Эй, Микки!

      «О, Микки, ты так мил, ты так мил, ты рвёшь мне мозг, эй, Микки! Эй, Микки!» — ввинчивается в мозг следующим утром, и Микки глубже зарывается лицом в подушку, не имея ни малейшего понятия, откуда идёт звук. А он всё никак не заканчивается, повторяется бесконечно, как зацикленный. Микки собирается уже встать и разъебать источник мерзких звуков, когда вдруг понимает, что не может пошевелить левой рукой.       Ёбаный ты нахуй, неужели инсульт, быстро мелькает в голове, и сон как ветром сдувает. Микки распахивает глаза, подрывается на кровати и только сейчас соображает, что его просто слегка придавило Галлагером. Который лениво приоткрывает один глаз, мутно смотрит на Микки, вздыхает и двигается поближе.       — Блядь, это у тебя эта херня играет? — уточняет очевидное Микки.       — Будильник забыл выключить, — бубнит Йен. — Не обращай внимания, сегодня суббота, на работу не надо.       — И как я должен спать, когда какая-то баба верещит, что я мил и рву ей мозг?       Йен вместо ответа решает, видимо, продемонстрировать: на вопрос не реагирует и натягивает одеяло на голову. Микки закатывает глаза и встаёт с кровати, потому что, если эта херь не заткнётся прямо сейчас, он за себя не отвечает. И новый телефон взамен разъёбанного он Галлагеру покупать не будет, потому что рыжий мудак сам будет виноват.       Микки морщится, выпрямляясь, и трёт зад. А ещё он вообще-то уверен, что слышит, как сзади довольно хмыкает Галлагер, но его лицо по-прежнему под одеялом. Так и до паранойи недалеко.       Вразвалочку он подходит к куче одежды на полу, со стоном наклоняется и выуживает из кармана галлагерских джинсов айфон. Вырубает будильник и, приоткрыв дверь спальни, швыряет его на диван. Пусть там орёт, если соберётся, а Микки намерен выспаться хотя бы в субботу. Кто же виноват, что сопение Йена в плечо действует похлеще любого снотворного.       

* * *

      Когда он просыпается в следующий раз, в комнате уже жарко. И не столько потому, что Галлагер по-хозяйски закинул на него руку, хотя Микки вообще всеми фибрами души ненавидит лишние прикосновения, сколько потому, что ебучее солнце жарит прямо в окно. Он хочет встать с кровати, но Галлагер, которого Микки до этого момента считал спящим, удерживает его пальцами за плечо.       — Ты куда? — спрашивает чересчур уж бодро, и Микки смотрит на него с подозрением.       — Хочу встать, чтобы не заработать пролежни, — с привычным ехидством отвечает он.       — Что ты там говорил про болтовню и занятый чем-то другим рот?       — Без шансов.       Лицо Йена меняется, и Микки на секунду становится неловко: аккурат до того момента, когда Галлагер не становится привычной нахальной занозой в заднице, ненавязчиво интересующейся:       — Уверен?       Микки фыркает и, отцепив всё-таки от себя чужие пальцы, поднимается. Натягивает, подпрыгивая, домашние штаны, бросает через плечо:       — Твой айфон валяется где-то на диване, — и выходит в другую комнату.       Здесь ненамного прохладнее, и Микки костерит себя на все лады, что до сих пор откладывает покупку кондиционера. Он распахивает настежь оба окна — ничего не меняется, — дотягивается до тарелки с высохшим мясным соусом и уносит её в раковину. Чувствует себя горничной, да и вообще-то он бы отлично прожил бок о бок с этой тарелкой все выходные, но тут внезапно ещё Галлагер нарисовался, так что не помешало бы навести хоть видимость порядка.       — На завтрак панкейки, — объявляет Йен, останавливаясь в дверном проёме и потягиваясь.       Микки настолько увлекается зрелищем перекатывающихся под кожей мышц, что даже не сразу понимает, что услышал. Чтобы ответить, приходится неохотно отвернуться.       — На завтрак омлет, — сухо поправляет он. — Мудохаться с панкейками — бабская тема.       — Я по субботам всегда делаю на завтрак панкейки, не погань мне традицию.       Он выглядит таким спокойным, что Микки даже слегка улыбается. Это утро вообще никак не вписывается в его привычную жизнь, да и Йен подбешивает, пока роется в кухонных шкафчиках, но он пожимает плечами и насыпает в кофеварку кофе. Хочется Галлагеру строить из себя непонятно кого, пусть строит. В конце концов, он получил, что хотел.       Блядь, Микки до сих пор не может поверить, что подставил ему зад.       И откровенно в ахуе, что ему понравилось.       В последний раз он снимал кого-то в клубе года два назад, хотя сейчас ещё вопрос, кто кого снял. Микки не отпускает мысль, что всё было тщательно спланировано, слишком уж вовремя Мэнди сунулась в клуб.       В голове щёлкает, когда он вспоминает, как она перемигивалась с Галлагером вчера утром — такое ощущение, что вечность прошла, а не сутки, — и всё встаёт на свои места.       — Ты же так и планировал завершить пятницу, да? — бросается в бой он, глядя Йену в спину.       Тот даже не напрягается, лишний раз доказывая Микки, что к разговору был готов.       — Секс по пятницам тоже мог бы стать хорошей традицией, — пожимает плечами Йен, продолжая размешивать тесто, и оборачивается: — Как и минет по понедельникам.       — Что?       — Что?       — Блядь, — раздражённо выдыхает Микки, — о чём ты, чучело?       — Когда я тебе сказал, что Терри в коме, ты говорил, что ненавидишь минет по понедельникам.       — Галлагер, с тобой я ненавижу минет в любой день недели, — ухмыляется он. — Мне хватает в жизни впечатлений. Но я про пятницу спрашивал.       — Да что про пятницу? — сводит брови Йен.       — Ты тупой или прикидываешься? — вскипает Микки. — Ты уболтал Мэнди затащить меня в клуб?       — Чего? — таращится на него тот и даже вилку в сторону откладывает. — Я похож на самоубийцу, что ли? — спрашивает едко, поворачивается к Микки всем корпусом и складывает руки на груди. — Вообще-то я был уверен, что это ты меня вчера клеил.       Микки не видит своего лица, но уверен, что на Галлагера смотрит как на дебила.       — С чего мне тебя клеить?       — Ну не знаю, — лыбится тот, — но это довольно подозрительно. Я вчера утром отвлекал Мэнди от мыслей о Кеньятте и болтал всё, что приходило на ум, про клуб, куда хожу по пятницам, точно говорил. И вот этим же пятничным вечером я встречаю там тебя. Или ты скажешь, что это совпадение?       — Ты охуел? — Микки настолько удивлён, что ничего другого даже на ум не приходит. А ещё вопрос звучит чуть ли не обиженно, что удивляет ещё сильнее. — Мы с тобой вместе из квартиры вышли, ты оставил Мэнди ключи, и днём она уехала к тебе.       Йен прищуривается и смотрит на Микки с непониманием, но тут же отмахивается.       — Вы могли созвониться в течение дня или увидеться вечером. А вообще мне похуй, Микки. Меня всё устраивает. «Ещё бы тебя это не устраивало», — должен сейчас проворчать ты, и на этом мы закончим, как всегда и получается. Эй, ты куда? — зовёт он в спину, но Микки не отвечает.       Он широкими шагами, вне себя от возмущения, возвращается в спальню в поисках телефона, проверяет тумбочку и карманы джинсов, ворошит подушки и одеяло. Потом выходит в прихожую, видит его на консоли, хватает и снова входит в кухню.       — Вот, смотри, — бурчит он, вставая рядом с Йеном и открывая сообщения. Его почему-то очень задевает, что Галлагер вообще мог даже подумать, что Микки пытался его склеить. Да и как будто надо пытаться и что-то придумывать, когда достаточно было бы просто перестать его отшивать постоянно. — Вот!       Он поворачивает к Йену экран и суёт чуть ли не под нос сообщения Мэнди, все шесть, впервые в жизни радуясь, что не успел их удалить: он ненавидит копить эту херню. Йен чуть отодвигается и моргает несколько раз, а потом отводит руку Микки подальше и бегает глазами по строчкам. И хмурится.       — Мэнди притащила тебя в клуб?       — Аллилуйя, блядь.       — Дождалась меня и съебалась?       — Всё ещё не могу сказать ничего, кроме «аллилуйя, блядь».       Йен смотрит на него задумчиво, а через секунду начинает ржать. Громко, от души и пиздецки раздражающе, потому что Микки, например, не видит ни единого повода для такого веселья. Правда, в какой-то момент понимает, что и сам широко улыбается, но тут же берёт себя в руки и, мотнув головой, возвращается за стол.       — Делом займись уже, ржёт он тут. Я жрать хочу.       Галлагер кивает и отворачивается, но Микки всё равно видит, что у него плечи ходуном ходят. Охуенно смешная ситуация, да. А Мэнди — сука. Кем она себя возомнила? Купидоном с костлявым задом? Микки позволил ей жить у него почти две ебучих недели и отмудохал её мужика, а она всадила ему нож в бочину. Три года с Галлагером не виделась, а посмотрите на неё, преданно заглядывает ему в глаза и скачет перед ним на цыпочках. Галлагер захотел Микки, и Мэнди подволокла в зубах. Ебануться.       Он продолжает себя накручивать всё время, пока Йен занят панкейками. Тот периодически смотрит на него через плечо, но молчит, что делает его немного умнее в глазах Микки, а уж в сравнении с Мэнди и подавно.       — Приятного аппетита, — провозглашает он через несколько минут и ставит напротив Микки тарелку с аккуратно уложенными в идеальную стопку панкейками.       — Что это сверху? — прищуривается Микки и осторожно принюхивается.       — Кленовый сироп, — отвечает Йен, усаживаясь напротив и разливая по чашкам кофе.       — Откуда ты его взял?       — В полке стоял над микроволновкой, — машет рукой тот. — У него срок годности только в августе кончается, я проверил, так что всё окей.       У Микки такое ощущение, что он квартиру снял несколько лет назад вместе с сиропом в полке, потому что уверен, что не покупал, но он молчит. Только продолжает принюхиваться и вилкой приподнимает верхний блинчик в попытке прикинуть, сколько придётся обрезать со стопки, чтобы поесть по-человечески.       Галлагер смотрит на него так же настороженно, как он на завтрак.       — Что не так? — спрашивает наконец.       — Не люблю сладкое, — быстро отвечает Микки. Не говорить же, что за свою жизнь ни разу не пробовал есть панкейки с кленовым сиропом: когда вырабатывались пищевые привычки, он метал в рот всё, что попадалось на глаза, потому что попадалось нечасто, а потом руки уже на автомате хватали в магазинах знакомые продукты.       Йен явно теряется и молча ломает вилкой свою стопку. Микки даже кажется, что выглядит расстроенным, так что он отламывает маленький кусок и быстро суёт его в рот, готовясь сразу же запить кофе. Всё оказывается не так плохо. Сладко, конечно, но не приторно до слипшейся жопы. Что, к слову, плюс, учитывая, что этой ночью он открыл для неё новое предназначение. Он усмехается в кружку и под подозрительным взглядом Галлагера говорит:       — Вкусно.       — Ты это говоришь, чтобы меня не расстраивать.       — Это похоже на меня, — хмыкает Микки. — Я же всегда подбираю слова, чтобы никого не обидеть.       Йен поджимает губы, но заметно веселеет. Блядь, что ж он сложный-то такой? То хуйню творит, а то боится лишний раз что-то сделать, да ещё настроение скачет туда-сюда. Микки таких людей раньше не встречал, ну или встречал, просто внимания обращать не хотел.       А на Галлагера хочет, да? Ха.       Тот встаёт и куда-то уходит. Микки думает, что в спальню, потом слышит, как прогибается за спиной подушка дивана, и думает, что Галлагер хочет включить телевизор. Во всяком случае, того, что Йен прижмётся к его спине и ухватит губами мочку уха, он точно не ожидал.       — Блядь, — шепчет он и вцепляется в вилку с такой силой, что зубцы слегка загибаются наверх. — И что?       — Ничего, — негромко отвечает Йен, сползая мокрыми поцелуями ниже.       — Ты посуду не помыл.       — Ага.       — Галлагер, она сама не помоется.       — Твой охуительный зад тоже сам не выебется.       У Микки в закладках браузера есть пара магазинов, способных решить этот вопрос, но спорить не тянет. Он ёрзает на стуле, когда пальцы Йена забираются под резинку штанов, и как-то отстранённо думает о том, что парни, которых перетрахал он, себя так никогда не вели. Правда, Микки с поцелуями никогда и не лез. То есть нет, он целовался когда-то давно с парнями и даже парой девчонок, потому и перестал, что ненавидел эти слюнявые нежности, но блядские галлагерские губы всё делают по-другому.       А блядский галлагерский язык вообще творит непонятно что.       Йен стаскивает его на диван, присасывается к коже между лопаток и стягивает вниз штаны. Трётся о задницу Микки бёдрами, проезжается членом, и Микки в ожидании закусывает губу.       Он слабо помнит, как вёл себя ночью, но сейчас сдерживается изо всех сил, чтобы не стонать, хотя грудь почти разрывает. Вместе с задницей, к слову. Йен вдалбливается в него с хлюпаньем, потому что переборщил со смазкой, — заходил всё-таки в спальню, — и тянет за шею на себя. Тоже не стонет, но Микки слышит, как у него сбивается дыхание, и это заводит так, что яйца поджимаются.       — Обожаю твою задницу, — шипит Йен, наклоняясь ниже.       — Отъебись с этой порнушной хуетой, — советует Микки, толкаясь в него задом. — Просто трахай.       — У тебя голос меняется во время секса.       — Заткнись, Галлагер!       Тот смеётся, но всё-таки слушается.       

* * *

      Ближе к вечеру Микки всё-таки выставляет его из квартиры. У него ноет всё тело, и больше всего на свете ему сейчас хочется просто свалиться в кровать и не двигаться несколько часов.       Хотя пиздёж. Больше всего на свете ему сейчас хочется в очередной раз насадиться на член Галлагера.       — Мы же продолжим, да? — спрашивает тот, берясь за ручку входной двери.       — Иди нахуй, Йен.       — А если Мэнди не скажем?       Микки против воли ухмыляется. Галлагер, понимающе кивнув, наклоняется к нему, и он делает шаг назад.       — Язык отхуярю, — предупреждает отрывисто.       Галлагер опять кивает, но особо убеждённым не выглядит. Микки похуй, он сказал-то больше по привычке, но вслух это признавать не станет.       А Мэнди и правда ни к чему всё знать. Сама виновата.