Эй, Микки!

      У Микки гора планов на воскресенье. Ему надо сходить в магазин за продуктами, постирать рабочие рубашки — опять отложил на последний момент, ничему жизнь не учит, — приготовить пожрать хотя бы на завтра и оплатить счета. А он ненавидит, всем сердцем ненавидит эту херню, потому что до сих пор не может поверить в то, что заслужил всё это. Что ему реально хватит бабла и на продукты, и на оплату квартиры, да даже останется! Дохера останется, если честно. Ещё каких-то семь лет назад он пиздил продукты в магазине ссыкливого индуса, имени которого уже и не вспомнит, а сейчас может купить себе что угодно. То есть буквально всё. Даже вон тот уродский торт-мороженое на верхней полке морозилки. Даже вон ту огромную банку «Нутеллы», которая наверняка обрадует Галлагера.       Он отдёргивает руку, едва осознав, что реально тянется к пасте, и встряхивает головой. Злится на себя, идёт дальше по ряду, но возвращается и всё-таки её берёт. Маленькую банку. В конце концов, Галлагера тоже надо чем-то кормить, а жрать нормальные продукты он так и не научился. Как будто «Нутелла» что-то значит.       Возвращаясь домой, он забирает из почтового ящика на первом этаже счета и поднимается к себе. Прикидывает, что из полуфабрикатов оставить на ужин, вынимает из кармана ключи, а почти дойдя до своей квартиры, останавливается.       Дверь квартиры Мэнди открыта.       Вряд ли бы Йен отпустил её, быстро мелькает в голове, и остаток пути до квартиры он преодолевает максимально тихо. Так же тихо открывает дверь, ставит в прихожей пакет, дотягивается до ящика с пистолетом и, сняв его с предохранителя, выходит обратно.       Не страшно. Даже при условии, что там, скорее всего, этот мужик-гора Мэнди, а рядом больше никого. И хорошо, что никого, понимает он и аккуратно пробирается в квартиру, прикрыв за собой дверь. Он заглядывает в ванную и на кухню — пусто — и пересекает коридор с поднятым пистолетом.       — Соскучился, огарок? — грубо спрашивает он и, наткнувшись взглядом на вздрогнувшего Галлагера, закатывает глаза. — Блядь, ты-то тут что делаешь?       — Могу задать тебе тот же вопрос, — хмыкает он, взяв себя в руки. — Ты всегда к соседям с пистолетом ходишь?       — Нет, только в том случае, если знаю, что в квартире никого быть не должно. Хочешь поржать над моей бдительностью? Напомнить тебе, что Мэнди живёт у тебя?       — Отвали, — миролюбиво отмахивается Галлагер. — Тупанул.       — Что ты тут делаешь? — настаивает Микки.       — К тебе приехал, — широко лыбится тот.       — Квартирой ошибся?       — Тебя не было!       — А у тебя так кстати в кармане оказались ключи Мэнди?       — Да какого хера ты доёбываешься? — возмущается Йен. — К себе пиздуй! Мэнди тут нет, бывшего мужика её тоже. Чисто!       — Если Мэнди скажет, что у неё пропали любимые стринги, я тебя сдам.       — Хочешь посмотреть на меня в стрингах? — выгибает бровь он.       — Фу, блядь, даже не думай об этом, — кривится Микки. — Тебе без них пидорасни в жизни не хватает? Ты бы ещё в гей-клуб подался плясать в липких золотых трусах и с галстуком на голой груди. Тебя бы там оценили. Колёсами бы заправили под завязку.       Галлагер молчит, только смотрит на Микки исподлобья и сопит. У него даже на миг мелькает мысль, что он попал в точку, и Йен одно время реально промышлял стриптизом. А что, тело у него красивое, подкачанное, престарелые педрилы выложили бы кругленькую сумму, чтобы запустить руки ему в трусы.       Он морщится собственным мыслям. Отвратительно.       Не сказав больше ни слова, он разворачивается и идёт к двери. В углу коридора стоит запечатанный в плёнку карниз, и Микки, пожав плечами, подхватывает его и уходит к себе.       Дверь, поколебавшись, оставляет незапертой.       Уже дома он пытается понять, нахера ему сдался этот карниз, если вешать на него нечего? Даже мысль о том, чтобы прийти в магазин и купить себе шторы, приводит в ужас, а без них в карнизе смысла никакого нет. Он уже шагает обратно в сторону двери, но тут она распахивается ему навстречу, и в прихожей вырастает широко улыбающийся Галлагер.       — Вот он где! — радостно объявляет он, и Микки выгибает бровь.       — Где мне ещё быть?       Йен смотрит на него непонимающе и пару раз моргает, лишь через несколько секунд будто спохватившись:       — А! Я не про тебя. Я про карниз.       — А. — Микки вдруг чувствует какое-то совершенно неуместное смущение и вытягивает руку вперёд: — Забирай.       — Зачем?       — Блядь, да ты издеваешься? — злится Микки. — Ты искал? Вот он, твой карниз. Забирай и уёбывай.       — Да нет! Я шторы купил. Был в супермаркете, увидел шторы. Они синие, как покрывало у тебя. А у тебя в спальне солнце пиздецки в глаза светит, ещё и припекает. Шторы свет не пропускают, я спросил. Это, кстати, называется блэкаут. Ты знал?       Галлагер затыкается, глядя на него так, будто сказал только что самую очевидную вещь. Что про шторы, что про название. А Микки резко отключается, потому что вчерашний разговор с Мэнди вдруг долбит по черепушке изнутри. Доигрался?       — А ты у меня постоянно ночевать собираешься? — отчего-то хриплым голосом спрашивает он и прочищает горло.       Йен меняется в лице и смотрит на него с сомнением.       — Это не мне, — отвечает осторожно, — а тебе.       — Ты купил мне шторы?       — Да.       — Чтобы мне по утрам не мешал свет?       — Да.       — Зачем?       — Чтобы ты высыпался?       — Зачем? — настаивает Микки.       — Потому что невыспавшийся ты мудак, — огрызается Йен.       — Чек взял?       — Что?       — Чек, — повторяет Микки. — Чтобы я вернул тебе деньги. За шторы.       Галлагер злится, Микки видит. Злится так сильно, что на виске вздувается вена, а пакет в его руке шуршит, потому что он крепче сжимает кулак. И что это за показательное выступление? Чего он ждал от Микки? Что тот станет его шлюхой? Что будет подставлять жопу, а Йен в ответ станет дарить ему какую-нибудь незначительную херню? Значительную, блядь, потому что Галлагер что-то дохуя внимательный.       У Микки в так и не разобранном пакете в коридоре всё ещё лежит банка «Нутеллы», но его это не делает дохуя внимательным. Это же не про него Мэнди говорила, что он влюбился.       Доигрался?       Галлагер нагнул его только на той неделе, так почему всё уже так дохера изменилось?       Сука, во что он ввязался?       — Ну так что? — напоминает он, возможно, слишком резко.       — Я не слежу за этим, — сквозь зубы отвечает Йен и, перехватив карниз, оттирает Микки плечом и уходит в спальню.       — Куда ты намылился? — идёт он следом.       — Отвали, — бросает Галлагер через плечо. — Вся эта поебота будет лежать у тебя вечность, как стоял кленовый сироп в шкафу.       — Галлагер, не переигрывай.       — Не заставляй меня разговаривать, и я не буду тебя заёбывать.       — Съеби из моей квартиры, — угрожающе понижает голос Микки.       — Уже почти, — кивает тот, — ближе к этому на шаг.       На Микки он больше внимания не обращает: достаёт из пакета дрель, саморезы, карандаш и лазерный уровень, критически оглядывает высоту потолка и придвигает к окну прикроватную тумбочку. Микки хочет ему что-то сказать, но членораздельно вряд ли получится. Во-первых, потому что он неебически зол, а во-вторых, потому что во-первых, блядь. Это вот эти доёбы считаются влюблённостью? Микки бы прямо сейчас заржал Мэнди в лицо, будь она тут.       Ага, будь она тут, она нихера ни во что не поверит, только хмыкнет раздражающе.       На то, чтобы повесить карниз, нужно двенадцать саморезов, по четыре на каждый держатель.       После пятого Микки кажется, что Галлагер сверлит дыры у него в мозгах.       После седьмого его башка превращается в решето.       После восьмого он смиряется с действительностью, достаёт из холодильника, куда уже успел запихнуть содержимое пакета, бутылку пива и заваливается на диван.       Тишина после двенадцатого долбит по ушам так, что Микки поначалу кажется, что он оглох.       Галлагер всё никак не выходит из спальни, снуёт там туда-сюда — Микки видит краем глаза, — выходит в ванную и возвращается обратно, шуршит пакетом. Микки закуривает, через полсигареты думает, что никому ещё начальник не вешал в спальне карниз, и хмыкает. Докурив до конца, понимает, что секс с начальниками обычно приводит к повышению, а Микки повышать некуда, у него и так высший грейд. Выданный Ви за выслугу лет, а не Терри за отличную работу, естественно. Терри вообще в их отделе своими руками никому грейды не повышал. «Не заслужили», — отвечал неизменно. Повышала Ви, потому что у головной организации могли возникнуть лишние вопросы, а способ решения проблем там один — увольнение. Уволить к чертям весь отдел Ви бы никогда не позволила.       Микки кажется, что он думает о работе, лишь бы не думать о Галлагере, который как раз в этот момент сухо объявляет:       — Всё, — и выходит в прихожую.       — Молодец, — хвалит Микки. — Надеюсь, у тебя руки не из жопы, и карниз не свалится мне на голову, когда я решу открыть шторы?       — Так не открывай. Пожалуйста.       — Даже «пожалуйста»?       — «Пожалуйста» — это ответ на твоё «Йен, спасибо, что повесил карниз».       — Ты не охуел? — удивляется Микки. — Я тебя не просил. Могу сказать спасибо за то, что нервы мне вытрахиваешь.       Галлагер не отвечает, так и топчется в прихожей, а Микки не встаёт с дивана. Пару минут спустя Йен садится у другого подлокотника. Ещё чуть позже Микки предлагает ему взять пиво в холодильнике.       Через пятнадцать минут Галлагер ожесточённо его натягивает, и он шипит от удовольствия, а галлагерское почти-рычание разрывает мозги похлеще кокса.       Часов в восемь вечера Йену звонит Мэнди, и тот уходит, а Микки пытается понять, права ли она была или всё по-прежнему. Думать не получается, и он забивает, просто забивает на это до следующей встречи с Галлагером.       Чека от штор действительно нигде нет, зато на упаковке, которую Галлагер даже не смял, налеплен ценник. Микки переводит восемьдесят баксов только для того, чтобы через две минуты они прилетели обратно.       Он прищуривается, включает на сутки блокировку зачислений и переводит деньги опять.       Сообщение от мобильного оператора о поступлении на счёт восьмидесяти долларов доводит до белого каления.

* * *

      Этой ночью Микки впервые спит в кромешной темноте. Настолько густой, что откуда-то лезут забытые детские страхи. Ему приходится напомнить себе, что он давно не дошкольник, что его не вернули в приют, ночи в котором, когда тебе пять, ужасны. Он злится на себя за воспоминания и зачем-то переключается мыслями на Галлагера — нашёл на что. Сон сваливается так резко, будто Микки сбегает даже подсознательно.       Может, и не будто.       Но зато он по-человечески высыпается впервые за много лет. И открывать утром шторы, честно говоря, немного побаивается, чтобы не получить карнизом по лбу. Потому что Микки его нёс вчера, и он был довольно тяжёлым, а сейчас висит под потолком, и там что-то про ускорение свободного падения и прочую херню.       Вообще день какой-то подозрительно безмятежный. На работе всё спокойно, сроки никто не проёбывает, контрагенты отвечают на звонки, Мэнди строчит сообщения, а Галлагер ходит мимо, правда, косится как-то странно, но Микки первоклассно его игнорирует. Игнорирует и ждёт подвоха. Каждую грёбаную секунду ждёт, потому что всё не бывает хорошо просто так. Ёбнет ведь.       Так и происходит.       Он уходит из офиса последним, через сорок минут после окончания рабочего дня. Не торопясь собирает вещи — спешить некуда, раз Галлагер уже свалил, — и идёт к лифту. Ему только до дома доехать, а там уже никаких пиздецов, но нет, на сегодня везения он уже хватанул. Когда двери открываются, внутри стоит хмурый Галлагер, лицо которого светлеет, стоит ему увидеть Микки.       — Я думал, ты давно ушёл, — бурчит он, входя внутрь.       — Нет, зашёл отчитаться перед Ви, — поясняет Йен. — Какие планы?       — У меня?       — Нет, у меня.       — А я откуда знаю, какие у тебя планы?       — Блядь, — закатывает глаза Галлагер. — Конечно, у тебя!       — Доехать до дома без приключений на жопу.       — Подвезти? — поколебавшись, предлагает тот.       — На чём? — вскидывает брови Микки и первым выходит из остановившегося лифта. — На метро?       — Мне Джимми тачку подогнал. На пару недель, надо пробег наездить и скинуть.       — Ты же в курсе, да, что в северном Чикаго к этому относятся гораздо серьёзнее, чем в южном? — на всякий случай уточняет Микки.       — Похуй, там все цифры перебиты, — отмахивается Йен.       Микки пока не очень понимает, то ли Галлагер просто не ссыкун, то ли слегка отбитый. Правда, этот похуизм всё равно накидывает ему пару пунктов, что заставляет Микки сомневаться уже в собственной адекватности, но он предпочитает это игнорировать. Ведь если игнорировать проблему, она исчезнет, это все знают.       Нет, это не особо убедительно, хмыкает он.       — Так поедешь?       Да хер с ним. Микки так и не отвечает, молча садится в машину, и Галлагер широко лыбится.       Все пятнадцать минут, что они едут до дома Микки, Галлагер на него косится, а на светофорах ещё и к рулю поближе наклоняется, чтобы получше рассмотреть лицо Микки, который рассеянно смотрит в своё окно. На Йена он предпочитает внимания не обращать, тот ведёт себя уж слишком странно, а вопросы задавать Микки точно не станет.       — Как спалось? — спрашивает Галлагер вдруг так громко, будто неожиданно оглох.       — Нормально.       — Шторы правда свет не пропускают?       — Правда.       — Круто!       И всё, после этого микроскопического диалога Йена больше не заткнуть. Он тарахтит, как заведённый, не переставая при этом поглядывать на Микки настолько часто, что в один момент он не сдерживается и рявкает:       — Ты меня домой везёшь или на кладбище?       — Извини, — обиженно бубнит тот и оставшиеся два квартала до дома молчит, продолжая, правда, пялиться на Микки.       Его это заёбывает настолько, что, когда они останавливаются напротив его дома, он не сдерживается и, повернувшись к Йену лицом, жёстко спрашивает:       — Что? Что, блядь, такого ты увидел в моей роже?       — В смысле?       — Что ты разглядываешь всю дорогу?       — Ничего я не разглядываю.       — Твою мать, Галлагер, — качает головой Микки. — Я не знаю, что ты напридумывал у себя в башке, но забудь это к хуям. Мне не надо покупать шторы и потом истерично кидать обратно бабло, и покупать мне кофе не надо, и до дома тоже не надо подвозить, если во всё это ты вкладываешь какой-то смысл, понял?       — Да какой смысл? — возмущённо вскидывается Йен.       — Не ебу! — легко перекрикивает его Микки. — Охуенно, если никакого. Я не баба, меня не надо покупать. Хочешь трахать — трахай, пока нас обоих это устраивает. Мы взрослые люди, Галлагер, а не школьники. Не чуди.       Йен не отвечает. Смотрит на дорогу перед собой, постукивая пальцами по рулю, и Микки вздыхает. И как с ним разговаривать? Может, и не стоило так жёстко. Вдруг Мэнди права, в конце концов, она же баба всё-таки, они в этом вроде должны разбираться. Но даже если и так, они с Галлагером — разные. И пускай выяснилось, что он тоже вырос в Саус-сайде, пускай он оказался попроще, чем Микки его себе представлял, — у него всё есть. И нахера ему Микки, если он только всё испортит?       Лучше же сразу расставить все точки над i, правильно? Пока не поздно.       — Ты поднимешься? — уже мягче спрашивает Микки, и Галлагер почти сразу кивает.       Вот так — правильно.