметил движение и дёрнулся неосознанно, инстинктивно чуть сжался, словно прячась от неминуемого удара, но нехотя, даже не пытаясь увернуться, где-то в глубине души зная, что расплаты не миновать. Но вместо боли, его плечи обвили тёплые, утешающие руки.       Глаза Озрика распахнулись от изумления. Он замер, как пойманная в капкан птица, боясь пошевелиться. Эд обнял его, прижал к себе, окутывая своим теплом, от которого по телу разливалось странное, непривычное облегчение. Озрик пригрелся, как ужик, нашедший тёплый камень. Напряжение начало медленно отпускать, и дышать становилось легче. Руки неуверенно приподнялись, но застыли в нерешительности, едва касаясь спины Эда, не зная, стоит ли обнять его в ответ, прижать крепче. Было спокойно и безумно приятно, он чувствовал родное тепло, чувствовал принятие. Но в то же время, внутри копошилось и грызло чувство вины. Он не заслуживает такого отношения, не достоин ни капли этого света.       — Почему... — прошептал Озрик, его голос был тихим и полон недоверия, словно он боялся разрушить этот хрупкий момент. — Как ты можешь быть таким... терпимым ко мне?.. Я же… — он запнулся, не в силах подобрать подходящее слово, чтобы описать ту бездну, в которую он сам себя загнал.       Эд нахмурился, словно слова Озрика причинили ему физическую боль. В его взгляде читалось непонимание, смешанное с искренней грустью и даже с лёгким упрёком:       — Так спрашиваешь, будто тебе не ведомы человеческие чувства. Не притворяйся, я знаю, ты давно не бездушное существо.       — Я знаю людей, — возразил он, глядя куда-то в пустоту, сквозь плечо Эда, словно пытаясь увидеть там ответы на свои вопросы. — Знаю слишком хорошо. Я долго изучал их психику, их пороки и лицемерие... Поэтому мне непонятно, как ты можешь принимать меня таким. Я ужасный человек. Я… так много ошибался в своей жизни. Непростительно ошибался. Я причинил столько боли…       — Но ты человек, — Эд отстранился и взглянул ему в глаза, продолжая мягко держать его плечи. — Просто человек. Ты не Бог, Оз. Ты не мог знать всего заранее, не мог предвидеть каждое последствие, не мог контролировать абсолютно всё. И, может быть, это прозвучит странно, но… нет никаких ошибок. Просто пойми это. — Он говорил медленно и отчётливо, словно заклиная. — Всё, что ты наделал, все твои поступки, сформировали тебя, сделали тем, кто ты сейчас. Пойми, не было ошибок. Было то, что, возможно, не надо было делать, то, о чём ты сейчас горько сожалеешь. Но всё это сформировало нового человека, который отчаянно искал пути решения. Никто не заслуживает такой боли. Поверь мне. Это было… просто несправедливо. И не смей думать иначе.       Озрик не сводил с него глаз, пытаясь разгадать какой-то сложный шифр, скрытый в его зрачках. Он внимательно разглядывал Эда, пытаясь пропустить через себя каждое сказанное им слово, прочувствовать его смысл, пропустить через толстую, прочную кожу, которой он оброс за долгие годы, через броню, окружающую его сердце. Он отчаянно пытался осознать эти слова, принять за ту истину, которая так долго ускользала от него, которая противоречила всем его давним убеждениям, выстроенным на фундаменте самобичевания и презрения к самому себе. В глубине души Озрик не верил, что кто-то, кроме Анны, которая видела его насквозь, способен искренне проникнуться и понять его.       — Я... думал, ты меня осудишь и не поймешь, — вырвалось у него, слова были простыми, но несли в себе всю тяжесть прошлых сомнений.       Эд вздохнул и мягко улыбнулся, пытаясь разрядить напряжённую атмосферу:       — Оз, расслабься. У меня тоже грех за пазухой и ноша на плечах. Я тоже бесконечно думал о всех этих проклятых "что если", размышлял, как я мог всего этого не допустить и что именно я должен был сделать, чтобы предотвратить трагедию. Я тоже долгое время искал ответы в пустоте, терзался и винил себя. Я знаю, каково это — когда твоё собственное прошлое становится главным обвинителем.       Эти слова, произнесённые с такой пронзительной искренностью, растворили тиски, сковавшие Озрика.       — Прости меня... — выдохнул он, и в этой едва слышной просьбе заключилась целая исповедь. Раскаяние за время, когда он держал Эда на расстоянии вытянутой руки, боясь быть отвергнутым. За самонадеянность, с которой он решил, что Эд не сможет постичь глубину и сложность игры, в которой он погряз. За стены, которые он возводил, не позволяя увидеть свои истинные чувства, свою уязвимость и не мог довериться ему по-настоящему. А самое горькое — за те ядовитые, резкие слова, которые он бросал, зная, куда надавить побольнее. В глубине души он чувствовал себя недостойным того тепла и принятия, которое ему дарил Эд, но в то же время отчаянно нуждался в этом.       — И ты меня прости… — ответил Эд. Его взгляд, до этого казавшийся непроницаемым, теперь был полон той самой глубины, которую Озрик только что признал. Раньше Эд не понимал, что скрывается за маской цинизма, за этими ухмылками и отстранённостью. Он ошибочно воспринимал это как превосходство, как равнодушие. Не догадывался, какая буря бушует в его душе, о чём он сожалеет и что преследует его по ночам. Теперь же, глядя в эти золотые глаза, он понял, что кажущаяся сила Озрика была его же крепостью, выстроенной из боли. Он увидел не гордеца, а человека, вынужденного облечься в броню, чтобы выжить. Прежде Эд постоянно пытался вывести его на чистую воду, заставить раскрыть все свои карты, но Озрик не лгал, он просто умело скрывал страшное за завесой молчания.              Они сидели плечом к плечу на песчаном берегу. Обоими владела тихая сосредоточенность, осознание чего-то важного, чего-то, что всегда маячило, но не могло пробиться сквозь преграду предрассудков и взаимных обид. Теперь эта стена растворялась. Внезапно всё стало до смешного простым. Как будто кто-то протёр запыленное стекло, и картинка стала чёткой. Теперь они могли видеть друг друга по-настоящему, видеть не искаженные проекции, а истинные лица, без единой трещинки, без единого мутного пятна, заслонявшего правду.       Озрик, сгорбившись, смотрел на тёмную гладь воды, отражавшую последние отблески заката. Его пальцы слегка дрожали, когда он поднес сигарету к губам и чиркнул зажигалкой. Но впервые за долгое время внутренняя тревога отпустила его. Тяжесть растворилась в вечернем воздухе. Он ощутил странное, почти забытое чувство покоя, тишины внутри. Стало легко, как будто он внезапно стал на несколько килограммов легче. Дым сигареты, закручиваясь причудливыми спиралями, поплыл перед его глазами, размывая очертания горизонта. Озрик откинулся на спину, упираясь локтями в жесткую, сухую траву, усыпанную мелкими острыми камушками. Он устремил взгляд в сумеречное небо, где первые звёзды начинали пробиваться сквозь темнеющую пелену. В голове было пусто, лишь тихое эхо прошедшего разговора, обещавшего перемены.       — Ну и что ты с ним сделал? — внезапно прервал тишину Эд.       Глаза Озрика округлились, он закашлялся, давясь дымом: — Как ты это понял?..       — Должен же быть момент, который тебя изменил. Это он, так ведь?       — Ты прав, — холодно бросил юноша и затянулся дымом. — Я и представить не мог, что со мной может случиться нечто подобное. Я жил в своём словно вымышленном мире, где родители дали мне всё. Где у меня была любовь, уют и свет. Знания, перспективы, будущее. Откуда я стремился вырваться в неведомую реальность, растоптав всё, что у меня было. Я был молод. Не видел границ. Казалось, что я могу всё. Я возомнил себя творцом, того, что мне никогда не принадлежало. Я не ждал защиты ни от кого. Но и сам не смог защитить себя. А Джеймс... Всё это послужило мне уроком...       Элрик поморщился от этих слов и выругался себе под нос. Он отхлебнул спирта, но горечь осталась. Озрик продолжил:       — Каким бы ты ни был совершенным, умным, талантливым или усердным, всегда найдётся рыба покрупнее. Как там ещё говорят? На каждого охотника найдётся свой охотник? Джеймс спустил меня с небес на землю. Заставил осознать, что я всего лишь мальчишка. Который не смог дать отпор. Падение было неизбежным. Я сам себя туда загнал. Дядя лишь показал мне, где моё место. Он унизил меня, но это не сломило меня так, как то, что я на своей шкуре, ощутил содеянное. То, что она ощущала...       Долго я оставался в комнате. Прошла пара дней пока я не смог хотя бы ходить без боли. Но куда больше меня терзали вопросы. Нескончаемая вереница, что целыми днями крутилась в голове. Я просто хотел понять. Узнать природу этой его тяги. Сердце моё не смирилось, и я знал, что не позволю этому повториться. Знал, что у меня есть преимущество. Я подготовился. Нарисовал на ладони алхимический круг. И пошёл к нему. Я понимал, что это чревато, но мне было всё равно. Даже если моя рука навсегда потеряет способность двигаться. Я собирался это сделать.       Озрик медленно вошёл в комнату. Пыль, лениво кружась в лучах тусклого света, создавала ощущение заброшенности, отражение внутреннего состояния Озрика. Джеймс стоял у окна, за письменным столом, заваленным бумагами и какими-то непонятными инструментами. Он копался в них, погружённый в свою работу, и казалось, намеренно игнорировал присутствие племянника. В комнате тихо, слышно лишь неровное дыхание Озрика и гул в ушах, усиливающийся с каждым шагом. Воздух густой, наэлектризованный невысказанными словами. Каждый предмет мебели — старое плетёное кресло, стопка пожелтевших свитков, наваленная на шаткий столик, — казалось свидетелем запустения прошедших лет. Озрик остановился в нескольких шагах от Джеймса.       — Теперь ты будешь делать вид, что меня здесь нет? — его голос звучал тихо, почти неуверенно.       Джеймс не ответил, даже не поднял головы. Он словно оглох, окаменел. Лишь чуть заметное подёргивание плеча выдавало его внутреннее смятение. Молчание стало давить ещё сильнее. В горле пересохло. Озрик сделал ещё один шаг, нарушая зыбкое равновесие. Злость, словно ядовитый змей, начала обвиваться вокруг сердца, сжимая его в ледяную хватку.       — Даже не взглянешь на меня? — хрипящий голос стал чуть громче, в нём уже просквозили нотки раздражения. Пальцы сжались в кулаки. Дрожь пробрала тело. Озрик резко дёрнул высокий ворот коттарди, обнажая шею, испещрённую сине-багровыми следами. Он распахнул глаза, пестрящие кровавыми пятнами, которые отражали его изломанный внутренний мир. — Посмотри! — голос сорвался на крик, наполненный болью и гневом. Он выставлял напоказ свои травмы, надеясь вызвать хоть какое-то осознание. Джеймс наконец поднял взгляд. В его глазах — мгновенное замешательство, которое сменилось волной обжигающей ярости. Он стремительно направился к Озрику. Схватив племянника за шиворот, он грубо потащил его за собой, как тряпичную куклу.       —А ну-ка пошли, — рыкнул он, волоча мальчишку.       Озрик схватил его за руку и направил алхимическую энергию через круг на своей ладони прямо в тело Джеймса. В то же мгновение тот замер, поражённый электрическим током, и рухнул на колени. Его лицо исказилось гримасой боли, всё тело начало судорожно вздрагивать. Озрик не отпускал его руку. Наклонившись, он впился взглядом в глаза Джеймса.       — Почему? Скажи мне... — отстранённый голос Озрика веял холодом. Он терпеливо выжидал, когда ответ прервёт тишину, пока Джеймс корчился на полу, но молчал, стискивая зубы. — Я подумал, ты не откажешь мне в откровенной беседе, — слова потонули в хрипении мужчины, когда алхимия, словно тиски, с неумолимой силой сдавила его тело. Пальцы Джеймса выгнулись под неестественным углом, кости скрипели, грозя сломаться. — Раз уж мы стали довольно близки, поведай мне причину. Что это, внезапная слабость? Или ты давно собирался это сделать? — он сделал паузу, взгляд стал пронзительным и оценивающим. Потеряв терпение, Озрик усилил поток энергии, пропуская обжигающую волну сквозь скованное тело. Джеймс издал душераздирающий стон сквозь зубы, он пытался сопротивляться, напрягая каждый мускул, но алхимия была куда сильнее.       — Так ты предпочитаешь юношей? Или дело в том, что я так юн и наивен? Может, ты просто любишь обладать чужим телом? — голос Озрика сочился ядом и презрением. — Теперь это ты не сбежишь от меня. Я вырву из тебя эту тайну! Ответь! Почему?!       Джеймс скривился от невыносимой боли. Глаза, закатившиеся под веки, казались белыми провалами в истерзанном лице. Тело била дрожь, мышцы судорожно сокращались, пальцы выворачивались всё сильнее. Сквозь сдавленный стон, с трудом пробивались слова, выстраданные каждой клеткой тела. Небрежные, чёрствые слова, как и он сам.       — Знаешь, что я услышал? — Озрик замолчал, погружаясь всё дальше в невидимую глубину своей памяти. В это оцепенение, когда мир вокруг замер и приглушились звуки. Когда он стоял, не в силах пошевелиться, пока смысл сказанного медленно проникал в его сознание, обжигая своей ядовитой истиной. — "Слишком красивый. Напрашивался." Хах. Красивый, блять. И в этом вся причина?.. Я знаю это, глупо отрицать. Пристальные взгляды, шёпот за спиной, нежелательное внимание — всё это казалось неизбежным дискомфортом, который нужно было терпеть. Но "напрашивался"... Тем, что я это я? Вся надежда, стремление понять, услышать рациональное объяснение обрушились, погребённые под абсурдностью ответа. Эти слова стали для меня не обвинением, а, скорее, приговором. В глазах Джеймса я не был человеком, я был красивой вещью, которую можно использовать. Накатила волна тошноты. Хотелось содрать с себя эту красоту, избавиться от неё, как от заразной болезни. Сердце переполняла ярость на его извращенную логику, на его трусость, прячущуюся за маской похоти. Его гнусное оправдание, ничтожность, прикрытая словами о моей "вине". Это стало последней каплей.       Я впервые причинил кому-то вред намеренно. Мне не удавалось хорошо контролировать свою алхимию в теле человека. Хоть я уже делал это на трупе, но живой организм существенно отличался. Я боялся переборщить. Но и не мог обуздать злость. Я сломал ему кости. Пальцы. Запястья. Обе руки. Эти мерзкие руки, что держали меня. Я хотел мести. Но не получил утешения. Не почувствовал ничего, кроме пустоты.       Украв коня, я отправился в своё последнее пристанище. Несмотря на все трагедии, что происходили в моей жизни, у меня всё ещё были обязанности. Приехав в госпиталь я с головой ушёл в работу. Дома мне не было места, а у дяди я жить не мог. Во всём мире мне остался только этот уголок боли и надежд. Но даже здесь, среди стонов и криков, я находил тишину. Мои руки двигались автоматически, перевязывая раны, накладывая швы, вводя лекарства. Каждый пациент был зеркалом, в котором я видел отражение собственных страданий. Но я не смотрелся в это зеркало слишком долго.       Я не упивался, не ненавидел себя. Я убеждал себя, что с этим можно жить. Ведь боль утихнет, разрывы затянутся, синяки сойдут, глаза побелеют. Может, я и рыдал ночами, проклинал свою внешность, но знал, что за ней прячется гниль, которая заслуживала эту кару. Мне пришлось просто продолжить быть, функционировать, дышать, несмотря ни на что. Но это насилие раскалённым клеймом оставило невидимый шрам во мне, изменило мою суть.       Я ощутил себя всего лишь мясом, куском плоти, лишённым души и ценности. Телом, в карцере которого я заперт лишь временно, как и всё живое. А в голове нескончаемо твердил голос — холодный, бесстрастный, неумолимый. "Ты умрёшь. У тебя хорошие знания, светлый ум? Похвально. Ты умрёшь. Твой мозг умрёт и сгниёт. Ты высокий, красивый юноша? Молодец. Ты умрёшь. Твоё красивое лицо сгниёт, кожа покроется язвами, кости рассыпятся в труху. Тебя прогнали из дома, родители презирают тебя? Жаль. Ты всё равно умрёшь."       Это знание поселилось где-то глубоко внутри, как маленький, но вечно тлеющий уголёк. Оно не причиняло острой боли, скорее, фонило, напоминая о недолговечности всего сущего. О том, что все мои амбиции и мечты — лишь временные декорации, картонный задник на сцене, где разыгрывается трагедия под названием "Жизнь". Мне не удавалось наслаждаться вкусом еды, я только думал о том, что наполняю топливный бак. Я смотрел на людей и видел не их лица, не их души, а только оболочки. Ходячие мешки с костями и кровью, приговорённые к распаду. Я понимал, что даже любовь, страсть, преданность — это всего лишь гормональные всплески, биохимические реакции, запрограммированные природой для продолжения рода. Красивые, сложные, но такие же обречённые, как и гниение опавших листьев. Все мы марионетки, которыми дёргает за ниточки невидимый кукловод — инстинкты, желания, страхи.       Насилие отрезвило меня. Шрамы не всегда означают слабость, но они и не делают тебя сильнее. Раны делают тебя лишь уязвимее. Я стал свободнее, парадоксальным образом, освободившись от многих страхов и предубеждений. Но в плохом смысле. Или, скорее, неправильном. Я отринул, ранее сдерживающий меня, нравственный образ мыслей. Тяга познавать жизнь никогда не отпускала меня, и во времена обучения я изучал анатомию на трупах, потому что доступной информации об этом не было. Но теперь, я хотел узнать больше. Больше дозволенного моралью. Я пришел к пониманию, что мораль — слишком ветхая граница, созданная всего лишь для поддержания порядка. Но порядок — это не свобода. Свобода — это возможность выбирать, даже если выбор этот ужасен. И я выбрал. Люди стали для меня объектами для изучения, инструментами для моего познания. Меня привлекали раздробленные кости, бактериальные разрушения тканей, генетически искажённые тела. В каждом таком эпизоде я видел отражение той трансформации, что произошла со мной. Мясо — есть мясо. Во внешней оболочке — порой очаровательное, порой нелицеприятное, но внутри прекрасные сложнейшие и такие шаткие механизмы, вроде бы, нелепо, но умело воплощённые этим миром.       Мои исследования приобрели зловещий оттенок. Я экспериментировал, вторгался в чужие останки, манипулировал телами, словно собирая мозаику. Мораль стала для меня пережитком прошлого, ненужным балластом на пути к просветлению. Я был уверен, что иду по пути истины, что таким способом можно постичь глубинный смысл существования. Мир, прежде казавшийся упорядоченным и предсказуемым, теперь предстал передо мной в хаотичном и беспринципном свете. И я, опьянённый этой новообретенной свободой, решил исследовать его самые тёмные уголки.       Жажда познания превратилась в одержимость. Я хотел глубже погрузиться в пучину феномена смертности, ощутить на себе её леденящее дыхание. Я обратил внимание и на свои собственные пределы. Искал свои болевые точки, границы, за которыми начинается полное безумие. Я истязал себя, голодал, не спал. Изучал, как меняется моё сознание, как искажается восприятие. Меня не пугала смерть, и теперь она манила своей неизведанностью, своим молчаливым обещанием раскрыть тайны бытия. В этих опасных играх я постепенно утрачивал связь с реальностью, погружаясь в мир собственных искажений. Мой разум, отравленный запретными знаниями и извращёнными методами, становился всё более неустойчивым. Я чувствовал, как тьма поглощает меня, но вместо того, чтобы сопротивляться, я сдавался ей, надеясь найти в этом мраке ответы на свои мучительные вопросы.       Меня больше не пугали тени, я сам стал одной из них. Жажда знаний трансформировалась в нездоровую потребность видеть мир таким, какой он есть на самом деле, без лжи и лицемерия, без прикрас, даже если это означало заглянуть в его кромешно-тёмную глубину.       Может быть, всё то, чем я занимался, звучит дико. Но я не обезумел, я отдавал себе отчёт в том, что делаю. Я не утратил способность чувствовать жалость или вину. Я оставался человеком. Сострадающим чужой боли. И даже Джеймса не оставил на произвол судьбы. Несмотря на всю свою злость я не мог вот так искалечить его и бросить. Конечно, я приезжал к нему, лечил, помогал с бытом. Но затем возвращался в госпиталь.       Раньше я изучал строение тела, чтобы лечить, чтобы помогать. Теперь же меня интересовали процессы, происходящие в умирающем теле, ощущения человека, стоящего на пороге смерти. Я хотел понять этот страх, это смирение. Я хотел увидеть, как рушится личность, как человек превращается в ничто.       И я начал искать возможности. Сначала это были случайные пациенты, разговоры с людьми, находящимися в конце своего жизненного пути. Потом — более рискованные визиты в места, где человеческая жизнь ничего не стоит. Я наблюдал, анализировал. Понимал, что иду по скользкой дорожке, что мои действия могут привести к необратимым последствиям. Но меня это не останавливало. И я увидел. Увидел то, что скрыто от глаз обывателей. Я увидел жестокость, боль, отчаяние. Увидел, где заканчивается человек и начинается животное. Я увидел, как легко сломать человека, как быстро он может потерять свою человечность. И это зрелище не отрезвило меня. Оно лишь подстегнуло мой интерес, углубило мою тягу к поиску грани между жизнью и смертью.       Тем временем дома творилось невесть что. Анна рассказывала мне. Выходить замуж за Уильяма больше не было смысла, но Лора силой заставляла её. Подготовка к свадьбе возобновилась. Как подобает, люди приезжали на смотрины. Матушка наряжала её во всё самое лучшее и требовала от неё то песен, то танца, расхваливая гостям. Но Анна не поднимала глаз на них и делала всё по инерции, выжимая из себя последние силы. У меня просто в голове не укладывается. Только представь, она ведь недавно родила. Как они могли так поступать с ней... Родители не хотели видеть её в таком состоянии и оставили наедине со своей болью. Вся жизнь превратилась в спектакль для смотрин, за кулисами которого её ждало одиночество. Ей негде было искать поддержки. Не с кем поговорить. Она не чувствовала ничего. Больше не было страха перед руганью матерью, трепетного ожидания гостей, не звучал её звонкий смех в стенах особняка. Она оставалась одна, сожалея о своей судьбе. Она так и не выбралась из своего кошмара. Из той страшной ночи.       А я старался не вспоминать. Гнал все эти мысли из головы, потому что эта боль все ещё разрывала мне сердце. Только одно бездыханное тело оставалось для меня священным. То, что я захоронил под яблоней в нашем саду. Я знал, что умру, как и она. Знал, что не встречу её в загробном мире, не обрету покоя. Мы вдвоём будем просто гнить под этой землёй. Потому что таков уклад. Я не искал своей смерти, но и не противился. Не боялся что, когда придёт время подводить итоги, мне будет нечего положить на весы. Только пыль несбывшегося, горький привкус упущенных шансов и скелеты тех версий себя, которым я так и не стал. Но самый крах, что я продолжал бездействовать. Это и есть настоящая смерть. Та, что происходит внутри, пока тело всё ещё занимается своей работой и делает вид, что всё в порядке. Смерть физическая ничто, по сравнению с внутренним распадом. Предать себя заживо — вот настоящая трагедия, а могила это просто констатация факта.       Мне казалось, что это и есть настоящий я. Тогда я был... Хотел сказать, что я был счастлив. Но, наверное, я был максимально несчастен. Худшее время в моей жизни. Но я бы ни на что его не променял. Это как другая грань одной фигуры. Вроде бы мир тот же самый, но смотришь на него иначе. Может быть, я был счастлив иначе. Не как подающий надежды сын известных алхимиков, у которого есть всё, есть дом и семья. Не как безусловно принятый и разделивший любовь со своим близнецом. Не как отец, трепетно ожидающий появления на свет своего первенца. Или же, человек, разыскавший в этом бесконечном хаосе себя самого, свой смысл, свой путь. Нет, иногда счастье это впервые без мучений посрать. Это так. Ведь счастье — это состояние покоя животного, которое не знает голода, ни чует хищника. Да, лежать на жёстком соломенном матрасе, ощущая, как он теплеет под тобой. Живым теплом твоего собственного тела, согретый твоим присутствием. Пригреться в этой уютной, обволакивающей безопасности и, поддавшись усталости, сладко закрыть глаза. Полной грудью, вдохнуть влажный воздух, напоённый ароматом земли после дождя. Больше не гнаться за общественным одобрением, не притворяться другим, не казаться лучше, чем есть на самом деле. Заметить вдруг, как же всё-таки красивы твои глаза, и взгляд больше не пуст, а абсолютно чист, прозрачен, как родниковая вода.       Один из дней как-то не задался с самого утра. С восходом солнца я чувствовал, как что-то во мне ноет, прямо за рёбрами. Совсем иначе, чем за все эти прошедшие недели. Чувствовал — что-то не так. Тревога захватывала меня до тошноты. Ветер шептал что-то сквозь щели в раме, будто предупреждал. Я не мог усидеть на месте, не мог сосредоточиться на своих мыслях, вспоминая её — ту, что осталась там. Её лицо, её глаза, полные веры в мои обещания, которые я не сдержал. Сердце изнывало от одиночества. Что-то тянуло меня прочь, звало за горизонт. Я понял — важно лишь одно.       Я накинул коттарди и вышел из госпиталя, словно беглец. Деревянная дверь хлопнула за спиной, отрезая меня от привычного мира, где я пытался найти покой в рутине и повседневных заботах. Холодный воздух обжёг лицо. Глаза непроизвольно впились в грузное серое небо. Ноги сами несли меня к окраине города, к дороге, уходящей вдаль, к тем самым горизонтам, что манили и звали. Каждый шаг отдавался эхом в моей голове, напоминая о том, что я оставил. Я не знал за чем шёл туда, туда, где меня не ждали, где меня презирали и гнали, как прокажённого.       Шаги сорвались в бег. Ветер бился в лицо, как тысячи лезвий, но я не чувствовал ничего, кроме тяжести в груди. Я не мог объяснить сам себе, откуда взялась эта тревога, эта ярость, которая гнала меня вперёд. Я должен был вернуться. Каждая минута казалась вечностью. Я бежал к ней. Знал, что она там, в том доме, где стены помнили её крики, где полы пропитались горечью наших слёз. Она осталась одна в этом проклятом месте, где зарождалась и умирала наша любовь. Я так отчаянно стремился уехать оттуда, а теперь бежал обратно, подгоняемый чувством вины и отчаянным желанием всё исправить.       Пыльная городская дорога сменилась бескрайним полем. Каждый шаг отзывался болью в теле. Гроза разрывала небо, молнии, как кнуты, хлестали землю. Вода стекала с шеи, смешиваясь с потом, смывая грязь и страх, который отступал перед этой простой, мучительной мыслью: я должен вернуться. В каждом раскате грома я слышал голос матери, в каждом порыве ветра он витал, как проклятие. Она не простит меня. Никогда. "Ты — предатель, трус, ничтожество. Как ты посмел заявиться сюда?!" — я уже слышал её визги, режущие слух. Но я не мог остановиться. Пусть кричит, пусть сорвёт голос, огреет меня чем-то тяжёлым. Мне было всё равно. Пусть отец выпорет меня розгами, пока не расслоится кожа. Это было не важно. Я не знал, что меня ждёт там, но был готов ко всему. Потому что хуже, чем то, что я чувствовал, уже не могло быть. Я не мог остановиться. Ради неё, ради себя, ради призрачной потребности узнать, что она в порядке. Может, это была всего лишь моя немощная прихоть. Может, я просто дурак, который не может отпустить её. Вспышки молний освещали поле. То предчувствие, та жгучая досада внутри становились всё острее. Я мчался вперёд, как безумный. Грудь горела. Каждый вдох был пыткой, каждый выдох — предсмертным стоном. Тело, будто налитое свинцом, сопротивлялось каждому движению. Сердце стучало в такт шагам, и каждый удар отдавался в висках. «Ещё немного, ещё немного!»       Было пасмурно. Небо заволокло тучами, и повсюду бушевали ветра, срывающие молодую листву. Анна неспешно шла по тропинке, склонив голову. Распущенные волосы разлетались за спиной и падали на нарядное платье. Её отдадут замуж через два дня.       Порывы ветра били в лицо, девушка взглянула на грозовые облака. Красные глаза источали отчаяние. Душа устала скитаться во тьме, не находя ни единого лучика света. Анна подошла к дереву. Бледные губы дрожали от холода, но руки её не тряслись. Она оглядела ветви и забросила верёвку на ту, что по крепче. Постояв с полминуты, она простилась с землёй и вскарабкалась по стволу.       Девушка встала ногами на толстую ветку, ища равновесие, а затем села на корточки, завязывая узел. Она подняла свисающий конец и свернула его в петлю. Над головой ревели раскаты грома. Холодный ветер пронизывал тело, раскидывая полутораметровый золотистый поток волос по хрупким плечам. Она не собиралась дожидаться свадьбы. Не хотела больше видеть перед глазами кровавые простыни. Не хотела безмолвно прожить эти пару дней, чтобы потом безмолвно прожить остаток лет, в чужом доме, с чужим человеком, с непосильной болью в душе.       Девушка поднялась, взяла петлю в руки, одела на шею и затянула потуже. Она раскинула подол платья и взглянула под ноги, не страшась ничего. Анна в последний раз посмотрела вдаль и оглядела родные места: широкую бурлящую реку, каменный мост, бескрайние луга. Она в последний раз взглянула наверх, простившись с серым плачущим небом, напоследок вдохнув грудью его аромат, и спрыгнула в пропасть неизвестности. Лёгкое платье взлетело в воздух. Золотистые локоны невесомо воспарили над головой. Она сомкнула свои усталые веки, простившись с жизнью.       Среди секундной тишины она вдруг услышала глухие слова. Как сквозь пелену до неё доносилась суетливая речь. Девушка нехотя приоткрыла заплаканные глаза. На весу её держали крепкие руки отца.       — Что же ты наделала, дочка? — взмолился мужчина. — Чем тебе жизнь не мила стала? За что ты такой грех на душу?       — Я не выйду за него! — надрывно зарыдала Анна. — Не нужна мне такая жизнь!       — Жизнь — это дар. И ты не можешь так просто от него отказываться. Сними петлю, глупенькая. Всё у тебя будет.       — Не сниму! Не спасусь....       Привязанная к дереву девушка, как ребёнок, беспомощно вжалась в плечи отца. Он крепче прижал её к себе, чувствуя, как дрожит её тело.       — Обещаю, я всё улажу. Этот брак не состоится, если ты этого не хочешь. Но не делай глупостей, не лишай себя жизни. Ты же моё сокровище, моя единственная дочь. Как я буду жить без тебя? — Хоэнхайм прижался щекой к её затылку, нашёптывая успокаивающие слова. Боль дочери разрывала его сердце. Он всегда гордился её сильным характером, но сейчас она казалась такой хрупкой, такой сломленной.       — Я люблю его... — выдавливал измученный голос, она не переставала проливать горькие слёзы, сжимая рубашку отца. — Умру без него, не сейчас, так завтра. Заприте, свяжите, так от горя умру! Я не смогу...       — Верну я твоего брата... — нехотя вырвались поспешные слова. — Только живи, прошу тебя. Не губи себя и меня.       Слёзы градом катились по щекам мужчины, смешиваясь с рыданиями его дочери. Он твёрдо решил, что сделает всё возможное. Всё, лишь бы она снова улыбалась, лишь бы в её глазах снова появился свет.       Я не видел, как Анна спрыгнула. Зато я отчетливо запомнил зрелище: измождённый и беспомощный отец, держал её на весу, привязанную к дереву. Это растоптало меня. Я бы не успел, и она сломала бы себе шею. Мысль, что я мог потерять её так внезапно, сводила с ума.       Не раздумывая, я подлетел к ним. Хоэнхайм с ужасом взглянул на меня, но он промолчал. Я быстро перерезал веревку, оставившую на её нежной коже вдавленный красный след. Отец осторожно поставил Анну на ноги. Я тут же обнял её. Она отчаянно дрожала в моих объятиях. Мы стояли, прижавшись друг к другу, под сенью дерева, словно два изгнанника, нашедшие приют. Отец наблюдал за нами молча, и в его глазах я увидел не осуждение, а печаль. Он не понимал нас, но любил. Я осторожно взял лицо Анны в ладони и заглянул в глаза. В глаза, которые смотрели сквозь меня.       — Анна... Я здесь, с тобой. Я с тобой...       Девушка усмехнулась и опустила голову.       — А ведь ты бы так и сказал... — Анна рассмеялась, её смех звенел, как маленький колокольчик. — Так и сказал...       — Что? — юноша изо всех сил всматривался в её глаза, пытаясь разглядеть в них ускользающий рассудок, он встряхнул девушку за плечи, но она лишь засмеялась громче, запрокидывая голову и обессилив в его руках.       Озрик вздрогнул, словно обжегшись. Сердце бешено колотилось. Страх сковал, ледяными пальцами сжимая горло. Её смех резал слух, не имея ничего общего с тем тихим, мелодичным перезвоном, который он так любил. Анна смеялась, словно заведённая кукла, с пустым взглядом, устремленным в небо. Озрик знал этот взгляд. Видел его прежде в глазах обезумевшего старика. Она помешалась. Горечь и отчаяние затопили её душу, лишив разума.       — Анна, прошу тебя, не надо, — шептал он, хватая её за руки. Её пальцы были холодными, как лёд, а взгляд блуждал, не задерживаясь на нём. — Посмотри на меня. Я здесь. Я рядом. Не говори так, прошу тебя.       Он прижал её к себе, пытаясь согреть. Он чувствовал, как её тело дрожит. Она затихла, уткнувшись лицом в его грудь. Он гладил её волосы, шептал на ухо, что он рядом. Ему хотелось вдохнуть в неё жизнь, вернуть её в реальность, где они были вместе, где их любовь была единственным маяком в этом тёмном мире.       Озрик сжимал сестру дрожащими пальцами, пытаясь не поддаться отчаянию. Его взгляд, полный смятения, обратился к отцу, ища объяснение. Хоэнхайм же, казалось, пребывал в ещё большем смятении, глядя на собственную дочь, словно осознавая произошедшее впервые.       Отец поднял её на руки и отнёс в дом. А я стоял как вкопанный, не веря тому, что увидел. Кулаки сжались. Ноги сами понесли меня в отцовский кабинет. Ярость душила меня и я не смог молчать.       Гостиная, ещё недавно наполненная фальшивым смехом и натянутыми улыбками, теперь дрожала от шагов. Дверь в кабинет распахнулась с грохотом. Словно призрак в проёме появился Озрик. Женщина выронила из рук мешочек с сушёными травами, глаза её вспыхнули яростью.       — Что ты здесь делаешь?! — сорвался её озлобленный голос. — Убирайся отсюда, пока я не позвала отца!       — Это ты́ что делаешь!? — крик юноши эхом разнёсся по комнате, заставив дрожать даже стены.       Лора, в роскошном платье из алого бархата, расшитом золотыми нитями, стояла у камина. На шее красовалось ожерелье из крупных жемчужин, а в ушах сверкали драгоценные камни. Но даже эти дорогие украшения не могли скрыть бледность её лица и дрожь в руках. Её поза была напряжённой, плечи неестественно выпрямлены, будто она пыталась сдержать натиск невидимого врага. Ледяные глаза Лорейн на мгновение дрогнули, но она быстро взяла себя в руки.       — Не устраивай цирк, — женщина окинула сына презрительным взглядом.       — Ты видела что происходит?! Видела в каком она состоянии?! Как она тает на глазах, её душа уходит в никуда! Ты должна была защищать её, — прошептал он, его голос дрожал. — Ты должна была быть её матерью.       — Ты не знаешь, что значит быть матерью! Я делала то, что было нужно. Я делаю всё, чтобы у неё было будущее!       — Ты сломала её! Она потеряла ребёнка! Её сердце разбито, а ты… ты раздавила её ещё больше! Она едва держится на ногах. Ты видела её глаза? Они пустые! Как у куклы, которую слишком долго дергали за нитки! — Озрик ринулся к матери, впился пальцами в её бархатные рукава, чувствуя, как под тканью пульсирует жилами её страх.       — Я... я не знала…       — Врешь! — он пригнулся к ней, его слёзы капали ей на руки, горячие, как расплавленный свинец. — Ты видела. И выбрала не замечать. Ты была слишком занята своими планами, своими играми!       — Я думала, это поможет ей забыть…       — Забыть? — он перебил её, тряся за плечи, его голос взорвался, как гром. — Ты думаешь, это можно просто забыть? Она только недавно родила, её утроба ещё кровоточит, а ты заставляешь её улыбаться и быть счастливой невестой. Ты выпотрошила всё, что в ней осталось.       — Нет... я не знала, что делать, Озрик, я... не знала… — Лора зарыдала, тело обмякло и она рухнула на колени, вцепившись сына так, будто он был её последней опорой. Её платье, дорогое и изысканное, теперь казалось лишь тряпьём, обёрнутым вокруг её дрожащего тела.       — Теперь ты плачешь? Почему ты ревешь? Какое ты имеешь право? Это я потерял слишком много! Это моя дочь мертва!       Лора не отвечала. Озрик чувствовал, как её ногти впиваются ему в кожу сквозь ткань, но боль была сладкой — хоть какое-то доказательство, что она жива. Он не отпускал её, его голос стал тише, но не менее яростным. Он чувствовал, как её горячие слёзы пропитывают его рубашку, но он не мог остановиться. Он продолжал говорить, продолжал обвинять, продолжал требовать, чтобы она осознала.       — Прости… — шептала она, но он знал — это не раскаяние. Это страх. И он хотел, чтобы она боялась. Боялась так же, как он.       Лора вжалась в его грудь, её рыдания стали глубже, отчаяннее. Озрик смотрел на неё, и сердце разрывалось между гневом и жалостью. Он опустился рядом с матерью, его губы сжались в узкую линию, слёзы капали на её платье, оставляя тёмные пятна. Он не отпускал её, но и не обнимал. Ладони всё ещё сжимали её плечи, как будто он боялся, что, если отпустит, она снова превратится в ту холодную статую, которая разрушила их.       — Теперь... ты знаешь. Но ты не сможешь исправить это. Я сам позабочусь о ней. И тебе не понравится, как я это сделаю... Но не смей мне мешать.       Озрик, ведомый неведомым порывом, взял её за локоть, и неуверенно помог подняться с пола. Он осторожно усадил мать в кресло, но не собирался оставаться и утешать её. Лицо Лоры, обычно безупречное, тщательно ухоженное, сейчас было искажено. Мелкая дрожь сотрясала её тело, а горячие, жгучие слёзы оставляли влажные дорожки на покрасневшей коже, размазывая тонкий слой пудры. Озрик смотрел на неё, и в его взгляде смешались боль, обида и какая-то невыносимая горечь. Губы чуть заметно дрогнули, словно отказываясь произносить слова, которые резали его изнутри. Он с трудом разжал их, задыхаясь от скопившегося в груди напряжения:       — Ты... знала?.. — слова давались с трудом, словно их приходилось вырывать из себя. — Ты знала о нём… О Джеймсе? — последние слова прозвучали почти шёпотом, полные недоверия и горького упрёка. Лора, всё ещё захлёбываясь рыданиями, подняла на сына свой заплаканный взгляд. В её глазах мелькали тревога, непонимание и нарастающее недоверие. Тело её напряглось, словно готовясь к новой боли.       — Что знала? — её голос был хриплым, полным сомнения. — Озрик, о чём ты?       Юноша, впившись в её лицо долгим, пронзительным взглядом, искал ответы, которые она либо скрывала, либо не могла дать. Но в её глазах он видел лишь отражение своей собственной боли и растерянности. Не найдя того, что искал, или, возможно, решив, что дальнейшие расспросы бесполезны, его взгляд стал твёрдым, а губы сомкнулись в решительную линию. Он развернулся и уверенно пошёл прочь, оставляя Лору наедине с её горем и невысказанными вопросами, погружённую в свои собственные, не менее тяжёлые мысли.