Эй, Микки!

      К утру четверга новости из клиники по-прежнему замечательные: Терри всё ещё в коме, подключенный к аппарату искусственной вентиляции лёгких, и кормят его через трубку. Микки уверен, что они не то что всем отделом, а всей компанией скрещивают пальцы, чтобы всё так и оставалось. Терри, правда, сильный, скотина, и все каждый раз вздрагивают, когда открывается дверь кабинета, но в целом атмосфера выравнивается. Микки выясняет, что, оказывается, когда у тебя в мозгах не тикает назойливо секундомер, работать гораздо легче. Более того, дело идёт в разы веселее, когда пошлые шутки никто не обрывает, а из ноутбуков не заставляют выдёргивать наушники.       — Надеюсь, кома в его случае — это репетиция перед смертью, — замечает сидящий по левую руку от Микки Игги. — Ну или демо-версия. Если что, мы тут все скинемся и оплатим ему лицензию.       Микки чертовски с ним согласен и обязательно бы ответил, если бы ему в ухо не наигрывала назойливая мелодия ожидания ответа. Он ненавидит эти ебучие мелодии, потому что они всегда короткие и повторяются бесконечное количество раз, ввинчиваясь в мозги. Хотя когда мимо его стола проходит Галлагер, мурлыча себе под нос что-то подозрительно похожее на понедельничное «Эй, Микки», он затыкает рукой второе ухо и на сто процентов погружается в писклявую моно-мелодию.       Какой-то участок его мозга предательски напевает: «О, Микки, ты так мил, ты так мил, ты рвёшь мне мозг», и он просто надеется, что первыми его словами по телефону станут не строки песни.       Проблему с поставщиками он решает за считанные минуты, чего сам не ожидал, да и вообще за эти дни вдруг выясняется, что он, оказывается, охуительный работник. Не то чтобы у него когда-нибудь были сомнения по этому поводу, просто желания не было, видимо. Ещё бы: чем лучше он работал раньше, тем больше была премия Терри, а если учесть, что весь свой отдел он с премиями стабильно прокатывал, становилось понятно нежелание работать и самого Микки, и всех остальных.       — Я принёс тебе кофе! — объявляет возникший из ниоткуда Галлагер — серьёзно, как Микки мог не заметить? — и, плюхнувшись костлявым задом на его стол, ставит рядом стаканчик из «Старбакса».       Это Микки ненавидит туда ходить, а Галлагер наверняка чувствует себя как дома. Во всяком случае, внешне он очень уж похож на тех, кто фанатеет от подобных мест: волосы лежат волосок к волоску, одет всегда с иголочки — тьфу.       — Ты в понедельник свой из-за меня пролил, так что я решил рассчитаться, — снова заводит шарманку тот, и Микки наконец отрывает взгляд от монитора и переводит его на Галлагера.       Он улыбается во все тридцать два и пальцем осторожно подталкивает к нему по поверхности стола кофе, будто они дошкольники, и он не знает, как завести с ним дружбу.       — Галлагеры всегда рассчитываются по своим долгам.       Микки кажется, что Йен живу-под-девизом-Ланнистеров Галлагер вообще ни секунды не может просидеть молча и без движения. Сейчас, например, постукивает мыском ботинка по полу рядом с колёсиком стула Микки.       — Если бы я считал, что ты мне должен, ты бы об этом уже узнал, — сухо говорит он и отворачивается. — Забери свой кофе, я ненавижу эту херню с сиропами и пенками.       Постукивание по полу прекращается, Галлагер в ответ не произносит ни звука. Молчит десять секунд, двадцать и полминуты, и Микки не выдерживает — снова смотрит на него.       Взгляд у Галлагера такой обиженный, будто Микки только что прокрутил через мясорубку его хомячка. Становится немного неловко, тем более что Микки абсолютно уверен, что ничего подобного он не делал.       — Ну? — подталкивает он.       Галлагер открывает рот, чтобы ответить, но тут на столе у Микки звонит телефон, и он жестом просит заткнуться. Разговор занимает от силы полминуты: секретарша просит его заглянуть к Ви, — но, когда он оборачивается, Галлагера уже и след простыл. Зато на столе всё ещё стоит стаканчик из «Старбакса», на котором чёрным маркером написано и подчёркнуто имя «Йен», а чуть пониже пририсовано небольшое сердечко.       Сердцеед, блядь. Мало ему того, что по нему все бабы в компании текут, — и это при том, что он вообще не скрывает свои пидорские наклонности, — так ещё и девчонка-бариста пала жертвой. Микки предпочитает не думать о том, что стаканчик мог подписывать и бородатый чмошник в вязаной жилетке и огромных очках.       Пока идёт к выходу из кабинета, Микки оглядывается по сторонам. В поисках Галлагера, естественно, но тот как сквозь землю провалился: на рабочем месте его нет, а рыжая макушка не торчит ни из-за одной перегородки. Чувство вины точит его до того самого момента, пока он не обходит Галлагера в коридоре. Тот лыбится и воркует, иначе и не скажешь, с кем-то по телефону.       — ...и перестань постоянно за меня переживать, — краем уха слышит Микки, хотя совершенно точно не собирался прислушиваться. — Знаю. И я тебя.       Микки почему-то представляет себе двухметрового качка-негра и скрипит зубами от злости, потому что Галлагер себе вообще непонятно что позволяет: таскает ему хипстерский кофе, напевает мудацкие песни и провоцирует, стоя на коленях. И это всё ради того, чтобы потом щебетать с кем-то по телефону! Через минуту после того, как Микки его отшил. Чего он добивается?       Галлагер округляет глаза, когда видит Микки, но он не реагирует: смотрит вскользь и проходит мимо. К Ви его впускают сразу, она приглашает его сесть и занимает своё место.       — Как в отделе? — спрашивает сходу.       Микки нравится Ви: она никогда не юлит и не ходит вокруг да около, а говорит прямо.       — Работаем, — пожимает плечами он.       Следующие минут пятнадцать она задаёт кучу вопросов, общий смысл которых сводится к одному: выяснить, выполняет ли отдел показатели. Понятное дело, что при отсутствии начальника никто не должен сорваться и на всё забить, но только не в случае с Терри: непонятно, когда тот вернётся, да и вернётся ли вообще. И выражение лица Ви в этот момент больно уж знакомое, Микки видит его уже третий день и в зеркале, и у остальных — искреннюю надежду на то, что Терри перестанет поганить климат компании. Ви, правда, вряд ли мечтает, что тот сдохнет сию же секунду, но Микки может помечтать не только за двоих, но и за все четыре этажа.       Когда она его отпускает, он собирается вернуться к работе, но вместо этого заворачивает в курилку. Сидящая на подоконнике Светлана из финансового департамента ему подмигивает и посылает приторный воздушный поцелуй, а пара айтишников громко обсуждают какую-то грядущую выставку. Микки затягивается и выдыхает дым.       Ви его звала явно не просто так, этому должна быть причина. Те же самые вопросы она могла задать кому угодно, но вызвала почему-то Микки. Ещё он уверен, что она постоянно к нему приглядывалась и будто оценивала, так что уже через полсигареты он приходит к единственно возможному выводу: на время отсутствия Терри Ви нужен исполняющий обязанности руководителя департамента. Дольше Микки в сбыте работает только старина Фрэнк, тип довольно скользкий, к тому же алкаш. Терри относился к нему свысока, как и ко всем остальным, но с рук спускал не в пример больше. По правде говоря, Фрэнк — существо в их отделе до крайности бесполезное, так что назначить его начальником было бы по меньшей мере странно.       А вот если бы Терри уходил сам — допустим, что такая параллельная вселенная где-то есть, — он бы определённо оставил после себя Липа: тот выслуживается только так, а штрафов на его счету почти нет. Он никогда не опаздывает и работает молча. Микки помнит, что первое время тот пытался что-то предлагать, блистая каким-то совершенно ёбнутым энтузиазмом, но Терри быстро указал ему на его место. Микки тогда даже позлорадствовал: Лип ему никогда не нравился.       Из курилки выходит Свет, столкнувшись в дверях с Галлагером, и Микки закатывает глаза, когда тот решительно направляется в его сторону. Он не уверен, что хочет принимать участие в спектакле, который зачем-то разыгрывает Галлагер, но зрителем ему быть никто не мешает.       Тот садится рядом с ним, хотя стульев по периметру хоть жопой жуй, и молча закуривает. Периодически кидает на Микки какие-то странные взгляды, которые он, разумеется, замечает, потому что вознамерился, судя по всему, заработать косоглазие. И ужасно раздражает этим самого себя.       — Ты за кофе тоже злишься? — выпаливает Галлагер, когда айтишники закрывают за собой дверь курилки.       — Ебать, — таращит глаза Микки и не выдерживает — разворачивается всем корпусом. — Ты нормальный?       — Ты тогда деньги не брал, хотя штраф был мой, и злился, что я предлагаю!       — Может, потому что у меня зарплата была в четыре раза выше твоей, и даже с учётом штрафа я всё равно получил намного больше, чем ты? — предполагает Микки и пожимает плечами: — Я даже не знаю.       Галлагер реально продолжает дуться, Микки на него смотрит и глазам своим поверить не может. Да ещё и умудрился сравнить пролитый кофе со штрафом в двести баксов три года назад.       Признаться даже самому себе в том, что Галлагер сейчас выглядит трогательно, выше его сил. От вчерашней дерзости не осталось и следа — теперь он, забыв про сигарету в руке, бегает взглядом по лицу Микки. И как только всё это в нём сочетается?       Он слишком дохера о нём думает на этой неделе. Факт.       Микки тушит сигарету и, не сказав больше не слова, уходит. Через пару минут в кабинет возвращается и Галлагер, на ходу подмигивая Деб, которая в ответ сияет так, что Микки уверен: если вдруг вырубится свет, она с лёгкостью пару часов побудет аварийным источником электропитания.       Взгляд падает на стаканчик с кофе, и Микки решает проверить вдруг вспыхнувшую в голове мысль. Так и есть, чёрный американо. Без сахара, убеждается, отпив глоток. Ни мудацких пенок, ни приторных сиропов — Галлагер принёс ему ровно тот кофе, который в понедельник и пролил. И Микки почти готов отстучать ему на рабочую почту благодарность и скромные извинения, но тут вспоминает разговор в коридоре и закрывает окно нового письма, не сохранив.       До конца рабочего дня он не отрывается от монитора, погрузившись в графики с головой и забыв обо всём, что происходит вокруг. И только захлопнув крышку ноутбука, берёт в руки телефон и видит там сообщение от соседки: «Можно переночевать сегодня у тебя?» — сорокаминутной давности. Он хмурится, но отвечает лаконичным «Да», а она сразу присылает ему фото с его дивана.       До дома он добирается в рекордные двадцать минут, уверенный, что на выходе из офиса кто-то окликнул его по имени, но он лишь отмахнулся. Должно было случиться что-то сверхъестественное, чтобы Мэнди решила переночевать у него, и в его голове рисуются то пожар, то потоп.       Лучше бы пожар и потоп, в ярости думает он, когда её видит. У неё под обоими глазами по фонарю, губа разбита, а на правой скуле — припухшая ссадина. Обработанная, судя по аптечке на столе, которую Мэнди явно принесла с собой: у Микки её отродясь не было.       — Опять? — со свистом выдыхает он.       Он видит её в таком состоянии уже второй раз, и второй же раз она только улыбается и виновато пожимает плечами.       — Я взяла у тебя пиво в холодильнике, надеюсь, ты не против?       — Ты помнишь, что я говорил тебе в прошлый раз? — отрывисто спрашивает он, проигнорировав попытку перевести тему.       — Да брось, — отмахивается она, снова заваливаясь на диван. — Бьёт — значит, любит.       — Как ты, блядь, выжила с такой жизненной философией?! — не сдержавшись, орёт он. — Твою мать, Мэнди, я клянусь, если я увижу его у твоей двери ещё хоть раз, я его пристрелю!       — Мы просто повздорили! — легко перекрикивает его она, и он подлетает к ней и, схватив за плечо, вжимает в диван.       — Просто вздорим сейчас мы с тобой, — шипит, нависая сверху. — Есть разница?       Мэнди со злостью стряхивает с него свою руку и трёт плечо, а Микки бушует. Они знакомы уже так давно, что он считает её кем-то вроде сестры, которой у него никогда не было. Он рос в неблагополучном районе в патронажной семье, в которой было восемь взятых на попечение детей. Микки довольно быстро просёк, что дети были нужны им только чтобы получать от штата деньги. Остальные тоже были в курсе, но это их не сблизило, а только настроило друг против друга. Большую часть времени Микки просто пытался выжить — что в семье, что в районе. Единственное, что вменялось в обязанность детей в этой семье, — хорошо выглядеть, когда приходит инспектор. Вот тогда они изображали идеальную семью, а всё остальное время воровали, пиздились не на жизнь, а на смерть, толкали траву — пытались выживать, потому что деньги до них, ясное дело, не доходили.       В теле человека двести шесть костей, и это Микки знает только потому, что к восемнадцати годам целыми в нём остались только череп и позвоночник, да и то каким-то чудом. Он и получал монтировкой по голове, и вываливался из окна третьего этажа, и попадался копам. Под контролем шерифа оказался в двенадцать, и именно тогда заглянувший в их идеальную семью инспектор сказал, что они могут отказаться от Микки. Они, ясное дело, на это не согласились, ведь за детей старше двенадцати платят ещё на сорок баксов в месяц больше.       В восемнадцать Микки от них сбежал. Жизнь пришлось начинать с нуля, и с тех пор он отчаянно старается вытравить из себя того, прежнего Микки. Но бывают моменты, когда он берёт верх. Сейчас, например, когда видит такую флегматичную Мэнди, избитую парнем. Этот уёбок вполовину выше неё, в три раза шире и в сто — чернее, и Микки никак не может понять, почему она его не бросает.       Хотя может: почти себя в ней видит — человека, уверенного, что он не заслуживает лучшего. Микки ничего не знает о её прошлом, но ему достаточно и того, что он видит сейчас.       На то, чтобы остыть, уходят пятнадцать минут горячего, до костей выжигающего душа. Когда он выходит, на столе стоят коробочки с китайской едой, а Мэнди, собрав волосы в хвост, по-турецки сидит на диване.       — Подумала, что хоть чем-то отплатить я должна, — почти радостно оповещает она, ужасно напомнив этим Галлагера с его идеей фикс рассчитаться по долгам здесь и сейчас. — Не знаю, что ты любишь, поэтому заказала и курицу, и овощи, и морепродукты.       Микки любит сэндвичи и бухло, но молча идёт на кухню и берёт пиво и вилку, потому что жрать этими палками невозможно. Микки бьётся об заклад, что пытать ими человека куда удобнее.       День выдался откровенно дерьмовым. Опять.       Первое, что он видит следующим утром, — это с потемневшими, расползшимися синяками лицо Мэнди, поэтому о хорошем настроении остаётся только мечтать. Галлагер на работе пытается улыбаться, но довольно быстро соображает, что это бесполезно, перестаёт ходить мимо и нацепляет на голову сверхмажорные наушники.       Микки работает как одержимый до самого полудня, пока на их отдел не приходит рассылка от Ви с пометкой «важно». Он открывает письмо, не ожидая ничего хорошего, да и вообще в кабинете повисает тишина: наверняка все, как и Микки, ждут сообщения о том, что Терри вышел из комы и будет на работе примерно минут через пять.       Но нет, Терри по-прежнему в коме, так что Микки выдыхает и спокойно открывает вложенный файл. И стискивает зубы до боли в челюстях, потому что это отсканированный приказ о назначении временно исполняющего обязанности руководителя департамента сбыта.       О назначении Йена Клейтона Галлагера.