Раздели Меня Напополам

      Было уже далеко за полночь, когда последние отзвуки дня окончательно угасли, оставив после себя лишь тягучую, бархатную темноту. Анна не спала. Она сидела в промозглом, холодном коридоре, под дверью комнаты брата. Дверь, за которой, казалось, находился весь её мир, вся причина её боли и неопределенности.       Казалось, прошла вечность. Бесчисленные часы, проведённые в тёмном, спертом воздухе, прислонившись спиной к шершавой стене, ставшей холодным прибежищем для её отчаяния. Слёзы, эти неугомонные, предательские капли, лились сами по себе. Они оставляли на её щеках влажные дорожки, жгли кожу, но Анна не пыталась их остановить. Это был весь доступный ей способ выразить то, что переполняло её изнутри. Она жаждала ответа, какого-то слова, знака, чего угодно, что могло бы пролить свет на ту пропасть, что внезапно разверзлась между ними.       Именно в тот момент, когда её решимость начала истощаться из спальни донёсся шум. Не громкий, но отчётливый – треск, шорох, может быть, упавший предмет. Для Анны этот звук прозвучал подобно раскату грома. Её тело, до того словно окаменевшее от долгого сидения, мгновенно напряглось, каждая клеточка заторопилась. Она резко поднялась на ноги, чувствуя, как дрожат колени. Сердце заколотилось где-то в горле, заглушая даже шёпот собственных мыслей. Деревянная дверь, всё ещё мрачная и неприступная, медленно, со скрипом, открылась. В проёме возник высокий силуэт. Это был он. Озрик. В полумраке его фигуру можно было различить лишь по очертаниям, но Анна узнала бы его из тысяч. Он казался ещё выше, ещё внушительнее, словно был соткан из самой ночи.       — Оз, скажи мне… — едва слышно Анна попыталась начать свой измученный монолог. Но прежде чем она успела произнести что-то ещё, прежде чем смогла выдохнуть полный сумбур своих чувств, Озрик сделал шаг навстречу.       Он не стал ждать её слов. Рука, сильная и горячая, обхватила её ладонь и он потянул её за собой. Анна, застигнутая врасплох, не успела ничего предпринять, как оказалась в тёплом, мягком полумраке его комнаты. Озрик прижал её к стене, его тело стало преградой, не дающей отойти. Он опирался на неё своим весом, и в этом прикосновении было столько силы, что Анна почувствовала, как захватывает дух. И затем, без предупреждения, он жадно, почти хищно, впился в её губы.       Это был не тот поцелуй, который она ожидала. Не нежный, не ласковый. Это был поцелуй, полный страсти, отчаяния и голода. Анна ощутила, как её собственные губы разжимаются под его напором, как дыхание сбивается. Этот поцелуй смывал последние остатки её самообладания.       — Ч-что т-ты делаешь? — сквозь поцелуй, едва слышно, прошептала Анна. Её голос был настолько слабым, что казалось, растворялся в его объятиях. Она пыталась вымолвить слова, которые бились на языке, но они отказывались складываться в предложение. — Я думала… я думала, что между нами больше ничего нет. Ты же сказал… Ты сказал, что всё закончилось… Почему…?       Но Озрик не слушал. Его губы не отрывались от её, он лишь усиливал нажим, словно пытаясь этим прикосновением заставить её забыть обо всех её вопросах, обо всех её сомнениях. Он целовал её снова и снова.       Наконец, собрав последние силы, Анна смогла оттолкнуть его. Это было не резкое движение, скорее слабое, но упорное сопротивление. Она отстранилась, чувствуя, как задыхается от нехватки воздуха. Её взгляд, ищущий, растерянный, встретился с его.       — Объясни же мне! — её голос теперь был громче, в нём слышалось отчаяние и гнев. — Что происходит? Неужели для тебя это шутка!? Или ты просто играешь со мной?!       — Замолчи! — внезапно прошипел парень, и его голос, резкий и грубый, как удар хлыста, заставил её вздрогнуть. В тот же миг он снова прижал её к себе, но на этот раз это было не объятие, а скорее захват.       Анна замерла. Его объятия были крепкими, почти удушающими. И тогда она почувствовала резкий запах перегара, исходящий от него. Это не было неожиданностью, она видела, как весь вечер он осушал кубки один за другим. Но он никогда прежде не вёл себя так. Пугающе. Анна упёрлась руками в его оголённую грудь, пытаясь создать хоть какое-то пространство между ними. Его рубашка была расстегнута, и кожа была тёплой, горячей — как будто внутри него бушевал пожар. Она не давала ему поцеловать себя снова, чувствуя, как тело охватывает дрожь. Но он не собирался останавливаться. С неожиданной силой он схватил её за волосы, пальцы глубоко впились в пряди, причиняя резкую боль.       — Оз, прекрати! — голос сорвался, она вздрогнула от боли. Но он не ослаблял хватку. Вместо этого он запустил пальцы глубже в её растрёпанную причёску, потянул пряди, и мягкие волосы распустились, спадая на плечи. Это движение было почти ритуальным, как будто он пытался освободить что-то. Затем, крепко зажав её голову обеими руками, он медленно, очень медленно, повёл её лицо к себе. Его взгляд, туманный и отстранённый, скользил по её чертам. Он изучал её, словно впервые видел, пребывая в каком-то странном, маниакальном состоянии. Его пальцы, словно ища что-то, скользнули вниз по линии её челюсти, по нежной коже шеи, пока не остановились на её груди. Ребром ладони он стёр смесь для маскировки фламеля. Анна, застыв, с тревогой следила за каждым его движением. Озрик упёрся руками в стену, медленно опуская голову. Какое-то мгновение он просто стоял так, тяжело дыша, словно из него выходили последние силы.       — Лора всё знает про нас, — прошептал он, и его голос был едва слышен. Это признание упало на Анну, как тяжёлый камень.       — Что…? — выдохнула Анна, пытаясь удержать своё дыхание.       — Какими силами я должен отказаться от тебя?.. — его вопрос звучал как крик в пустоту. В голосе была невыносимая боль, растерянность от борьбы с тем, чего он не может или не хочет отпускать. Его руки, словно ведомые инстинктом, принялись за шнуровку на её платье. Медленно, но настойчиво, он развязывал узлы, высвобождая её из объятий одежды и снова прижал её к своему горячему телу.       — Что она тебе сказала? — вырвалось у Анны, она пыталась уловить хоть какую-то нить, хоть какое-то объяснение. — Подожди… Оз, хватит! — Она вторила своим предыдущим мольбам, упираясь, пытаясь сохранить хоть толику контроля.       Он не слушал. Её слова тонули в его собственной буре. Собрав все силы, весь остаток своей решимости, Анна оттолкнула его. Это был сильный, отчаянный толчок, который заставил его отшатнуться.       — Перестань! — она отбежала в сторону, чувствуя, как дрожит каждый мускул.       — Я люблю тебя такой... Без прикрас. Без чёртового лицемерия и напыщенности этих индюков. — его слова звучали невнятно, отрывисто, но с твердой решимостью бросить вызов всему миру, всем условностям, всем людям, которые не понимали их, не понимали его. — Пропади пропадом весь этот театр! Ты моя. Навсегда моя. И я отдам тебе всего себя!       — Оз… Не горячись, — Анна подошла к нему, её голос смягчился. — Всё будет нормально. Лора остынет. Она подошла так близко, что могла видеть мельчайшие детали в его стеклянных глазах.       Анна всё понимала. Как и всегда. Она знала, что он говорил о тех людях, поглощённых блеском светской жизни, о фальшивых улыбках и пустых разговорах. Он презирал их, ненавидел те веяния, которые заставляли их притворяться, изображать из себя тех, кем они не являются. Протестовал, но вынужден был подчиняться.       В глазах Анны отражалось сочувствие к его боли, к тому, как безжалостно непонимание матери ранило его. Она прекрасно понимала, как безжалостно Лора поступит с ними, с их тайной, с их чувствами. Но в глубине души теплилась надежда: пока близнецы вместе, они смогут найти выход, смогут преодолеть эту стену.       — Только ты меня понимаешь… — прошептал Озрик, и вновь прижался к её губам, стискивая хрупкое тело в своих руках.       — Перестань! — Анна отстранилась, её голос был полон решимости, но в нём уже звучала нотка раздражения. — Мне не приятно.       Он снова попытался зажать её, поднять, но Анна, словно обжигаясь, вырвалась из его рук и отскочила назад.       — Не смей так поступать со мной! — её голос задрожал, но это была уже не слабость, а гнев. — Я пытаюсь с тобой поговорить. А ты…       Внутри клокотал гнев. Она не узнавала брата. Неужели алкоголь так сильно изменил его? Или в нём всегда было это тёмное, неприглядное начало, которое просто тщательно скрывалось под маской порядочности и уважения? Она всегда считала их связь особенной, основанной на глубоком понимании, на взаимном уважении. А сейчас перед ней стоял пьяный, потерявший всякий контроль юноша, который видел в ней лишь объект желания.       — Ты совсем не слышишь меня, да? — произнесла она тихо. — Тебе плевать на мои чувства, на то, что я пытаюсь тебе сказать. Тебе важно только одно — удовлетворить свою похоть.       — Я не это имел в виду. Я… просто… — в его глазах мелькнул хрупкий проблеск осознания. Казалось, он вот-вот вернётся к себе, вот-вот поймёт, как сильно ранил её. Но этот проблеск тут же погас. Он сделал шаг к ней, протягивая руки, но Анна инстинктивно отшатнулась, словно от чудовища.       — Не подходи ко мне! — крикнула она. — Я не хочу тебя видеть!       Слова, прозвучавшие из её уст, были самыми тяжёлыми, что она когда-либо произносила. Они были последней чертой. Анна развернулась и бросилась прочь из комнаты. Каждый шаг отдавался болью в груди, а в горле стоял комок, мешающий дышать. Слёзы снова хлынули, но теперь это были не слезы отчаяния, а горькие, жгучие слёзы обиды и разочарования. Она надеялась, что он одумается и извинится. Но холодное предчувствие, пронзившее ее сердце, подсказывало, что этот вечер, эта ночь, оставит между ними не просто трещину.       Озрик, словно одержимый, не собирался останавливаться. Он не давал себе времени задуматься, взвесить последствия, осмыслить правильность или, скорее, чудовищность своих намерений. Его тяжёлые шаги были полны решимости, что пугала Анну до дрожи. Она зажала рот ладонью, слыша, как быстро брат приближается, как его дыхание становится всё более прерывистым.       Он подбежал к ней будто из ниоткуда, руки сомкнулись на её талии и Анна почувствовала, как её тело теряет опору. Она отчаянно извивалась, пытаясь вырваться, но он не отпускал, таща её в спальню. С каждым мгновением Анна становясь всё более разъяренной и испуганной, продолжала бороться. В порыве отчаяния, она со всей силы, врезала ему локтем в челюсть. Этот удар, казалось, на мгновение вывел его из состояния транса. Озрик озлобленно толкнул её к стене, не рассчитав силу. Анна потеряла равновесие и, отлетев к массивным шторам, ударилась о стену.       Юноша не дал ей опомниться. Он тут же прижал ее своим телом, его вес обрушился на нее, лишая возможности дышать. Руки впились в ее плечи, сдавливая кожу. И тогда, с грубым треском, он разорвал ткань её платья, оголяя тёмный силуэт спины. Одурманенный, казалось, не только вином, но и извращённой любовью к ней, Озрик уткнулся губами в румяную, исцарапанную щеку.       — Только ты мне и нужна, — прошептал он, голос был хриплым и полным какого-то болезненного откровения, словно открыл для себя незыблемую истину.       — Я тебе не принадлежу, слышишь! — прошипела Анна в в ночную тишину.       Его пальцы крепко сомкнулись на её запястьях, прижимая их друг к другу, удерживая одной рукой. Второй рукой он обхватил её бедра, поднимая её в воздух. Анна пыталась вырваться, тело напрягалось до предела, но его сила была непреодолимой. Он прижимал её к себе слишком крепко. Но она не могла закричать. Не могла позвать на помощь, позволить, чтобы кто-то увидел их.       — Озрик… — испуганно шептала она, пытаясь достучаться до него. — Прекрати. Пожалуйста, остановись.       Но юноша не слушал и, только пошатываясь, нёс её в комнату. Он бросил девушку на кровать и тут же придавил ее своим телом, не давая вырваться.       — Ты же хочешь этого, — пробормотал Озрик, зарываясь руками под платье и обнажая бледные, девичьи бёдра.       Анна вертелась, как пойманная в ловушку змея, каждый её мускул был напряжён от ужаса. Что он собирается сделать? Эта мысль пронзила её, заставив дрожать всем телом.       — Нет! Нет, Оз! — её крик вырвался из груди, слабый, но полный непередаваемого страха.       — Глупая, не упрямься. Я знаю, ты любишь меня, — он склонился над ней, его дыхание обжигало. — Никто не помешает нам быть вместе... Его слова повисли в воздухе, как приговор. Его безумие, его власть над ней, казалось, поглотили его целиком, и теперь она была обречена.       Юноша жёстко проник во влагалище. Крик Анны был полон не только боли, но и той отчаянной мольбы, которую можно издать только тогда, когда надежда угасла. Озрик тут же, с грубой силой, прижал свою ладонь к её рту. Слёзы боли и унижения хлынули по вискам. Её тонкие руки, сжатые в кулаки, отчаянно упирались в его сильные плечи, пытаясь остановить его. Но он лишь сильнее прижимался, сдавливал пальцами её алые щёки, искажая черты лица, и неустанно целовал, заглушая сдавленные рыдания. Каждая мучительная минута этого истязания была для неё пыткой. Его прикосновения, его мерзкое дыхание, его присутствие – всё это причиняло ей невыносимую боль, но силы сопротивляться иссякли. В какой-то момент силы сопротивляться иссякли, Анна смирилась и подчинилась ему. Сердце её разрывалось на части от обиды, злости и абсолютного разочарования. Она могла лишь безмолвно плакать, глядя в потолок.       Вскоре, обессиленный, Озрик устало завалился на кровать. Собрав последние силы, Анна отпихнула его от себя и поднялась. Её ноги, всё ещё дрожащие от напряжения и пережитого ужаса, с трудом слушались. Она сделала несколько шагов и рухнула на колени. Лицо исказилось, пытаясь сдержать надрывный плач, который рвался из глубины души. Она вцепилась ногтями в грудь. Ей хотелось вырвать из себя эту кожу, вместе с символом, который навсегда связал их. Ей было до тошноты противно и так больно иметь что-то общее с этим человеком, быть на него похожей на него хоть в чём-то.       Медленно, с огромным усилием, Анна поднялась на ноги, опираясь о край рабочего стола. Её взгляд упал на резак, лежавший там, оставленный без чехла. В этот момент она поняла. Она увидела в нём не просто инструмент, а спасение. Именно он, этот острый край, облегчит её страдания, позволит выплеснуть разрушительную волну, которая медленно, но верно убивала её душу. Девушка крепко сжала рукоять резака, чувствуя холод металла сквозь пальцы. Она приставила лезвие к своей груди. Её взгляд был направлен вверх, в никуда, в пустоту, её разум был не в состоянии осознать, как он посмел так жестоко поступить с ней. Лезвие чуть скользнуло по коже, глубоко разрезая крыло фламеля, оставляя за собой тонкую кровоточащую линию. Как он посмел унизить ту, которую называл своей любимой? Ту, что так беззаветно любила его? Обратить в пыль все счастливые моменты, проведённые вместе, всё то, что они строили.       С кровати послышалось сонное бормотание:       — Я всегда буду рядом.       Эти слова, сказанные в полудрёме, прозвучали для Анны как приговор, как самое страшное проклятие. Пальцы ещё крепче сжали рукоять резака, а ноги, словно сами собой, направились к насильнику. Её переполняла обжигающая, ненасытная ярость. Анна подошла к самому краю кровати, её взгляд застыл на его спящем теле. Она уже видела в своём воображении, как замахивается. Как острое лезвие вонзается в это омерзительное тело, оставляя за собой кровавые брызги. Как она снова и снова режет его, с яростью, со всей своей болью. Она жаждала расправы. Хотела убить. Своими руками. Ей хотелось причинить ему такую же боль, какую она испытала. Чтобы он мучился, умирая в полном непонимании того, почему это происходит.       Но она не двигалась. Анна замерла, склонившись над ним, её рука, держащая резак, застыла в воздухе. И тогда гнев, злоба, жажда мести – всё это навсегда заперлось невыносимой тягостью внутри неё.       — Какой же ты мудак, — сквозь стиснутые зубы вырывались слова, наполненные гневом и горечью.       Озрик не поднял глаз. Его дыхание было тяжёлым, словно он нёс на плечах груз, который не мог сбросить.       — Я знаю, — прошептал он, и в его голосе звучало такое отчаяние, что Эд невольно сжал кулаки. — Знаю…       Тишина, повисшая между ними, была густой и вязкой, как непроглядный, удушающий туман. Озрик закрыл глаза, перед ним всё ещё всплывали образы той ночи. Алкоголь, который жёг горло, и мутная пелена в голове, которая не давала ему понять, где реальность, а где кошмар. Её лицо, её глаза, полные ужаса, её голос, который он заглушил своей рукой.       — Она была… — Озрик начал, но слова застряли в горле.       — Заткнись, — резко оборвал его Эд, вскочив со стула. Его голос был полон такой ярости, что казалось, он готов разорваться. — Я не хочу это слышать.       Но Озрик не мог остановиться. Он знал, что должен рассказать всё, даже если это разорвёт его на части.       — Она была такой юной. Да и сам я был не старше, — прошептал он, и его голос был настолько тихим, что Эд едва расслышал. — Я был слишком пьян, я…       — Ты был чудовищем, — закончил за него Эд. Озрик кивнул, он казался жалким и презренным в своей исповеди, его тело содрогнулось, как будто он пытался сбросить с себя кожу, которая стала ему тесна. Эд ходил по комнате, пытаясь взять себя в руки, стараясь не думать об этом, не представлять тот образ, который возник от его рассказа. Он стиснул зубы, пытаясь унять бурю, бушующую в его голове, но уже не мог. Элрик внезапно сорвался с места, словно пружина, сжатая до предела. Его лицо исказилось от гнева, в глазах полыхнул неистовый огонь. Он навис над Озриком, словно тень, затмевающая остатки света в комнате. Он метался по комнате, его кулаки дрожали от неистовой злости.       — Зачем ты это сделал? — слова вырвались сквозь стиснутые зубы, словно шипение ядовитой змеи. Эд сжал ворот кофты Озрика, ткань скомкалась под его пальцами, словно пытаясь удержать то, что уже было разрушено.. — Зачем?! Я думал... ты же так... любил её…       — Любил… и до сих пор люблю. Но ты не услышишь ничего честнее. Это грёбаная правда. Я просто пьяное ничтожество.       — Лучше б я этого не слышал, — Эд отшатнулся, словно коснулся прокажённого. Его руки, только что сжимавшие Озрика, теперь покалывало от брезгливости, от осознания, что он способен на такое.       — Я знаю, Эд. Я и сам предпочёл бы не рассказывать. Пойми, говорить об этом непросто. Мне стыдно. За себя. И мне не всё равно, что ты обо мне подумаешь. Заслуженно, конечно. Я знаю, ты разочарован, но... Я боюсь, что ты отвернёшься от меня, так и не узнав всего.       — Стоп... — Элрик застыл с бесчувственным выражением лица, пытаясь удержать собственные эмоции в узде. — Ты говорил мне, что злые умыслы могут покушаться на её честь и как больно, если ты вдруг не справишься... Так ты говорил об этом? — его рот искривился в гримасе отвращения, отсылая к прошлым разговорам, которые теперь приобрели совершенно новый, чудовищный оттенок. Эд отвернул голову, но взгляд, полный ненависти и непонимания, был направлен на Озрика. — Какой же ты лицемер...       — В тот момент я говорил об общем ощущении, которое не покидает тебя никогда. Возможно, подсознательно подразумевал и это... Но я говорил искренне. Не думай, что я вот так хотел потешить свою похоть, что впоследствии не терзался. Я не уберёг её от самого себя. Ты представляешь, каково это?       — Ты просто невозможен! — взорвался Эд, ходя по комнате из стороны в сторону.       — Сделай это. — Озрик смотрел на Эда, его глаза были полны какой-то измученной честности. — Ты же хочешь ударить меня. Давай, бей... Ударь!       Эд метнулся вперёд, словно зверь, вырвавшийся на свободу. Ярость клокотала в нём, обжигая изнутри, становясь той единственной движущей силой, которая вела его. Признание Озрика разворотило его душу, оставив лишь жгучую жажду возмездия. Кулак сам собой сжался. Он больше не размышлял, не сомневался. Лишь на миг он увидел его взгляд, в котором не было ни оправдания, ни мольбы о пощаде. Только смирение перед неизбежным.       Кулак врезался в лицо Озрика с глухим звуком, от которого у Эда свело зубы. Но удар получился не таким сильным, как представлялось. Озрик не упал, даже не пошатнулся. Лишь мимолетный отблеск боли отразился в его глазах, и тут же погас.       Эд отступил, ошеломлённый собственным поступком. Ярость немного схлынула, оставив после себя лишь пустоту и отвращение к самому себе. Спёртая комната казалась пропитанной едкой горечью неправильного выбора. Развернувшись, он направился к двери, как будто бегство могло хоть на мгновение избавить его от терзаний. Нужно было бежать, дышать, прийти в себя. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове гудела ватная пустота. Каждый шаг отзывался пониманием того, что он оставляет Озрика одного в этой тьме, что он предаёт его. И предаёт самого себя. Внутренняя борьба разрывала его на части. Он должен был уйти. Должен был забыть этот кошмар, как безобразный сон. Но ноги отказывались подчиняться. Он остановился в коридоре, словно примёрзший к полу, пока в сознании метались обрывки слов, вспышки воспоминаний, тени невысказанных вопросов.       — Легче не стало, да? — донеслось из комнаты, тихо и безнадёжно. — Только руки испачкал. Трудно хотя бы терпеть меня. Гораздо проще уйти. Может, так будет лучше...       Эти слова словно ударили его под дых. Он почувствовал волну отчаяния, затопившую его целиком. Лучше не будет. Никогда. Вина и ярость, что гнали его прочь, начали угасать, уступая место чему-то более сложному, более тяжёлому. Эд понимал, что не может сбежать от правды. Не сейчас. Не после всего, что произошло. С трудом вдохнув, он попытался успокоить бешено стучащее сердце. Он знал, что этот разговор станет для него настоящим испытанием. Но должен был узнать. Должен был понять.       Эд развернулся, но войти в комнату не решился. Тело наотрез отказывалось повиноваться. Он не мог смотреть на Озрика, не мог находиться с ним в одном помещении. Но и уйти тоже не мог. Он оказался в ловушке собственного выбора, своей неспособности ни принять, ни отвергнуть. И, словно сломавшись под тяжестью, он опустился на пол, спиной к холодной, шершавой стене. Бедро упёрлось в грубую поверхность, голова откинулась назад, и Эд невидящим взглядом уставился в потолок.              Озрик не услышал хлопка двери. Но и не был уверен, что Эд остался. Неизвестность выжимала из него остатки сил. Рука потянулась к стопке, он бездумно выпил до дна и тяжело вздохнул. Они оба молчали, каждый в своей собственной преисподней, как будто пытаясь выжить в мире, который внезапно стал слишком тесным для них обоих.       — Что было дальше? — донёсся глухой голос из коридора. Эд не видел Озрика, но тень его присутствия, словно нить, тянулась к нему из той комнаты, опутывая его душу и прокладывая путь к мрачной, пугающей, но такой необходимой истине.       — На следующее утро я проснулся поздно. Всё тело болело. На рёбрах были синяки, на плечах — ссадины. Я не знал, откуда они взялись, — Озрик говорил, и его голос, казалось, отражался от стен, наполняя сознание Эда тягостным отзвуком. — И так сильно трещала голова. Мне хотелось по обыкновению увидеть Анну. Но тут же я вспомнил, что ничего уже не будет, как прежде. Я оделся и направился завтракать. Но она не пришла. Её не было и на обеде, и на ужине. Весь день она провела в своей комнате. И мне хотелось убедиться, что с ней всё в порядке.       — Здравствуй, — прошептал Оз, бесшумно заходя в комнату.       Анна стояла около двери, расчёсывая длинные волосы. Она тут же обернулась и вскрикнула:       — Что ты здесь делаешь?!       Её лицо было опухшим и красным, руки тряслись, сжимая направленный на парня гребень.       — Анна...       — Убирайся вон!       Оз обомлел, не понимая, что с ней такое. Юноша собрался подойти, но Анна замахнулась и в гневе направилась к нему. Оз попятился и упёрся в стену. Ему пришлось схватить её за руку, останавливая удар увесистым металлическим гребнем. И как только его рука обжигающим огнём коснулась её, девушка с силой дала ему пощёчину.       — Не смей трогать меня!       Я ожидал бы удара от кого угодно. Правда, от кого угодно. Любого. Но только не от неё. Она была сама на себя не похожа. Этот взбешённый взгляд и измученный вид. Я был абсолютно растерян. Анна никогда так не относилась ко мне. Мы расстались как возлюбленные, но ведь должны были остаться семьёй.       Оз опустил голову и медленно скатился по стене, закрывая лицо руками:       — Анна, пожалуйста... — произнёс он тихим испуганным голосом. — Почему ты так злишься? То, что мы не вместе, не значит, что мы должны убить друг друга.       — Что ты несёшь?! Как ты можешь думать, что всё будет нормально после того, что ты сделал?!       Он был прямо у её ног. В девушке бурлило столько злобы, которую она хотела бурно и жестоко выплеснуть. Но Анна отошла от него и, зарыдав, упала на колени. Оз был в ужасе. Она запретила ему приближаться, но он не мог просто смотреть на её страдания. Они впервые сидели друг напротив друга так, словно между ними была стена. Анна захлёбывалась слезами, сгибаясь к полу, то сжимая подол, то закрывая лицо. Озрик никогда не видел её такой сломленной. Весь остальной мир перестал существовать для него. Зрение сконцентрировалось только на ней, не видя и не слыша больше ничего вокруг.       С опаской он подошёл и осторожно обнял сестру. Он всё бы отдал, чтобы она не чувствовала себя так плохо.       — Не трогай меня, — отмахивалась девушка. Её сильно трясло. В ней было столько боли и обиды, а подлец даже не понимал из-за чего. Он был настолько пьян, что стал совершенно другим. И теперь, когда-то любимый человек, был ей невыносимо противен. — Я ненавижу тебя!       Это были самые страшные слова. Сердце упало в пятки. Они звоном отдавались в голове юноши. К горлу подступил удушающий ком, голос задрожал:       — Анна...       Он обнимал её дрожащими пальцами, вот-вот вспомнив предшествующую ночь. Мозаика в его голове начинала складываться. Обрывки памяти врезались лезвиями в грудь. Оз вспоминал её трясущееся тело в своих руках и мольбы остановиться. Вспоминал её руки, вдавленные во фламель, вскрики и беспомощный плач.       Озрик тотчас же отодвинулся от сестры. Он упёрся в изножье кровати, схватившись за голову. Широко распахнутые глаза и глубокие морщины искривляли его лицо страшной маской. От напряжения всё поплыло перед глазами. Голова вылетела из рук сама собой.       — Этого н-не может... — в бреду бормотал Оз. — Я же не м-мог этого...       Анна плакала навзрыд, закрывая дрожащие губы. На её запястьях были синяки. Крыло фламеля рассекал свежий порез. И её побледневшее, в страхе, лицо при виде брата, как только он вошёл в комнату, заставляло его оцепенеть.       — Я больше тебя не трону... Никогда... — испуганно шептал он.       Его сердце разрывалось, он был так виноват. Собственными руками в пыль разрушил самое дорогое, что у него было. Что так трепетно оберегал всеми силами. Юноша ощутил отторжение к своему телу. Отвращение к своему естеству. И боль, жгучую боль на душе от своих поступков. Он обещал быть с ней всегда. Ведь не было причины... Но Анна никогда его не простит. И от этого становилось ещё больнее.       — Мне очень, очень стыдно перед тобой, — руки его тряслись, хмурое лицо источало горькие слёзы. — Мне больно от того, что я сделал. Умоляю, прости меня. Я тебя люблю. Ты больше никогда во мне не разочаруешься! Не оставляй меня, прошу. Пожалуйста.       — Уходи.       Это конец. Такое нельзя простить. Всё счастье и любовь, что расцвели между близнецами в эти полгода, невозвратимо канули в Лету.       Я в ужасе зарёкся пить в ту же минуту, как всё вспомнил. Но не знал, как ещё справиться со своими чувствами, кроме как утопить на дне бочонка вина. Ненависть отравляла моё сердце раскалённым ядом. Я ненавидел всё, что делало меня собой. И этому чудищу, кем я оказался на самом деле, не было места рядом с Анной. Неужели, по сути своей, я правда такой? Безобразный зверь, отчуждённый от всего человеческого. Без чести и совести, озабоченный лишь своими желаниями. Я скорбел о содеянном. И о прежнем счастье. Я всё ещё невыносимо любил её.

V

      Я не мог приблизиться к Анне. Не мог посмотреть ей в глаза. Я не осмеливался заговорить с ней, ведь не достоин даже стоять рядом с ней. Лора была довольна нашим разрывом. А мне невмоготу было оставаться в доме, где всё напоминает о прежней любви. Где каждая мелочь кричит мне о том, как смел я так поступить со своим единственным сокровищем. И мне хотелось уйти прочь, куда глаза глядят, куда приведут ноги, чтобы не осталось и следа моего грешного в доме, где живёт она. И я ушёл туда, где человеческая боль куда тяжелее моей.       Жуткий городской госпиталь. Раненых было очень много. Там работали только один доктор и две сестры. Целыми днями они бегали от одного пациента к другому, и так без конца. Было тяжело находиться в этом бешеном темпе. Ноги не слушались от усталости, и голова раскалывалась от стонов и воплей.       Я ничего не знал об этом ремесле. Не понимал, что мне делать. Второпях меня учили перевязке ран. Было тяжело видеть всю эту боль, страшно навредить и без того искалеченным людям. Но я знал: если я не возьмусь за дело, никто не успеет им помочь.       Многому меня научил доктор Родвард. Первоначально он отнесся к моим начинаниям скептически. Он видел перед собой избалованного отпрыска знати, чьи намерения были, скорее мимолетным увлечением. Я ведь рождён в семье алхимиков, где искусство трансмутации драгоценных металлов и создание эликсиров считалось вершиной познания. А медицина, в глазах большинства, была грязным неприбыльным занятием для низших сословий. Родвард демонстративно погружал меня в суровую реальность врачебной практики. Он показывал свою работу, не приукрашивая ужасов, поджидая, когда я, испугавшись, откажусь от своих юношеских мечтаний. Приходилось всё схватывать на лету, для теории не было времени. Мы останавливали кровь и зашивали раны, занимались ожогами, переломами, ранениями от стрел. Я освоил работу с инструментами, но всё ещё не избавился от страха. Все эти щипцы, скальпели, зажимы по рукоять находились в ране живого человека, дышащего, движимого, страдающего. Каждый болезненный стон, каждая открытая рана отзывались во мне тревогой. Руки всегда грязные в крови. Въевшаяся кровь в простыни и фартуки. Целыми днями в нескончаемом потоке физической боли, страданий и смерти. Было тяжело пропускать всё это через себя.       Родвард привил мне пристрастие к курению табака. Это было такой необходимой разгрузкой после стольких манипуляций над десятками искорёженных тел. Неделю я прожил в госпитале, работая сутки напролёт. Потом доктор отправил меня домой отсыпаться и приходить в себя.       Одинокими ночами я видел перед глазами эти вопящие лица, окровавленные бинты и конечности, разорванные пушечными ядрами. Я видел, как в горячке умирали роженицы и маленькие дети, едва появившись на свет. Не мог забыть, как крепко хватались маленькими ручками за мои пальцы и погибали в неведении. Я выпивал пару кубков вина, закуривал трубку и размышлял обо всём, сидя у окна. А затем пол ночи сидел под дверью в комнату Анны и переживал о том, как же хрупка человеческая жизнь.       Спустя пару дней я вернулся в госпиталь уверенным и полным сил. Больше не было страха. Я знал, что должен делать, и готов был работать не покладая рук. Привыкнуть к чужой боли не так просто. Я всё ещё чувствовал её каждой клеточкой своего тела. Только решимость не позволяла мне отступить. Я беспокоился, сомневался, но Родвард всегда был рядом и помогал. Он поручал мне разные задания. Днём я ассистировал на операциях и практиковался, а ночью убирал трупы и вёл записи, помогая в документировании случаев. Сёстры показывали, как рассчитывать дозировку опиума для обезболивания, конденсировать лекарственные вещества из растений и как обращаться с пиявками. Это был другой мир — пугающий и удивительный. Я хотел помогать людям. Так начался мой путь в медицине.       Госпиталь кишел жизнью, но жизнью, изуродованной болью и страданием. Озрик, сжав зубы, держал рану на плече мужчины, пока доктор Родвард накладывал швы. Кровь просачивалась сквозь пальцы, тёплая и липкая, напоминая ему о той ночи, когда он в последний раз видел Анну. Её глаза, полные слёз, её голос, дрожащий от обиды. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать воспоминание, но оно цеплялось за него, как тень.       — Держи крепче, — резко сказал Родвард, и Озрик вздрогнул, сосредоточившись на текущем моменте. Мужчина застонал, его лицо исказилось от боли.       — Ты справишься, — пробормотал Озрик, больше для себя, чем для раненого.       Когда операция завершилась, юноша вышел на улицу, чтобы выкурить трубку. Утро было холодным, и дым рассеивался в воздухе, как его мысли. Он вспомнил, как Анна смеялась, когда они встретились после долгой разлуки. Её смех был таким лёгким, таким искренним. Теперь этот смех принадлежал не ему. Вернувшись в госпиталь, он наткнулся на Лору, которая принесла недостающие лекарства. Она посмотрела на него с холодной улыбкой.       — Ну что, Озрик, как тебе твоё новое призвание? Нашёл ли ты искупление в крови и страданиях? И зачем тебе всё это нужно? Сидел бы сейчас в родном доме, практиковал алхимию...       Он не ответил, просто прошёл мимо, но её слова жгли его, как раскалённый уголь. Юноша знал, что матери не нравится этот его выбор. В отличие от призвания алхимика, работа в госпитале не была престижным и прибыльным занятием, а порой и вовсе неблагодарным. И одно дело — заниматься кровопусканием для знатных людей, совсем другое — копошиться в грязных гниющих ранах обычных горожан. Лора не одобряла этого, но почти смирилась с тем, что сын получит этот опыт для общего развития, поработает доктором, может, с год, а затем, надеялась, посвятит себя алхимии. Также как её устраивало, что он не видится с сестрой так часто, как раньше.       В палате его ждал новый пациент — молодая женщина с глубокой раной на ноге. Её глаза были полны страха, но в них также читалась надежда. Озрик взял её руку.       — Всё будет хорошо, — сказал он, и в этот момент почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось. Он больше не был тем человеком, который убежал от своих проблем. Он был здесь, в гуще боли и смерти, и где-то в этой тьме он начал находить самого себя.       Медицина стала моей страстью и занимала всё моё время. Она перебивала горечь о том, что я потерял, и заполняла мою голову только накапливающимся опытом. Но мне приходилось возвращаться домой. В этот немой, пустой особняк, где я был никому не нужен. Мы с Анной не общались, она изредка бросала на меня холодный взгляд за семейным ужином и вела безразличную беседу с родителями. Она закрылась в себе и общалась только с Уиллом. Он был её спутником на всех празднествах, даже иногда приезжал в гости, и они много времени проводили вместе. А Лора гордилась тем, что мы справились с этой дурью, и теперь всё шло так, как она, наверное, хотела.       Иногда дни моего пребывания дома совпадали с запланированным приёмом гостей. И, конечно же, мне приходилось выходить в свет, натягивать улыбку и стоять рядом с Анной. Но это была такая мука. Во мне кипело море подавленных чувств к ней, и я боялся даже шелохнуться, чтобы всё не испортить. Музыка из залы раздавалась звоном в моей голове. Гости суетились в нескончаемом танце, хохотали и повизгивали под топот сапог и лязганье посуды. Как безумные галдели и плясали, опьянённые весельем. Когда-то и я был среди них. Но теперь я стоял в стороне, с омерзением глядя на всё это безумие. А рядом со мной, точно гранитная стена, стояла Анна. Холодная и непреклонная. Словно чужая. Она стояла неподвижно, натянутая, как струна. И в следующий миг её повело. Тело обмякло, ноги подкосились, туловище прокрутилось по спирали и с тяжестью устремилось к земле. Я рефлекторно поймал её, сделав выпад и подхватив под лопатки. Её голова остановилась в сантиметре от каменных плит. Моё сердце перестало биться. Доли секунды, и она бы не спаслась.       Анна потеряла сознание. Я положил её обездвиженное тело на пол. Склонился над ней и вжался ухом в её грудь. Чуть слышный глухой шорох лёгких и плотный оглушающий удар, следом повторный. В ней был целый мир. Желанный мной. Это был единственный раз, когда я прикоснулся к ней за несколько недель. Мать попросила меня отнести Анну в её комнату и сопроводила нас. Оказалось, это был не первый случай, когда Анна падала в обморок. Лора осталась с ней и отправила меня в гостиную. Я уже свыкся с тем, что меня прогоняют. Но сердце моё было не на месте. Сложно доверить контроль кому-то другому, не знать, что произойдёт, пока меня нет. Я не находил себе места и напился тем вечером.       Дома мне было тяжело. Я скучал по тем временам, что были ещё так недавно. Самое желанное находилось в нескольких метрах, в соседней комнате, но словно заперто на сотню замков. Мне так хотелось прийти к ней, сказать о том, как она мне нужна, побыть рядом. Но Анна больше не любит меня. Каждую ночь я сидел пьяным под дверью. Ничто не могло утешить меня. Я боялся что то, что я видел, может произойти с Анной. Что она будет так же страдать, как они. Я жалел о времени, потраченном в пустую, хотя мог провести его с ней. Чтобы каждую минуту, она знала, как я люблю её, как сильно она мне нужна. Я хотел уберечь её от всей черноты этого мира, не отпуская из своих объятий. Готов был отдать что угодно, чтобы с ней этого не случилось. Я часами сидел под дверью, смотрел в ночь за окном и жалел обо всём. И всё ещё надеялся, что пройдёт время, и она позволит быть рядом.       Несколько недель я провёл в госпитале. А затем вновь вернулся к ней.       Силуэт девушки стоял у окна, застыв холодным камнем. Она не обернулась. Знакомые шаги, запах крови и табака — это он.       — Что тебе здесь нужно?       — Но меня так долго не было... — робко сказал Озрик, прикрыв за собой дверь.       — Не к чему приходить ко мне.       Анна держала осанку натянутой струной, гордо глядя в окно. Она была не одета: бельевой шёлковый халат, туго затянутый поясом, покрывал белоснежную камизу, оголяя лишь расшнурованное декольте. Распущенные волосы устилали всю её спину и бёдра, тяжёлым потоком свисая к полу. Комнату пронизывал зябкий сквозняк раннего утра.       — Я только хотел тебя увидеть, — проронил юноша обмякшие слова.       Оз отрешённо стоял у двери. Отросшие пряди обрамляли его лицо с обеих сторон, скрывая натёртую от марлевой повязки кожу. Чëрная одежда таила давно въевшуюся в манжеты кровь. Юноша с трепетом смотрел на недвижимую фигуру, что источала мертвенный холод.       — Поговори со мной. Прошу, хоть минутку. Весь свет мне не мил в разлуке с тобой, Анна. Пусть ты не любишь меня, но не молчи, смилуйся, — хрустальные слёзы полились по его щекам и шее, юноша опустился на колени. — Родная, взгляни на меня. В мои пустые глаза, в душу, о тебе измучившуюся. Дай знак, как искупить твою боль. Я разделю её. Приму десятикратно. Я заслуживаю твоей мести! Так отомсти!       — Хватит, Оз.       Анна развернулась, и оледенелые глаза уставились на него. Величественно она шагнула вперёд и раскинула руки.       — Твои терзания ничего не стоят. И мольбы не будут услышаны. Ты мне не нужен. Не нужно твоё раскаяние. Убирайся прочь...       Юноша жалобно вытирал неугомонные слёзы. Он сидел на полу, не в силах сдвинуться с места. Озрик прикрыл рот рукой и прошептал:       — Не могу... Я умру без тебя. Умру от горести и боли, что сжирают меня. Если б я только мог тебя не любить. Если б не встретил...       Из гортани вырвался стон. Со стыдом он вдавил ладонь в свои губы. Дрожь бёдер разлилась по телу. Ноги его не слушались.       — Мне надоели твои визиты... — голос её сорвался на середине фразы. Она изменилась в лице и не смогла сдержать слëз. Не смогла хладнокровно вынести его страдания. — Ты думаешь, мне легко жить дальше? Видеть тебя каждый раз после того, что ты сделал со мной. Я доверяла тебе. Любила тебя. Какими силами я должна вынести это? Ты не дождёшься того, что хочешь услышать. Прекрати уже мучить меня!       Озрик опустошённо откинул голову на дверь, не переставая проливать слёз:       — Я расскажу Уильяму о том, что сделал. Пусть изобьëт меня до смерти. Пусть заколет кинжалом. Он постоит за твою честь. Ты будешь отомщена.       — И кем я буду в его глазах? Твоей игрушкой... Может, я и правда ей была? Была ли я хоть когда-то для тебя равной? Ты всё ещё не слышишь меня. Не смей говорить ему. Просто оставь меня в покое.       Наконец, я снова уехал. Подальше от своего стыда. Туда, где было проще, где всё уже знакомо и понятно. Непривыкшая психика понемногу приспосабливалась. Эмоции были не уместны в этой работе, нужно делать всё чётко, холодным умом. Это и спасало меня от мыслей о ней и о своих ошибках.       Отношение Родварда ко мне постепенно менялось. Видя усердие, целеустремленность и жажду знаний, доктор начал видеть во мне настоящего ученика. Исчез скепсис, на его место пришло уважение и, что важнее, признание. Он всё чаще поручал мне сложные задачи, обучал тонкостям ремесла, делился накопленным опытом. Для полного понимания физиологии человека, Родвард без колебаний показывал мне внутреннее строение тела на трупах, давая возможность изучить его досконально. А после поручал мне анатомические зарисовки и медицинские записи.       В одну из таких ночей я как обычно занимался изучением трупа и записями наблюдений. Ночь была тиха, почти гнетуще тиха. Единственные звуки в этой комнате - шорох пергамента и моё собственное тихое дыхание. Тусклый свет масляной лампы выхватывал из полумрака лишь стол, иссеченный скальпелем труп и тетрадь, исписанную моими наблюдениями. Часы, проведенные в таком обществе, давно стерли грань между простым изучением и чем-то большим – жгучим, ненасытным любопытством. В сознании зародилась мысль о том, что алхимия, искусство превращения, способно исцелять раны, а не только создавать сплавы. Вооружившись этими дерзкими, почти богохульными мыслями, я смело очертил на полу преобразовательный круг. Каждый символ, каждая линия – всё было выверено до мелочей, как выучила мать. Воздух вокруг меня, кажется, загустел, наэлектризовался. Затем, глубоко вдохнув, я поднял левую руку, прикоснулся ею к неподвижной плоти и сконцентрировался, пытаясь направить поток алхимической энергии в разрезанные мышцы и связки.       Ощущение было… призрачным. Будто я пытался протолкнуть нечто неосязаемое сквозь плотное, но податливое стекло. Я чувствовал слабое, упрямое сопротивление, а затем – едва уловимый, тонкий отклик. Внутри вспыхнула надежда: "Получилось!" Я представил, как нити плоти, мышцы и связки, еще недавно раздельные, начинают медленно, почти неохотно, вползать друг в друга, восстанавливая свою целостность. Трансмутация происходила. Но в момент этого робкого триумфа меня пронзило странное, тревожное чувство. Онемение. Сначала лёгкое, как будто рука долго находилась в неудобном положении. Я списал всё на долгую ночь и усталость. Убедившись, что труп выглядит… несколько более целым, с новым, трепетным воодушевлением я отошел от стола, чтобы взять папку с записями. И тут… папка выпала из моих пальцев, упав на пол с глухим стуком. Просто выскользнула. Я уставился на свою левую руку. Попытался сжать пальцы, но они не подчинились. Мизинец и безымянный палец я вовсе не чувствовал, словно их не было. Остальные сгибались как-то коряво, неуклюже, не подчиняясь моей воле. Охваченный растущей паникой, я схватился другой рукой за пораженную кисть, но не почувствовал прикосновения. Кожа казалась чужой, отстраненной, будто нервы, что связывали мою волю с телом, были повреждены.       На следующий день стало хуже. Рука опухла, стала красной, болезненной. Кожа на предплечье начала морщиться и трескаться, как старая высушенная земля. Верхний, омертвевший слой кожи становился сероватым, напоминая пергамент, и отслаивался. Через пару дней левая рука практически перестала подчиняться моей воле. Она повисла, как безвольная плеть, полностью лишённая чувствительности и способности к движению. Паника, ужас, неверие – всё это сменяло друг друга. Как я мог быть таким самонадеянным? Какую цену я заплатил за этот миг алхимического дерзновения? Этот опыт, каким бы болезненным он ни был, стал для меня первым, суровым уроком о двойственности природы алхимии — её силе и её опасности.       Вторник. День, когда Лора, появлялась в моей жизни, как регулярный, почти обязательный ритуал. Обычно, ранним утром, я успевал раствориться в больничных коридорах, избегая её пристального взгляда и, что ещё хуже, её наставлений. Но в этот раз я проиграл. Привычные, деревянные стены госпиталя казались сегодня особенно безрадостными, отражая моё собственное, невесёлое настроение. Лицо Лоры было не просто хмурым, а словно бы высечено из камня мрачное, сосредоточенное. Её молчание, эта привычная бездна, что всегда красноречивее любых слов, сегодня казалась осязаемой. Я, стараясь не выдавать своего волнения, занимался своими делами перекладывал чистые фартуки, расставлял инструменты, старательно избегая её взгляда, словно ребёнок, пойманный за шалостью. И вот, она заговорила. Вопрос прозвучал будто бы невзначай, голос её был ровным, лишённым всякого тепла. Ни привычного материнского объятия, ни ласкового слова. Лишь деловитый, отстранённый вопрос, будто она обращалась к очередному пациенту. Я едва заметно кивнул, чувствуя, как в горле встаёт комок. Моя правая рука, ловкая и уверенная, продолжала свои движения, но левая… левая висела безжизненно, словно чужая, оторванная часть тела. При каждом уверенном движении правой руки, она отставала, совершенно не участвуя в общем действии.       Я ощущал на себе взгляд Лоры. Взгляд, привыкший подмечать малейшие изменения в человеческом теле, и теперь он застыл на моей безвольно свисающей руке. Словно забыв про свою обычную отстранённость, Лора, с явным, но сдержанным беспокойством, начала расспрашивать, что именно произошло. Она подошла ближе, добиваясь ответа. Я только отвёл взгляд, не в силах произнести ни слова и чувствуя, как кровь стынет в жилах. Тогда она решительно взяла мою левую руку. Её пальцы, что привыкли к кропотливой работе с травами и порошками, теперь исследовали потрескавшуюся, чернеющую кожу на моём предплечье. Она засучила рукав моей рубахи, открывая взгляду всю ужасающую картину. Её пальцы надавливали, исследовали, пытались согнуть мою руку. Лора видела следы моих экспериментов, ощущала непривычную тугость тканей, замечала, как рука не отвечает на её усилия. Я видел, как в её глазах мелькнуло прозрение, ужасное и неоспоримое. Она всё понимала. Понимала, что её сын, в своём неутолимом стремлении к познанию, переступил черту. И природа, в своей безжалостной мудрости, ответила. В её взгляде смешались укор, горе и безграничная материнская тревога. Я почувствовал, как дрожат её руки, прикоснувшиеся ко мне. В её голосе, который обычно звучал так уверенно, теперь сквозило разочарование. "Так нельзя, — тихо сказала она. — Законы природы нельзя нарушать безнаказанно. Это — отдача".       Я знал, что это моя глупая ошибка, и меньше всего хотел, чтобы она узнала об этом, чтобы она переживала. Но, разумеется, она не оставила всё на самотек. Лора, с её обширным фармацевтическим опытом, немедленно приступила к поискам способа облегчить мою боль, найти настоящее противоядие, или хотя бы на время вернуть мне контроль над собственной рукой. Она разработала густую, зеленоватую мазь. Этот резкий, травяной запах врезался в память надолго, но в нем было что-то ещё, удивительно успокаивающее. Повинуясь матери, я послушно наносил эту смесь на предплечье. Холодная, обволакивающая субстанция проникала в кожу, ненадолго принося временное облегчение, снимая жжение. Затем я аккуратно перевязывал руку тугими бинтами, чувствуя, как они сдерживают отёк, но не могут унять внутреннюю борьбу.       Очередной тяжёлый день. Я отмывал инструменты, когда мне принесли стопку постиранных фартуков. Я никогда не замечал эту девушку, что помогала в госпитале. Вероника. Она подошла ко мне, что-то спрашивала, я отвечал. Мы разговаривали, и она вдруг спросила, есть ли у меня возлюбленная.       Озрик удивлённо посмотрел на собеседницу. Он не задумывался о том, что может понравиться кому-то ещё, и не думал о других девушках в этом плане.       — У нас ничего не вышло, — сказал он, отводя безучастный взгляд.       Вероника взяла его за руку. Юноша отвык от нежных прикосновений, это было неловко. Он убрал руку и опёрся на стол, глядя в таз с красной водой:       — Слушай, сейчас не самое подходящее время.       — Но ты мне очень нравишься.       Оз не ожидал этих слов. Ему было странно слышать подобное от кого-то, кроме Анны. Он повернул голову в её сторону. Девушка заворожённо смотрела в его глаза. Она приблизилась и потянулась к нему. Он замер, почему-то не решаясь ничего предпринять. Вероника дотронулась до его плеча и медленно потянулась к губам. Она нежно поцеловала юношу.       Озрик зажмурил глаза. В глубине души он надеялся, что всё будет совсем по-другому. Что он не почувствует себя любимым и нужным с кем-то другим. Но он так истосковался по ласке, а Вероника была так нежна. Он снова ощущал человеческое тепло. А юному сердцу так хотелось любить. Он притянул девушку к себе и растворился в поцелуе. Пальцы скользнули по миниатюрной шее и зарылись в пышную копну рыжих волн. Он будто потерял всю свою боль и почувствовал, что всё желанное вернулось к нему, что всё будет, как раньше. Но с каждой секундой становилось всё тяжелее. Парень хотел почувствовать себя нужным, хотел, наконец, отпустить все мысли, что так мешают ему всякий раз.       Вероника прижималась к нему, гладила крепкую спину и сжимала золотые пряди на затылке. Дыхание её стало томным, она впивалась в мягкие губы страстными поцелуями. Лёгким движением она отодвинула таз и облокотилась на стол. Озрик подобрал её юбку и посадил девушку, склонившись над ней. Он запустил руку под её спину и лёгким нажатием провёл пальцами от места крепления шеи к черепу до седьмого позвонка. Кожа натянулась, и девушка рефлекторно задрала голову. Юноша осыпал её шею поцелуями, спускаясь к непривычно белой груди. Он хотел выплеснуть все свои эмоции в этом нахлынувшем порыве, забыться, начать всё заново. Полюбить кого-то, кто ему подходит. Он закрывал глаза и через силу целовал её непривычно тонкую кожу, прижимался к её бёдрам. Сердце с грохотом колотилось внутри. Он хотел раствориться в ней без остатка. Знал, что эта близость его не спасёт, но всё же хотел. Хоть на миг представить, что он может быть нормальным, начать всё сначала. Ему нужна была та, с которой он забудет любовь к сестре. Ведь должен был навсегда её отпустить.       Озрик отстранился. В его голове не умолкали воспоминания о поцелуях Анны, что были ему так нужны. Он тяжело дышал и хмурил брови, пытаясь смириться. Вероника была красивой и ласковой, но другой. Ни одна девушка не будет такой тёплой, такой сокровенной для него, как Анна. Эту бездонную пустоту разлуки с ней не заполнит никто. Он не мог переступить через себя ради мнимой надежды на облегчение, не мог предать свою любовь.       Шло время. Я возвращался к ней, и только к ней. Но Анна не ждала меня. Она выставляла меня за дверь каждый раз, хотела, чтобы я оставил её. И, однажды, я устал стучаться в закрытые двери. Я не мог быть с ней, но и не мог быть с другой. Она забрала всю мою душу. Я злился, сердце моё очерствело, и мне не хотелось с ней видеться. В кои-то веке решил ни о чëм не думать и заниматься своими делами.       Пламя свечи то и дело танцевало от прохладного потока, искажая тени. Юноша протёр глаза. Он немного протрезвел, сидя у открытого окна в одних брюках. Поэтому поспешил осушить очередной кубок, продолжая перебирать листы с записями алхимических формул.       Анна тихо вошла в его комнату. Её распущенные волосы стелились мягкими волнами по шёлковой накидке, что прикрывала камизу.       — Почему ты не спишь? — безучастно спросил Озрик, не отрываясь от своих бумаг.       Анна молча подошла к столу. Её пальцы обхватили кувшин с вином, и Озрик почувствовал, как его кровь закипает. Парень схватил её за руку:       — Верни.       — Нет.       Их взгляды скрестились, как клинки, и в воздухе повисло напряжение.       — Хватит пить.       — Ты мне не жена, — отмахнулся Озрик.       Оглушающая тишина зависла в комнате, растягиваясь на целую вечность.       — Поставь кувшин, — твёрдо сказал он и отпустил её руку.       Анна наклонилась к нему, оперевшись рукой о колено. Локоны скатились по плечам. За развязанным шнурком камизы предстала пышная грудь, рассеченная линиями фламеля.       — Ты только вредишь себе этим.       — Какое тебе дело до меня? — вызывающе спросил он.       Девушка повернулась, её волосы, как шёлковая завеса, скрыли лицо. Она отошла, собираясь уходить.       — Ответь мне хоть на один вопрос! Мои слова для тебя пустой звук? — он вдруг сорвался с места и быстрым шагом направился к ней. Юноша подошёл вплотную и попытался выхватить кувшин, но Анна убрала его за спину. Озрик обхватил её щёки. — Ты сводишь меня с ума!       На лице девушки не было ни единой эмоции, она лишь равнодушно смотрела в его глаза.       — Побудь со мной, — тихо просил юноша, опуская голову. — Останься...       Ответа не последовало. И Озрик обречённо отошёл от неё. Анна ушла.

VI

      По случаю нашего пятнадцатилетия родители устроили пир. Я приветствовал известнейших людей, глядя на них пустыми глазами, предвкушая лишь момент, когда смогу притронуться к вину. Все нас поздравляли, мы развлекали гостей. Моё сердце изнывало от нежелания здесь находиться, а лицо разрезала добродушная улыбка. Хоэнхайм с Лорой обсуждали планы и решали свои дела с приглашёнными гостями. Анна вела себя грациозно, изысканно и как никогда сдержанно и холодно по отношению ко мне. А я чувствовал, что это не она вовсе. Ведь там, у лестницы, стояла кукла, а не живая, искренняя Анна. Казалось, я убил её. Всё самое красивое и доброе в ней. Убил я.       Торжество было окончено. Гости разъехались. На улице начался дождь.       Опустошённый, Озрик вышел на террасу, чтобы отдышаться. Его окутывали мысли лишь о том, до чего он докатился и что сотворил с сестрой. Юноша всё ещё хотел быть с ней больше всего на свете. И боль в его сердце не угасала. Его терзала вина. Мучали мысли о том, что всё могло быть по-другому. Парень сошёл с порога под дождь.       — Я не хочу страдать... Я хочу быть понятым, простым. Почему всё так напрасно в пятнадцать лет? — шептал он, подняв голову к небу. — Чего стоят мои труды? Зачем всё это? Я не вижу своего будущего...       Озрик не собирался сходить с выбранного пути. Но сил бороться уже не было. Он был измотан. Выпотрошен. Возненавижен самим собой. Крупные капли разбивались о его лицо, стекая холодной струей по волосам и шее. Юноша прикрыл глаза. Холодный дождь расслаблял его больше, чем пребывание в родном доме. Озрик обошёл особняк и побрёл по дороге, где берег реки становился круче. Он просто перебирал ногами, уходя всё дальше. Начался ливень. Небо грохотало над головой. Но возвращаться в дом так не хотелось. Он подошёл к краю обрыва и посмотрел в мутную воду. По течению неслись сломанные ветки и оборванные листья. Река поднялась и бурлила шумным потоком.       — Отец хотел поговорить с тобой, — прозвучал голос, сливающийся с журчанием воды.       Юноша обернулся. Анна вышла под дождь в нарядном платье, мокрые волосы прилипли к лицу, которое не выражало ни единой мысли. Она стояла ровно, будто не чувствуя холода. Безразличный взгляд устремился на брата. Озрик тяжело вдохнул и отвернулся:       — Я сейчас приду. Не стой под дождё...       Лицо его резко изменилось. В миг он перестал чувствовать твердь под ногами. Земля размокла и скользнула вниз. Озрик потерял устойчивость и вывалился в обрыв. Глаза девушки распахнулись, она тут же потеряла всякое самообладание и ринулась за ним. Она прыгнула вниз, в неизвестную и опасную невесомость. Поверхность была уже довольно низко, Анна приземлилась на ноги, но не удержалась и упала грудью в грязь. Поток стремительно стекал вниз, к воде. Озрик барахтался, погружаясь в грязь, и пытался за что-нибудь ухватиться. Девушка с трудом смогла устоять на коленях, она спускалась всё ниже и схватила брата за руку, с усилием вытягивая его на поверхность. Изо всех сил она тянула его, упираясь в землю, из-за чего увязала сама. Наконец, Анна легла на спину и продолжила упираться ногами, протягивая брата к краю, по направлению схода.       Близнецы упали в воду, недалеко от берега. Тяжёлая ткань, вымоченная в грязи, тянула вниз. Озрик взял сестру за руку, помог подняться и выйти из воды. Обессиленные, они рухнули на влажный песок.       — Дурак! Зачем у самого края стоял?! — кричала она, бросившись ему на грудь.       Озрик был поражён, он никак не ожидал такого. Анна плакала и обнимала его. Юноша уткнулся в её плечо и впился руками в хрупкие рёбра. Губы его по-детски дрожали.       — Ты прыгнула за мной... — растерянно шепнул он. — Почему...?       — Я думала, ты погибнешь... — ответила она, вытирая слёзы.       — Так зачем?! — прикрикнул он, встряхнув её за плечи.       — Я не знаю!       Анна закрывала рот руками и горько плакала.       — Ты сказала, я не нужен тебе.       — Это не так... — придушенно произнесла она. — Мне очень больно, Оз. Но самое ужасное, что я всё ещё люблю тебя.       Озрик обомлел, но в следующую секунду пронзительно посмотрел ей глаза:       — Никогда... Никогда так не делай! Прошу тебя. Не важно, что со мной случится. Не смей рисковать собой! — он покорно опустил голову ей на колени. — Я буду каждый день разбивать лоб, моля о прощении. Не могу я стоять в стороне. Я должен сберечь тебя. Позволь мне только быть рядом...       Девушка не хотела говорить об этом. Не хотела видеть его рядом с собой. Не хотела слушать, что он скажет дальше. Она поднялась и побежала прочь, подальше от его уговоров.       — Анна!       Пройдя несколько метров, она вдруг остановилась, почувствовав головокружение. Она медленно присела, а затем упала на землю без сил.       У юноши сдали нервы. Он зарыдал, подходя к ней и протягивая руки. Он уже не мог это вынести.       — Солнце, что же с тобой творится? — бормотал он надломленным голосом, прижимая её к себе и баюкая. — Только не умирай. Пожалуйста, не оставляй меня одного. Не бросай меня...       Озрик сидел на песке и трепетно стирал грязь с её лица, не переставая лить горячие слёзы. Он боялся, что не сможет ей помочь. Не сумеет, несмотря на все свои знания. Юноша устало приподнял сестру, пытаясь взять на руки, но с отчаянием ощущал, что в левой руке совсем нет силы. Мазь Лоры помогала, но не могла восстановить нервы. Ему пришлось положить корпус Анны на своё плечо и крепко обхватить ноги, чтобы поднять её. Он угрюмо побрёл вдоль реки, пошатываясь на рыхлом песке. Скованная слабостью девушка недвижимо лежала на его плече, её приоткрытые глаза беспорядочно метались, пытаясь на чём-то сконцентрироваться. Озрик запрокинул голову, жалобно глядя в небо взмолясь за её участь.       — Я бы всё отдал, чтобы ты была в порядке... Что угодно, только живи, Солнце...       Горечь и раскаяние на лице Озрика стекали холодными слезами по его шее, смешиваясь с дождевыми каплями. Он неустанно шёл по размокшей грязи к особняку.       Лора выбежала с порога, ошарашенная увиденным. Она суетливо расспросила сына о случившемся и поднялась с ними в комнату.       Озрик усадил сестру в кресло, укрыл её тканью и опустился на колени, промакивая кожу от влаги.       — Всё будет хорошо, Анна. Не волнуйся. Ты уже дома, — говорил он дрожащим голосом, поглаживая её руки и трепетно наблюдая за её состоянием. Бледные губы девушки сливались с болезненным цветом лица. Лора торопливо принесла чистую камизу и положила её на подлокотник. Озрик поднялся, собираясь выйти.       — Не уходи, — произнесла женщина. — Будешь помогать мне.       — Нет... Нет, — растерянно говорил он. — Я не буду...       — Мне никак не поднять её самой.       — Нет. Я не м-могу.       — А ну, прекрати сейчас же! Спать с ней ты мог! Возьми себя в руки!       Озрик оцепенел от этих слов. Он не хотел обнажать её тело. Даже касаться без позволения. Руки его потряхивало не от холода.       Лора расшнуровала промокшее платье и сняла с плеч, поочерёдно вытаскивая тонкие руки. Озрик вздрогнул, увидев её маленькие плечи, вспоминая ту злополучную ночь. Нехотя он наклонился к ней и приподнял девушку, уложив на своё плечо. Мать стянула с неё вымоченное в грязи платье.       Юноша трепетно держал Анну за талию, прижимая к себе. «Прости меня. Прости», — обречённо просил он в своих мыслях. Он снова мог обнять её, о чём искренне мечтал последние два месяца. Всё та же хрупкая спина Анны в его крепкой, трясущейся руке. Парень придерживал обессилевшее тело, не находя себе места.       Лора приподняла её мокрую камизу до талии, и Озрик усадил сестру в кресло. Нарочито он смотрел в потолок. Он держал её руки над головой, со стыдом отводя взгляд, пока оголённая фигура, изученная им вдоль и поперёк, всё больше лишалась ткани. Всем своим сердцем он сожалел, что именно ему пришлось это делать. — Прости... — еле слышно шептал он.       Лора переодела свою дочь в сухую одежду. Озрик поднял девушку и осторожно уложил в постель. Вдруг невольно обратив внимание на то, как округлилась её грудь.       — Принеси воды, нужно отмыть её, — сказала женщина, расплетая золотистые косы. — А затем ступай к себе, переоденься и отдохни.       Юноша устало отправился к колодцу. Он не знал, что ему делать, если то, о чём он подумал, окажется правдой. Озрик натаскал воды, начертил преобразовательный круг и подогрел её. Затем начерпал полный таз, отнёс его матери и вернулся отмываться.       После купания он переоделся в чистую одежду и пошёл в свою комнату. Стук капель в окно звенел в его голове. Озрик насыпал в трубку табак и поджёг его, с беспокойством втягивая едкий дым. Юношу терзали смутные сомнения. Его долго не было дома. Он смирился с тем, что Уилл часто приезжал в его отсутствие, и был спокоен о том, что она не осталась совсем одна наедине с тем ужасом, что он натворил. Но Оз не знал, что происходило между ними всё это время, а в голове сами по себе возникали болезненные фантазии об этих двоих: как его друг целует её, хватает за руки и тянет, жадно прижимая к себе. Его сердце изнывало от ревности. Неужели Анна предпочла быть с Уиллом? Он не хотел верить в этот бред.       Посреди ночи Анна, наконец, пришла в себя. Она приоткрыла глаза и огляделась. Знакомая обстановка комнаты утешила девушку, но тут же она огорчилась, увидев брата перед собой. Он сидел в кресле рядом с кроватью, безучастно глядя в сторону балкона.       — Что ты здесь делаешь? — неодобрительно спросила она.       — Не сердись. Я ведь переживаю за тебя.       — Мне плохо. Я не хочу тебя видеть.       Близнецы долго сидели в тишине. Оба они были утомлены прошедшим празднованием и происшествием у реки. Девушка была напряжена из-за присутствия брата. Она знала, он ждёт её милости и пришёл в очередной раз объясниться, никак не желая принимать отказы. Анна уже и не знала, как его выпроводить, тем более после тех случайно вырвавшихся слов о любви.       — То, что я сказала тебе...       — Было ложью? — прервал её Озрик. — Не пытайся оправдаться, я видел всё собственными глазами там, на берегу. Можешь не беспокоиться об этом. Я не стану навязываться.       Всё, что касалось Анны, всегда откликалось в его сердце бурей: будь то радость, гнев или сожаление. Но сейчас он сидел перед ней, впервые за долгое время, спокойным и расслабленным. Опустив голову, он безразлично постукивал кончиками ногтей. Отросшие до середины шеи волосы скрывали его усталое лицо и потухший взгляд.       — То, что было между нами, навсегда останется моей самой сокровенной мечтой, которая чудом воплотилась в реальность. Все те дни и ночи, проведённые с тобой, были так прекрасны. Они согревают мою душу. Я на всю жизнь запомню этот опыт. Я был счастлив с тобой. И знаю, что совершил ошибку, которую никогда не смогу исправить. И понимаю, что в это трудное время Уильям оказался тебе другом лучшим, чем я. Просто скажи, у тебя с ним что-то было?       Анна не собиралась отвечать на этот унизительный вопрос и отвернула голову:       — Дурак. Какое тебе дело...       Юноша не подавал виду, но сердце его изнывало от боли, в страхе услышать положительный ответ. Он опустил голову в ладони, потирая лицо. Озрик не хотел знать ничего об их отношениях, но должен был убедиться.       — Мне непросто говорить об этом, пойми. Но я не могу не видеть изменений. Я много думал о причине твоего состояния и, кажется, догадался.       — О чëм ты говоришь?       — Я расскажу тебе, как только ты мне ответишь.       — Ты забываешься, Оз. Я не буду обсуждать это с тобой.       Девушка не могла понять, почему он решил поиздеваться над ней такими вопросами.       — Забываюсь? Когда-то мы приняли друг в друге всё, и это уже нельзя отнять. Я же пытаюсь помочь тебе. Поговори со мной хотя бы как с доктором.       Анна непоколебимо молчала. Оз вскочил с кресла и сел рядом с ней на кровать, поставив руки на изголовье. Он склонился к ней очень близко, грозно глядя в глаза.       — Отойди от меня.       — Я никуда не уйду.       Девушка замерла, глядя на него. Озрик был столь же красив, как и прежде. Длинные золотые локоны свисали к её лицу. Исхудавшие щёки подчёркивали острые скулы. А опухшие от слëз и усталости веки обрамляли всё такие же притягательные, цепко впивающиеся своим прямым взглядом глаза. Он так бесцеремонно приблизился, но Анна не чувствовала угрозы от его строгости. Эта близость между ними всё так же влекла её.       — Что тебе нужно от меня?       — Просто ответь. Как давно у тебя была кровь?       — Не знаю, может, пару месяцев назад.       Гнев юноши сменился отчаянием. Он опустошённо отвернулся и еле слышно сказал:       — Я думаю, твоё лоно отяжелело.       Анна обомлела. Она ужасно испугалась, не веря, что это произошло. Девушка заплакала и прижала трясущиеся руки к губам:       — Что...? Это точно?       — Скорее всего...       — Что мне теперь делать.... — обречённо плакала она, страшась гнева матери.       Озрик опустил жалостливый взгляд, тревога его не умолкала:       — Просто знай, я буду рядом, если понадоблюсь тебе...       Девушка уже не слышала его. Ей было жутко и больно осознавать своё положение. Она оттолкнула брата.       — Уходи прочь! Ты... Видеть тебя не могу!       Юноша стоял как вкопанный, не понимая, что ему делать. В порыве злости девушка поднялась и толкнула его, выгоняя из комнаты.       — Ты невыносим! Это всё ты! Ты... — она горько плакала и била его в грудь.       Озрик непоколебимо стоял, не зная, стоит ли её обнять. Он был полон сочувствия к её состоянию и хотел поддержать, поэтому настороженно прошептал:       — Я уверен, он порядочный человек и женится на тебе. Но почему ты злишься на меня? Я не стану мешать.       — Что ты сказал!? — ошарашенно шепнула Анна, пытаясь утереть неугомонные слёзы. — Ну почему ты такой дурной?       — Что не так? Разве это не его ребёнок? Или ты не знаешь?       — В том-то и дело — я знаю... — девушка поджала плечи и опустила голову, стискивая зубы. — Оз, я не была с ним.       — Не была? Но... я ведь никогда...       Тотчас он замолчал. Во время их близости он всегда контролировал процесс и старался не испустить семя вовнутрь. Всегда, когда мог себя контролировать. Очевидно, дитя зародилось в ту самую ночь. Юноша вздохнул было с облегчением, осознав, что сам себя накрутил небылицами о её отношениях с Уиллом. Ревность его исчезла, но куда бóльшая проблема предвещала беду.       — Мы справимся вместе, — трепетно сказал он и обнял сестру со всей любовью. — Не бойся. Ты не будешь одна.       Она не хотела, чтобы брат был рядом с ней, ведь не могла простить его. Но что ей остаётся в такой ситуации? Внутри неё зрела жизнь, сотворённая результатом жестокой ошибки. Не смирившееся сердце Анны рвалось на части от бессилия. Она плакала в его объятиях и всё ещё молила его уйти.       Озрик медленно отошёл. Он сам был растерян и не знал, что теперь делать, поэтому хотел сначала всё обдумать. Юноша прошёл к двери и вышел, но, прежде чем закрыть её, обернулся:       — Приходи ко мне сама, когда будешь готова.       Я был напуган. Беременность не может протекать незаметно для окружающих. Лора всё равно узнает об этом. Но мне не хотелось даже думать о том, что она может забрать ребёнка или убить его ещё до рождения. Да и о том, что она сделает с нами...       В коридоре повисла оглушительная тишина. Эд моргнул, его взгляд, устремлённый в никуда, стал совершенно пустым. Шок, чистейший, парализующий шок. Слова Озрика, произнесённые как будто сквозь зубы, прозвучали для Эда как оглушительный удар молнии. В сознании своевольно развернулась пугающая картина последствий такого союза. От этих мыслей пробежали отвратительные мурашки, которые, ползком, покрыли кожу, а вслед за ними — липкий, ледяной пот. Он чувствовал, как всякое подобие терпимости, сочувствия или даже простого понимания, которое он, возможно, ещё мог найти в себе к Озрику, испаряется с горечью, уступая место… чему-то другому. Может быть, чистому ужасу. Или странному, искаженному сочувствию к той ещё не родившейся жизни, которая уже была обречена. Он инстинктивно уткнулся лбом в ледяную ладонь, пытаясь физически отгородиться спрятаться от от этого кошмарного видения. Его пальцы сжимались, словно пытаясь удержать ускользающий рассудок. Его охватило непреодолимое желание вырваться из этого коридора, не слышать больше ни единого слова. Но тело, казалось, предало его, обессиленное, выжатое, оно не двигалось, словно вся энергия разом покинула его. А слух, как назло, оставался обострённым, продолжая впитывать голос Озрика, усугубляя ощущение полного опустошения.       — Мы остались вдвоём со своей проблемой. Анна всё же пришла ко мне. Она была вынуждена снова доверять мне, ведь не справилась бы с этой ношей в одиночку. Она проплакала много ночей, и я не мог не раскаиваться, слыша её терзания за дверью. Я предложил создать эссенцию из веществ, обладающих абортивным действием, только чтобы не заставлять её прожить жизнь, которую она не выбирала. Ведь это я приговорил её к этой участи. Я — тот проклятый мерзавец, загубивший её будущее. Это я должен был расплачиваться за свои грехи, а не она. Но разве мы смогли бы убить наше дитя? Какими силами отнять жизнь у невинного ребёнка, порождённого нами? Мы не могли вмешаться в замысел природы. В один момент я понял, что не позволю и матери этого сделать. Не позволю отнять у меня Анну. И я не отступлюсь от того, что мне дорого, буду защищать изо всех сил. Не было ничего важнее нас. Я был готов пойти на всё, чтобы не стать узником этого особняка.       Со временем её тело адаптировалось к беременности, ей становилось лучше. А моя ненавистная душа эгоистично надеялась, что Анна вновь потеплеет ко мне. Мы были опорой друг другу, но всё ещё не были вместе. Мы не говорили матери и решили скрывать как можно дольше. Старались ни чем не выдавать ситуацию. Мы могли бы ждать достаточно долго, вплоть до пятого или шестого месяца. А потом уехать навсегда. Однажды родители просто вернулись бы с поездки в пустой особняк. Я не боялся распоряжаться своей жизнью, принимать решения ради своей семьи и готов был защитить её от чего угодно.

VII

      Вот уже неделю между супругами идёт обсуждение идеи выдать их дочь замуж за сына богатого герцога. Статный красавец из благородного рода, казалось бы, прекрасный кандидат в мужья. Однако Анна совсем ещё юна, и стоило бы подождать год-другой. Было принято решение для начала познакомить их. Возможно, молодые люди проникнутся друг к другу симпатией.       Пышный пир. Лёгкая музыка. Беседы о научных проектах. Всё это не доставляло юноше особого удовольствия. Впрочем, он был на сотнях таких же вечеров и давно привык. Дети Хоэнхайма и Лорейн Беннет обязаны были появляться в свете.       Очередной кавалер крадёт его сестру для танца. Обычно Озрик совершенно не возражает, но если ей будет уделяться слишком много внимания от посторонних юношей, он немедленно вмешается.       Анна кружится в танце, то и дело глядя на брата. А он стоит в стороне, наблюдая за ней и изредка оглядывая гостей.       — Красивая пара, они хорошо смотрятся вместе, — подошедшая к Озрику девушка, не отрывала взгляда от танцующих.       — Тебе, наверное, виднее, Лукреция, — ответил он. — Но я бы так не сказал.       — Хочешь, расскажу тебе секрет? — произнесла она, взглянув на него искрящимися глазами. — Этот граф станет её мужем.       Внутри всё рухнуло. От этих слов сердце бешено забилось в сжавшейся камнем груди.       — Твои родители хотят в ближайшее время обручить их. Да, он несколько старше Анны, однако, если они полюбят друг друга, то разница вовсе не будет смущать. Ей ведь уже пятнадцать лет — идеальный возраст для замужества. Он взрослый, обеспеченный человек и сможет о ней позаботиться.        Оз не мог произнести ни слова и почти не слышал её болтовни. В голове крутилась лишь мысль о том, что всё пошло не так.       — Оз, что такое? Ты не рад?       — Просто это неожиданно, — прошептал он.       — Совершенно нормально, что ты переживаешь. Но всё будет хорошо. Вот увидишь, вскоре она будет по уши влюблена и счастлива.       Озрик выбежал на улицу и схватился за перила. Ему не хватало воздуха. Слова Лукреции заполнили все его мысли. «Неужели Лора что-то узнала? Зачем ей выдавать Анну замуж так скоро? Или она обдумывала женитьбу ещё с момента, когда узнала о нашей близости?»       Всю ночь юноша не мог заснуть. А наутро он был сам не свой. Он присел на корточки и протянул руки к пушистой кошке. Озрик понимал, что придётся всё рассказать, либо сбежать сегодня же, сорвавшись неведомо куда. Он рассчитывал, что до отъезда будет больше времени, поэтому не так спешно подготавливал его.       Лора и Анна вышли на террасу. Женщина села на скамью и устремила взгляд вдаль. Озрик стал медленно отходить вглубь сада, глядя на сестру не отрываясь, намекая на встречу. Девушка хотела пойти за ним, но тут мать начала расспрашивать её о вчерашнем вечере:       — Как тебе тот очаровательный молодой человек, что танцевал с тобой вчера?       — Он, конечно, хорош.       — Анна, мы пригласили его вместе с отцом сегодня на ужин. Хочу, чтобы вы пообщались.       — Что-то мне не хочется гостей сегодня. Совершенно нет настроения.       — Брось, Анна. Будь душечкой. Постарайся им понравиться.       Вышел Хоэнхайм. Он был в хорошем расположении духа и, пританцовывая, подошёл к дочери.       — Ах, моя милая, как ты хороша! — он взял Анну за руку и закружил.       Затем мужчина подошёл к перилам и, разыскав взглядом сына, позвал его. Озрик нехотя направился к террасе.       — Сегодня гости будут.       — Прекрасно. Кто же приедет?       Отец ответил. Имя звоном стояло в голове. Необъяснимый страх. Затруднённое дыхание.       — Ну, что же ты, подойди. Будем готовиться! — Хоэнхайм взял девушку за руку и повёл в дом. — Анна, самое время тебе повеселеть!       — Подожди, — выпалил Оз.       Сердце бешено колотилось в груди. Ему придётся сказать.       — Я обо всём знаю... Вы хотите обручить их.       — Что? — мелькнул страх в глазах Анны.       — Ах, ну что же ты! Испортил сюрприз, — негодовал отец.       — Обручить? — разволновалась девушка и попыталась выхватить руку.       — Тут совершенно нечего стесняться, Анна. Идём, нам всем нужно подготовиться, — он легонько взял Анну за локоть и повёл в дом.       — Постой, — произнёс Озрик, опустив голову. — Она не может выйти замуж.       Хоэнхайм, не придавая этому значения, шёл по террасе и вёл дочь за собой.       — Оз, я понимаю, почему ты обеспокоен, она твоя сестра, но ведь...       — Она в тягости.       — Что!? — вскрикнула Лора, тотчас поднявшись со скамьи.       Женщина распереживалась и уткнулась лбом в свою ладонь, прерывисто дыша и присаживаясь обратно. Отец близнецов застыл на месте.       — Что ты сказал?.. — мужчина развернулся и взглянул на сына.       Озрик упёрто глядел ему в глаза.       — Это правда? — спрашивал отец у своей дочери. — Ты в положении?       Анна оцепенела и не могла вымолвить ни слова. Она только смотрела на брата потерянным взглядом. Поняв, что она не ответит, мужчина продолжил разговор с сыном:       — От кого? Ты видел её с кем-то? Кто это был!?       — Я ни с кем её не видел.       — Откуда тогда ты знаешь об этом!? Отвечай!       Озрик уверенно смотрел на отца, полный решимости. Готовый к тому, что сейчас их тайна раскроется.              — Ты что же, осматривал её?! — с яростью в голосе крикнул Хоэнхайм. Живота у Анны не было видно, срок был совсем небольшим. Юная девушка не могла бы распознать первую беременность. Но Озрик разбирался в этом куда лучше, практикуясь в госпитале. — С какой стати?! Она твоя сестра, а не подопытная! — от злости он всё сильнее сдавливал и тряс руку дочери, крича на Озрика. А затем склонился к ней. — Какого чёрта позволила смотреть под юбку!? Ты-то в своём уме!       Оз взглянул на Лору. Она обеспокоенно следила за действиями мужа, не зная, как ему сказать.       — Дорогой...       Дрожащие ноги Анны вдруг подкосились. Отец подхватил её и усадил ослабевшую девушку на скамью, рядом со своей супругой.       — Анна, милая, не переживай понапрасну, — беспокоился Хоэнхайм. — Скажи только, кто тебя обесчестил? Кто это сделал? Убью мерзавца....       — Это я... — послышалось поодаль.       Молчание. Напряжённая тишина. Всё вдруг замерло и обрело серые тона.       — Что значит "я", Озрик? — спокойно произнес Хоэнхайм.       — Убивай, — непоколебимо ответил он.       Отец пришёл в ярость и ринулся к нему:       — Ты совсем дурак или прикидываешься?       Озрик сверлил его решительным взглядом, не страшась ничего. Отступать было некуда. Хоэнхайм подошёл к нему, крупной фигурой встав перед сыном. В воздухе завис немой вопрос «Что ты несешь?!». Всё это продолжалось несколько секунд. И юноша, наконец, подтвердил все безумные намёки:       — Я — отец этого ребёнка.       Хоэнхайм промедлил секунду, а затем молниеносно ударил его:       — Сопляк! — с отвращением рявкнул он.       Озрик не ожидал, что удар будет таким сильным. Он упал на землю, ощущая, как горячая солёная кровь заливает его губы. Юноша приподнялся на локтях, но второй удар обрушился на его челюсть, заставляя его снова упасть.       — Да как ты посмел! У тебя есть голова на плечах!? — Хоэнхайм кричал, его голос дрожал от ярости. — Какого дьявола лёг с ней! Что, не нашлось другой девки!? Подонок! Ты… опозорил нашу семью! Ты опозорил свою сестру! Ты превратил её в шлюху, а себя — в животное!       Его кулаки, словно молоты, опускались на сына снова и снова. Кровь брызнула на траву, словно красная краска на холст. Озрик кашлял, пытаясь вдохнуть, но каждый удар Хоэнхайма вгонял его всё глубже в землю, в пустоту, где оставалась только боль. Юноша, с трудом поднимая голову, смотрел на отца сквозь завесу слёз и крови. Он чувствовал, как его мир рушится. Сердце разрывалось — не от ударов, а от боли, которую причиняли слова. Хоэнхайм остановился на мгновение, его грудь тяжело вздымалась, но затем он наклонился, схватил сына за воротник и притянул к себе. Отец навис над ним, его тень словно поглотила всё пространство вокруг.       — Ты не понимаешь, что сделал, — прошипел он, его дыхание горячее и яростное. — Ты уничтожил всё, что я строил. Всё, что должно было быть святым!       Хоэнхайм отошёл от него и направился к ближайшему кусту. Он сорвал гибкую ветку и взмахнул ей, со свистом рассекая воздух. Тяжёлым шагом он направился к сыну. Каждое его движение было наполнено гневом, как буря, готовая разразиться. Озрик отвёл взгляд и прикрыл голову рукой, когда почувствовал, что воздух вокруг вибрирует от предвкушения. Свист. Шлепок. Боль пронзила его спину. Удар заставил его выгнуться, и он едва смог сдержать стон, падая на четвереньки. Место, где врезалась ветка, горело огнём. Каждый свист прута был напоминанием о том, что он натворил.       Хоэнхайм стоял над сыном, словно гранитная скала над песчинкой. В его глазах плескалась ярость, каждый мускул его лица был напряжён. Ветка, казалось, жила своей жизнью в его руке, извиваясь, словно змея, готовая нанести смертельный удар. Он замахнулся снова. Озрик сжался, словно улитка, прячущаяся в раковине. Боль пронзила его, как удар молнии, отзываясь эхом в каждой клеточке тела. Он почувствовал, как кровь заструилась по коже.       — Отец… прошу… хватит...— взмолилась Анна, её дрожащий голос был едва слышен. Слова потонули в новом ударе. Хоэнхайм не слушал. Его ярость была слепа и глуха. Он видел только предательство и мерзость, слышал только оскорбление.       — Тебя бы такого дурного убить! — мужчина снова занёс прут над согнувшимся в отчаянии Озриком. — Я буду пороть тебя, пока не отвалится то, чем ты думал!       Ветка взлетала и опускалась, словно топор палача. Боль становилась невыносимой, но Озрик молчал. В его глазах, полных слёз, вспыхнуло упрямство. Он не сломается. Он выдержит. И внезапно, между ударами, он увидел нечто в глазах Хоэнхайма. Не только ярость, но и… боль. Такую же глубокую и мучительную, как его собственная. И в этот момент он понял. Ярость отца была лишь маской, за которой скрывался страх.       Озрик медленно поднял взгляд, словно выныривая из глубокого сна. В дверном проёме появился Эд. На его лице читалось потрясение, смешанное с болезненным любопытством.       — Так вот откуда у тебя шрамы… — пробормотал он, скорее себе, чем Озрику.       Он больше не мог сидеть в коридоре, подслушивая чужую исповедь. Эд вошёл в комнату бесшумно, как тень, не решаясь сделать ещё один шаг, чтобы приблизиться.       — Стало интересно, как поступит отец? — язвительно бросил Озрик. Он потянулся к графину, налил полную стопку и протянул Эду. Юноша инстинктивно нахмурился, словно от дурной вести, и выставил ладонь, молча отказываясь.       — Пей, — последовал твёрдый, не терпящий возражений приказ от Озрика.       Эд, опустив руку, нехотя взял стопку. Прозрачная жидкость играла в тусклом свете, словно насмехаясь над его замешательством. Он медленно покрутил её в руке, словно пытаясь найти в ней ответ. Наконец, тяжело вздохнув, Эд резко запрокинул голову и выпил до дна. Горькая жидкость обожгла горло, а вместе с ней, казалось, сгорела и часть его внутренних терзаний.       — Шрамы? — Озрик усмехнулся, прикрыв глаза. — Видел бы ты, во что превратилось моё лицо... Он когда-нибудь бил тебя?       — Я был ещё маленьким, когда он ушёл, — голос Эда звучал ровно, но в глубине глаз мелькнула тень давней боли. — Но если бы мой сын сделал что-то подобное… — он сделал паузу, взгляд стал тверже, — я поступил бы так же.       — Согласен, — кивнул Озрик, вскинувшись, словно эта общая мысль придала ему сил. — Если бы кто-то тронул мою дочь, я бы убил его. Я могу понять. Это слепая, всеобъемлющая ярость, которая затмевает всё, — он вдруг согнулся и слова вырвались с обрывками хрипа. — Он бил меня не как сына. Не как мальчишку, который был вдвое меньше его самого. А как мужчину. Равного. И не сдерживаясь. Разбивая рот в кашу. Бил, чтобы уничтожить. Не просто тело, а саму мою суть. Я чувствовал, как челюсть смещается, как зубы крошатся, смешиваясь с кровью, заливавшей мне лицо. Он бил, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть, всю боль, которую, как я теперь понимаю, он нёс в себе.       Эд не мог смотреть на него. Не мог сносить этот взгляд, полный разочарования и самобичевания. Не мог находиться рядом с ним, в этом удушающем пространстве. Поэтому он просто развернулся и, словно вслепую, наткнулся на стул в дальнем углу. Он сел, отвернувшись к обшарпанной стене, словно надеясь, что она станет для него защитой. Он остался слушать. Издалека, словно нехотя. Но он был здесь.       Рассвирепевший Хоэнхайм направился к крыльцу. Он поднял ослабевшую Анну на руки и направился в особняк:        — Я сейчас же вытащу этот порочный плод! Вы больше и на метр друг к другу не подойдёте! Бесстыдники!       Озрик почувствовал, как его тело пронзила дрожь. Холодный ужас сковал каждую клетку, парализовал волю, превращая его в беспомощную куклу. Сердце, казалось, остановилось на мгновение, а потом бешено заколотилось. В расширенных от страха глазах застыло отражение отца, несущего на руках бесчувственное тело Анны. Его слова жгли душу, словно клеймо, выжигая на ней позор и отчаяние. Земля уходила из-под ног. В голове гулко отдавалось понимание: это конец. Казалось, все эмоции иссякли, оставив лишь выжженную пустошь внутри. Он стоял, словно окаменевший, не в силах отвести взгляд от удаляющегося Хоэнхайма, словно надеялся, что это всего лишь кошмар, от которого можно проснуться.       Лорейн молча стояла на крыльце. Она была вне себя от злости. От того, что натворили её дети. Но через считанные секунды она ринулась за супругом:       — Нет, Хоэнхайм! Оставь её!       Лора пыталась остановить его уговорами и мольбами, пыталась вырвать дочь из его хватки. Но гнев настолько затуманил его рассудок, что он уже никого не слышал. Хоэнхайм зашёл в свой кабинет и усадил Анну на кушетку.       — Ты навредишь ей! Риски слишком высоки! Ты не сможешь сделать это сам, — в страхе лепетала Лорейн.       Мужчина вытолкал супругу из кабинета и запер дверь. Он принялся искать подходящие инструменты, перебирая скребки и крюки. Анна оцепенела, следя за отцом. Сильнейший страх за жизнь её дитя и предчувствие болезненной процедуры заставили юную девушку разрыдаться пуще прежнего.       — Чтобы я не слышал ни единого звука! — подошёл к ней Хоэнхайм с железкой в руках. — Ложись сейчас же!       Девушка нехотя оперлась на спинку. Она рыдала навзрыд и сжимала бёдра руками. Как вдруг дверь начала грохотать от ударов опомнившегося Оза.       — Ложись, я сказал! И не дёргайся, хуже сделаешь.       — Не надо! Нет! Пожалуйста... — в отчаянии молила она, не в силах вздохнуть.       Послышался скрежет трансмутации. Дверь заискрилась и мгновенно разлетелась в щепки. Хоэнхайм поднялся и схватил со стола кинжал. Озрик, запыхавшийся и окровавленный, влетел в кабинет.       — Пошёл вон отсюда! — взревел мужчина, вскидывая руку с кинжалом. Лезвие сверкнуло в тусклом свете, но Озрик не обратил на него внимания. Он продолжал надвигаться на отца, словно одержимый.       Хоэнхайм, не раздумывая, перехватил сына, приставив острие кинжала к его груди. — Прочь, я сказал! Никто не узнает об этом позоре! — его голос был полон отчаяния.       Озрик, стиснув зубы, ухватился за лезвие кинжала. Кровь просочилась между пальцами, окрашивая сталь. На его побледневшем лице не было живого места. Каждая мышца его тела дрожала от боли, но он стоял прямо, словно его дух был непоколебим. В глазах плескался животный страх. Разбитые губы и нос сочились кровью, пачкая рубашку. Разодранные пальцы, с окровавленными ногтями, крепко сжимали ненавистный кинжал.       — Тебе придётся убить меня, — прошипел Озрик. Каждое слово прозвучало как вызов, как обвинение.       Он знал, что отец способен на всё. Мог избить его до полусмерти и даже заколоть в приступе гнева. Но сейчас ему было плевать на себя. Он был готов на всё, чтобы спасти Анну и дитя внутри неё. Он должен был защитить их любой ценой.       Хоэнхайм замер, глядя на сына. Затем его взгляд упал на дочь, которая, словно тень, подбежала к нему и вцепилась в его руку, держащую кинжал. На её лице застыл ужас. Побледневшее, сморщенное лицо и огромные впалые глаза, полные страха, молили о пощаде. И как его избитый сын изо всех сил сжимает острие клинка. Не страшась за себя. Не слыша горькие мольбы и надрывный плач сестры.       Медленно, словно повинуясь невидимой силе, Хоэнхайм разжал пальцы. Рукоять кинжала выскользнула из его руки. Он попятился, словно очнувшись от кошмарного сна, и рухнул в кресло, осознавая содеянное.       Лора, не в силах вымолвить ни слова, схватилась за грудь. Озрик, ощутив, как отступает приступ адреналина, разжал пальцы. Мёртвую тишину оглушил лязг металла о пол.       — Хватит с меня этого, — сквозь зубы прошипел Озрик и потащил сестру к выходу. Анна всхлипывала и вытирала щёки от слёз, еле поспевая за ним.       — Стой! Озрик! — останавливала его мать. — Куда ты собрался!?       Юноша повернулся и уставился на неё. Затем тяжёлой поступью направился к матери. Его побледневшее, израненное лицо источало ненависть ко всему миру.       — Она сейчас могла умереть! Ты понимаешь это?! Отец мог убить её! Здесь мы уж точно не останемся.       — Не горячись, Оз, — Лора взяла его за плечо, выталкивая из комнаты. Она вывела близнецов из кабинета и закрыла за собой дверь. — Никто вас не тронет. Вы ещё успеете покинуть дом. А сейчас вам некуда пойти. Сейчас же иди к себе. Мы с тобой позже поговорим.       — О чём нам говорить!?       — Иди, Оз! — перебила его женщина. — Иди, сядь. Успокой её, — она махнула рукой в сторону заливающейся слезами Анны.       Лора проследила, чтобы близнецы ушли на верх, а затем зашла в кабинет, захлопнув дверь. Хватаясь за грудь, женщина побрела к шкафчику с настойками и поспешила найти своё лекарство.       Озрик бережно подхватил сестру под руку и повёл её в свою комнату. Шаг давался ей тяжело, а лицо оставалось пепельно-серым. В своей комнате он усадил её на кровать, Анна безвольно откинулась на подушку. Озрик, не говоря ни слова, ринулся к столу, где в беспорядке лежали трубка и мешочек с табаком. Его руки дрожали, рассыпая сухой лист по столешнице. Он торопливо набил трубку, с трудом справляясь с непослушными пальцами. Зажигая щепку, он несколько раз чиркнул кремни, прежде чем высек искру. Поднёс огонь к чаше трубки и с болью во рту судорожно втянул дым. Тяжёлый выдох вырвался из его груди вместе с клубами дыма.       — Я никого не подпущу к тебе, — пробормотал он, нервно подёргивая ногой. Юноша смотрел в одну точку на стене, словно пытаясь найти там ответы. — Они никогда не поймут нас. Только попытаются сделать так, как лучше для них самих. Он пожалеет о том, что хотел сделать с тобой.       Озрик затянулся ещё раз, пытаясь заглушить свою тревогу. Только дюжина тяжело раненных людей выматывали его так же, как эта гнетущая ситуация. Он не мог найти себе места в комнате и ходил кругами, как зверь в клетке. Страх сжирал его изнутри, сводя с ума. Он мог лишиться всего в одно мгновение.       Всё произошедшее стало для него сокрушительным ударом. После всего пережитого он не мог оставить сестру одну ни на минуту. Он не ожидал, что отец способен угрожать жизни Анны и её ребёнка. Осознание этого оглушало его. И с леденящим душу ужасом он понимал, что никому больше нельзя доверять.       Озрик проснулся ночью от прикосновения к его руке. Длинные ресницы распахнулись, и он увидел перед собой отца. Парень встревоженно приподнялся на кровати. Хоэнхайм выставил перед ним руки, пытаясь успокоить и уложить обратно:       — Оз, понимаешь... ты не должен был...       — Не тебе мне объяснять, чего я не должен был делать! — гневно сказал юноша.       — Я знаю, почему ты злишься. Моё поведение было непростительным. Но послушай. Ты не должен принимать поспешных решений. Оставайтесь здесь. В упрёк вам ничего не скажем. Всё будет, как раньше.        Озрик молчал. Вскоре отчаявшийся взгляд направился на отца, и он твёрдо произнёс:       — Ты пытался убить моего ребёнка.       — Оз! — прикрикнул Хоэнхайм. — Ты вообще себя слышишь? Твой ребёнок во чреве твоей же сестры.       — И что теперь, искромсать её?!       — Да, я сожалею об этом. Так, как никогда ни о чём не сожалел в своей жизни. Я бы себе не простил, случись что с ней. Вы — самое дорогое, что у меня есть. И то, какими вы стали — это наша вина, как родителей. Но мы всё исправим.       Эти слова отзывались эхом угрозы. «Как именно они исправят? Спустят её с лестницы?»       Когда отец ушёл, Озрик ринулся в комнату Анны. Парень сидел рядом с сестрой, не смыкая глаз. Лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, окутывал её лицо мягким серебристым сиянием. Она спала, её дыхание было ровным, но он знал, что это лишь видимость покоя. В её животе, под тонкой кожей, билась жизнь, которую он не мог позволить никому уничтожить. Его мысли метались, как пойманный в ловушку зверь, и каждый шорох за дверью заставлял его сердце сжиматься. «Что-то случится тогда, когда я просто не ожидаю удара. Глухой ночью он так же тихо войдёт к ней...». Он понимал, важно было не провоцировать отца, не подходить друг к другу. Лучшим вариантом было затаиться и ждать, когда всё утихнет. Но юноша боялся оставлять её одну, даже в соседней комнате.       Слишком быстро они свыклись с этой новостью. Я знал, мать испугалась, что мы пропадём, живя без родительского попечения. Но нутром чувствовал, что они придумали дикий способ, как выйти из положения. Я знал, что как раньше уже не будет. Мы много разговаривали с Лорой. Очень много. Она уверяла меня в том, что ребёнок родится больным. И даже если он не погибнет после рождения, то будет всю свою жизнь страдать недугом. Что лучше было бы отдать его чужим людям на воспитание. Так семья избежала бы позора, а мы с Анной не жили бы, мучаясь воспитанием калеки. Но мне казалось, что я был готов принять его таким, каким он родится. Таким, каким мы его создали. И я любил бы своё дитя. Мне не хотелось отдавать его, несмотря на то, что мы могли бы остаться с родителями. Лора была готова закрыть глаза на неугодные ей отношения, лишь бы мы были у неё на виду. Это был не худший вариант. Мы договорились оставить всё как есть, пока ребёнок не родится. А до тех пор она клялась мне ничего не предпринимать, чтобы не подвергать угрозе жизнь Анны.       Но я всё равно хотел сбежать. Не сразу, но однажды. Когда подойдёт срок. Ведь всё ещё боялся оставлять её с ними. Не мог избавиться от мыслей о том, что ей навредят, пока меня не будет рядом.       Я брал её с собой, когда уезжал в госпиталь. Конечно, это не лучшее место для беременной девушки, но альтернативы не было. Её пугали эти нескончаемые вопли и безутешные мольбы о помощи. И благостынное сердце не позволило ей оставаться в стороне. Она помогала раненым. Кормила, мыла, стирала повязки. Мы трудились часами напролёт. А после ложились спать, выбиваясь из сил. Анна была хорошей помощницей, на которую я мог положиться. Но рано или поздно хроническая усталость наваливалась тяжёлым грузом. Нам приходилось возвращаться в особняк. Я видел, как родители заботились о ней. И я был рядом. Занимался алхимией, отрабатывал скорость воздействия. Мы ждали этого ребёнка. И в этом ожидании сблизились. Подружились заново. Начали снова о многом откровенно говорить.       Я присутствовал на родах. Стоял рядом, ощущая, как каждая капля пота на лбу роженицы отзывается во мне. Не мог не переживать за неё, проецируя эти муки в потугах на предстоящее Анне. Я представлял её на этом столе, её крики, её боль. Но тогда передо мной была другая женщина, её пальцы впивались в простыню, словно пытаясь удержаться за край реальности. Повитуха шептала: "Ещё один толчок". Роженица застонала, всё её тело напряглось. Я видел, как её мышцы работают, как будто сама природа диктовала ей, что делать. И вдруг — тишина. На мгновение всё замерло, будто мир затаил дыхание.       Потом раздался крик. Резкий, пронзительный. Младенец. Его крошечное тело, покрытое кровью и слизью, казалось таким хрупким, но его крик был полон жизни. Я смотрел, как повитуха кладёт ребёнка на грудь матери. Её волосы, растрёпанные и влажные, её глаза, полные усталости и счастья. Её руки дрожали, но в глазах была такая любовь, что я почувствовал, как моё сердце сжимается. Я знал, что это будет тяжело, но я также знал, что это будет прекрасно. Мой взгляд встретился с глазами роженицы. Она улыбнулась, и в этот момент я понял, что это того стоит. Всё.       Родами занимались повитухи, и не доверяли это занятие мужчинам. Врачей звали только при осложнениях. Я напрашивался и присутствовал на нескольких родах вместе с доктором Родвардом. Даже если мне не доверили принимать ребёнка, я должен был знать, как это происходит и что может случиться.       Полдень. Девушка только встала с постели. Она вышла на балкон и устроилась в плетёном кресле, оглядывая цветущий луг. В соседнем кресле сидел её брат и курил трубку. Он проснулся на полчаса раньше и всё это время умиротворенно наблюдал за природой. Близнецы сидели в тишине.       — Ты ещё не решила? — расслабленно спросил Озрик, выпуская изо рта дым. — Хочешь уехать со мной?       — Не знаю. Конечно, я могла бы поехать, — размышляла девушка, поглаживая округлившийся живот. — Но как же нам оставить родителей? Мы ведь выросли в этих стенах и провели здесь почти всю жизнь.       — Да, мы знаем каждый камень этого проклятого особняка. Но что толку от этого? Думаешь, здесь будет безопасно?       Их взгляды встретились. Озрик смотрел на неё, словно спрашивая разрешения прикоснуться. Юноша прижал ладонь к животу Анны, ощущая под тонкой тканью её камизы едва уловимые толчки. Его пальцы слегка дрожали, будто прикасались к чему-то священному, запретному. Анна замерла, её дыхание стало глубже, а глаза, широко раскрытые, смотрели на него с нежностью и тревогой. Её губы дрогнули в полуулыбке, когда внутри неё явственно перекатился толчок, заставивший округлость живота сместиться под рукой Озрика.       — Он двигается, — голос Оза был тихим, словно боялся спугнуть это чудо.       Анна сомкнула губы, её бёдра непроизвольно сжались, когда ребёнок снова зашевелился, будто реагируя на голос отца. Юноша не убирал руку, наслаждаясь тем, как её тело отвечало на каждое движение, как мускулы живота слегка напрягались, пытаясь удержать непоседу. Его пальцы слегка сжали её живот, будто пытаясь уловить каждое движение, каждое доказательство жизни, которая росла внутри неё. Кожа под его прикосновением была как шёлк, натянутый над тайной, которая вот-вот должна была явиться миру. Как будто маленький бунтарь пытался пробиться наружу, упираясь в преграду материнской плоти.       Девушка улыбнулась, её глаза блестели, как звёзды в ночном небе. Она положила свою руку поверх его, их пальцы переплелись, словно корни деревьев, сросшиеся в единое целое. Оз почувствовал, как что-то внутри него сжалось, смесь трепета и страха, радости и ответственности.       — Нам всё равно не остаться здесь навечно, — брови юноши задумчиво сморщились, а глаза горели решимостью. — Я скоплю денег, всё подготовлю. Уедем, куда захочется. Заживём одни, по-простому. У нас будет своя семья. Я позабочусь о вас. Воспитаем нашего ребёнка. И не придётся расставаться с ним...       — Ребёнка? — вдруг послышался голос стоявшего снаружи.       Близнецы посмотрели с балкона вниз на Уильяма, взявшегося из ниоткуда. Тот ошарашенно смотрел на живот Анны через прутья перил. Девушка встревожилась, печально взглянув на него. Оз вскочил с места.       — П-почему ты сказал "нашего"? — опешил брюнет, глядя на своего друга.       — Уилл...       — Спускайся сейчас же!       — Не кричи, сейчас я приду, — вздохнул Оз, прекрасно понимая, что будет.       Юноша спустился и вышел во двор. Эванс быстро направился к нему:       — Не делай глупостей, за которые получишь по лицу, да Оз!? — брюнет гневно ударил его в челюсть.       Озрик оступился, но устоял на ногах. Дрожащими руками Уильям схватил его за воротник и пододвинул к себе. Пронзительный взгляд распахнутых голубых глаз метался из стороны в сторону:       — Как ты посмел!? Что ты молчишь!?       — Уилл...       — Сейчас же объясни мне всё! — широкие брови приподнялись, а веснушчатый вздёрнутый нос сморщился. — Что ты наделал!? Ты спятил!?       — Не устраивай сцен. Это моё личное дело.       — О чём ты говоришь!? Она твоя сестра! — Уилл говорил так тихо, как только мог, чтобы никто не услышал, но эта ситуация не давала ему успокоиться. — Взгляни на себя! Вы ведь одинаковые! Да как ты мог подумать о том, чтобы с ней... В голове не укладывается!       — Я был с девушкой, которую люблю. А ты говоришь, что я спятил?       Уилл снова ударил его. Оз оттолкнул его от себя. Тот отошёл. Весь его вид выражал осуждение.       — Мне плевать, что ты об этом думаешь. Абсолютно. Я натворил дел, но знаю свои грехи. Не тебе меня осуждать.       — Ты же знал о моих чувствах к ней. И вот так играл всё это время!?       — У меня тоже к ней чувства. Только о которых ты не знал. Что мне было делать?       — Разумеется, я бы с радостью посоперничал со своим лучшим другом, если бы ты не был её братом! Родным братом, чёрт побери! — парень перестал злиться и только выразил отвращение. — Если для тебя это в порядке вещей, наверное, я совсем не знаю тебя. Я даже вообразить не мог, что всё это время ты думал о таком.       — Не говори так, будто я не оправдал твои ожидания. Да, я всегда был таким. Выходит, ты и правда меня не знаешь, Уилл.       — У тебя что-то не так с головой. Я не смогу смириться с этим, Оз. Не с этим. Не желаю знать тебя больше ни секунды. Жаль только, что Анна пропадёт из-за тебя. Она этого не заслуживает, — шёпотом сказал он и ушёл.        Озрик стоял на лужайке и глядел на уходящую в даль фигуру. Он знал, чем закончится этот разговор. Их дружба начала рушиться ещё с тех пор, как Уилл пытался добиться расположения Анны. И всё это время Оз неосознанно с ним соперничал. В итоге её сердце досталось ему. И он растоптал его вдребезги.        Через несколько недель Анне доставили письмо. От него. От Уильяма. Он хотел взять её в жёны. Спасти от позора и гадких слухов. Чтобы она была с ним, живя обеспеченно и счастливо. Он предлагал спешно пожениться, пока срок ещё не подошёл, но с условием отдать ребёнка добрым людям сразу после родов. Это предложение нисколько не улучшило ситуацию, разве что, кроме выгодного для её будущего брака. Хотя бы с молодым юношей и её другом, а не с незнакомцем. Но Анна не хотела отдавать ребёнка, так же как и выходить за Уильяма, поэтому не собиралась отвечать ему.       Мнимое спокойствие длилось недолго. Лора узнала об этом письме. Она была несказанно рада предложению Уилла, ведь все её планы складывались в идеальную картину. Прекрасная возможность пристроить дочь замуж и разорвать нашу с ней связь. Мать заставила Анну ответить ему согласием, а сама начала готовиться к свадьбе. Лора тщательно контролировала, чтобы всё шло наилучшим образом. Она снова запретила нам подходить друг к другу и в скором времени собиралась отослать меня к дяде, чтобы я никому не мозолил глаза...       С силой Озрик вкрутил искрящийся бычок в переполненную пепельницу на столе, словно ставя точку в своих воспоминаниях.       — Мне нужно на воздух. Давай пройдёмся.       Эдвард неспешно поднялся со стула. Мир перед глазами поплыл, и, потеряв равновесие, он покачнулся назад. Озрик усмехнулся и, взяв со стола полупустой графин, поднялся с кровати. Не успел он сделать и шага, как тело повело в сторону. Он с силой влетел в стену, упёршись в неё рукой, чтобы не упасть. Эд слегка поморщился от отвращения к этому пьяному телу, навалившемуся на стену.       — Одну минуту, — пробормотал Озрик, направляясь на кухню, спотыкаясь и передвигаясь вдоль стены, словно слепой. Он перелил остатки спирта в термос, затем задумчиво скривил лицо и, покопавшись в шкафу, принялся искать вторую бутылку.       Наконец парни вышли на улицу. Озрик, шатаясь, рухнул на лавку, стоявшую напротив подъезда.       — Хочешь? — спросил он, дрожащими пальцами доставая из пачки сигарету.       — Нет-нет, — ответил Эд, усаживаясь рядом, но стараясь держаться на расстоянии. С недоверием он оглядел термос в его руках. — Ты собираешься всё это выпить?       Озрик растёкся по лавке, подкурил сигарету и, запрокинув голову, прикрыл глаза.       — О, ещё как, — со сладостным предвкушением пробубнил он, будто это было самым естественным делом на свете.       — Оз, может, не стоит?       — А что, опасаешься, что я полезу к тебе со своей распущенностью?       — Идиот. Это не смешно, — отрезал Элрик.       — Не смешно?... — Озрик вальяжно затянулся, щурясь, как довольный кот. — А я ведь всё это время сижу без трусов...       — Блять. — перебил Эд, всё его лицо сморщилось, в попытке забыть. — Ну зачем ты это сказал? И вообще, сложно было надеть? — он тяжело вздохнул и протёр лицо ладонью. — Ты же был нормальным...       — А был ли когда-то? Всё это такая хрень. Я пьян и разбит. Я умру. И ты тоже умрёшь. Чувствуешь этот тикающий таймер в своей груди? Он никогда не обернётся вспять. Так что, какая разница... Сейчас, пять минут. Надо немного посидеть, и потом пойдём проветриться, — пробормотал Озрик, затягиваясь сигаретой.       Эд молчал, медленно вдыхая свежий воздух, ощущая, как становится легче. Как его отпускает этот едва появившийся в сознании туман. Но остаётся расслабленность, ощущение комфорта и какого-то безусловного доверия.       Вскоре Озрик поднялся с лавки, и парни неспешно отправились в парк. Деревья вокруг уже полностью сбросили свою листву, и на земле, словно пёстрый ковёр, лежали опавшие листья. В парке было не так много людей. Уставшие студенты возвращались домой после учёбы, молодые парочки катали в колясках маленьких детей, а ребятишки постарше бегали между качелей, играя в догонялки.       — Вот так и сложилась бы наша жизнь: Анна навсегда осталась бы с Уильямом, в чьём доме я был бы не желанным гостем, а мне пришлось бы её отпустить, ведь я не в праве решать. И я бы уехал, как и планировал. Я мог успокоить её душу только тем, что заберу и сам воспитаю нашего ребёнка. Она доверяла мне и знала, что я буду хорошо заботиться о нём и смогу его прокормить, став доктором или зарабатывая алхимией. Так и решили. Нам было горько расставаться друг с другом, но это был неплохой исход событий. Наши пути должны были разойтись. Пусть лучше так. Хотя бы я мог быть за неё спокоен.       Парни пришли к реке и сели на берегу. Едва выглянувшее из-за туч солнце понемногу скрывалось за горизонт. Озрик сидел неподвижно, поставив локти на колени и сцепив пальцы вытянутых рук. Он смотрел вдаль. Оранжевые облака отражались в его блеклых глазах. Тяжело выдохнув, он опустил голову:       — Дело шло к свадьбе. Нас отгородили друг от друга, запрещая видеться и находиться не в своей комнате. И я потерял бдительность, забыв о возможной угрозе, ведь Лора обещала мне не лезть в естественное течение беременности, чтобы не рисковать жизнью Анны.       Озрик поджёг сигарету и сделал пару затяжек. Слёзы вдруг сами покатились по лицу. Он зарыл голову в ладони. Тлеющая бумага в пальцах едва не подожгла волосы. Сквозь ком нахлынувшей печали он сдавленно шепнул:       — Зачем я только поверил ей...       Парень интенсивно затянулся и молча смотрел в никуда. Дым разлетался по ветру, оставляя едкий запах. Озрик курил и не решался продолжить. Он открыл термос и в волю отхлебнул огненного напитка. Спустя пару минут он положил окурок на землю и поджёг следующую сигарету.