Эй, Микки!

      — Нам нужна более широкая линейка грейдов, — твёрдо заявляет Микки и откладывает в сторону ручку.       В него утыкаются семь пар глаз. Все — с недоумением, только Ви с явным интересом.       Совещание подошло к концу — первое совещание, на котором Микки присутствует в статусе руководителя департамента, — и все уже собрались расходиться, когда он вдруг решил поднять важный вопрос. И не собирался вроде так рано, но он уже полторы недели следит за работой своего отдела, так что имеет право.       — Зачем? — спрашивает наконец Кевин.       — Потому что у нас она слишком узкая, — закатывает глаза Микки. — Всего три ступени, а после этих ступеней зарплату повышают разве что за выслугу лет.       — А у тебя к этому претензии? Я могу не повышать, — тут же бросается в бой Светлана.       — Тише, — успокаивает её Ви и поворачивается к Микки: — Ты же понимаешь, что мне мало одного «надо»? С ним даже выходить на совет директоров бесполезно.       — Да хватает трёх ступеней, — продолжает возмущаться Кевин.       — Тебе хватает, — одёргивает его Микки, — потому что у тебя в отделе четыре человека. А у меня одиннадцать. Кто-то работает с крупняком, кто-то с мелочью, кто-то копается в бумажках, а кто-то в офисе почти не появляется, потому что постоянно в командировках. А кто-то вообще не делает нихера, зато кофе варит вкусный и уболтать может кого угодно, если попросить.       — Очень полезный сотрудник, — кривится Натали, руководитель колл-центра.       — Очень неуместный сарказм, — отбривает Микки.       — Девка тебе подсасывает под столом?       — Натали! — рявкает Ви.       — Просто спросила, — поднимает руки та.       — Новая система грейдов поможет сделать рокировку сотрудников. И вознаграждение станет более справедливым.       — Одиннадцать человек — мало для такой просьбы, — постучав ногтями по столу, говорит в конце концов Ви. — Нужно пятнадцать, включая руководителя. Если ты сможешь расписать необходимость твоего департамента в новых сотрудниках, то я подниму вопрос на совете директоров.       — Но грейды разве должны расширять не для всех? — непонимающе сводит брови Микки. — Почему мы не можем обратиться от филиала, а не от одного отдела?       — Это делается не так, — качает головой она. — Система может быть расширена до пяти ступеней в том случае, если хотя бы в одном отделе есть пятнадцать человек. Но в более малочисленных отделах пределом так и останутся три ступени. Плюс только в том, что в случае расширения заново защищать систему не придётся. Мы просто сделаем запрос на расширение штата, и после миллиарда согласований нам это разрешат.       — Мне вообще-то будет достаточно взять ещё одного человека, — напоминает о себе Натали.       — Колл-центр в расчёт никто не возьмёт, — отмахивается Ви. — Они весь день сидят в офисе, даже если их будет сто, трёхступенчатой системы достаточно. Слишком узкий функционал.       — А у сбыта широкий? — фыркает та.       — А сбыт занимается продажами, Нат, — улыбается Микки. — Часть моего отдела тесно взаимодействует с твоим, но остальные работают не только по телефону. Я хочу поделить их на группы, — он снова переводит взгляд на Ви.       — Я предлагала Терри...       — Царство ему подземное, — крестится Кев.       — Предлагала это Терри ещё пару лет назад, — игнорирует его Ви, — но он сказал, что в этом нет необходимости. Дели.

* * *

      К концу недели Ви защищает на совете директоров вопрос новой системы грейдов, а департамент сбыта, состоящий по новому плану из четырёх внутренних групп, получает ещё девять новых мест, увеличиваясь до двадцати одного человека вместо достаточных пятнадцати.       Вопрос будет рассматриваться ещё какое-то время, но Микки мысленно скрещивает пальцы, уже прекрасно зная, что Йен станет главным экспертом группы взаимодействия с поставщиками.

* * *

      Вечером того дня, когда Микки получает подтверждение расширения грейдов от Ви, он сидит на полу около дивана у себя дома и курит косяк, выпуская дым в потолок. Пятница, хули. Диван разобран, и где-то сзади на нём валяется Йен. Микки его не видит, только иногда появляется в поле зрения тянущаяся за косяком рука.       Микки недовольно морщится, когда под лопатку попадает что-то мелкое, но глаз не открывает. Сдвигается только чуть в сторону, краем сознания вспоминая, что на диване валяется не только Галлагер, но и его айпод, из которого «Эй, Микки» успела прозвучать по кругу четырежды, пока Микки не психанул и не вырубил чёртову херовину. Йен, кажется, даже не заметил.       — Эй, Микки, — вяло зовёт он.       — Что?       — Ты так мил.       Микки слышит улыбку в его голосе и почти улыбается сам, но всё равно предостерегает:       — Не продолжай.       — Ты так мил, — настаивает тот.       — Йен.       — Ты рвёшь мне мозг.       — Да заткнись, — огрызается Микки и откидывает голову назад.       — Ни слова пиздежа.       — Я невнятно говорю?       — Внятно! — Йен кашляет, видимо, подавившись дымом, и Микки вслепую находит его руку и отбирает траву.       — Курить и говорить одновременно — это не твоё.       — Траву не люблю.       — Это я просто так на тебя сейчас полкосяка перевёл? — возмущается Микки и, сделав последнюю затяжку, задерживает дыхание.       В голове туманит. Охуительное ощущение.       Несколько последних недель, встречаясь вне работы, они обязательно берут по паре пива. Сегодня Микки вспомнил о том, что в шкафу завалялась трава, так что сценарий немного меняется. Он не может видеться с Йеном трезвым, потому что тогда слишком много думает, а не видеться вообще отчего-то уже давно не вариант. Он не хочет думать почему, да и похер. Печень у него вроде стальная. Лёгкие тоже. Титановые.       — Я от силы пару затяжек сделал, — решает всё-таки ответить Йен. — А у нас праздник сегодня какой-то?       Подушки дивана прогибаются, и минутой позже его голова оказывается на плече Микки. Волосы щекочут челюсть, и он морщится, а потом чуть сдвигается. Чуть-чуть, чтобы башка Галлагера не соскользнула с плеча.       — Ага.       — Какой? — воодушевляется Йен.       — Я нашёл траву. Это ли не праздник.       — Ты настоящий саус-сайдский гопник, знаешь об этом? — довольно интересуется Йен, и Микки криво улыбается.       — Что есть, то хуй отнимешь.       — Пробившийся саус-сайдский гопник! — добавляет тот. — Тебе двадцать пять, а ты уже биг босс. Тебя все уважают.       — Ага, особенно Лип, — ухмыляется Микки.       — Ну он вроде акты неповиновения не мутит?       — Бля, Галлагер, курни ещё, а. Дохера сложные вещи порешь.       — Да блядь, — беззлобно пихает его плечом Йен и съезжает затылком ближе к ключицам. — Лип тебя слушает.       — Конечно, он будет меня слушать, — пожимает другим плечом Микки. — Я же его начальник, а у него золотая медаль чемпионата мира по скоростному переобуванию.       Йен негромко смеётся и, чуть повернувшись, утыкается носом Микки в шею.       Даже после косяка это напрягает, он весь деревенеет и теперь уже боится сдвинуться с места, чтобы не спровоцировать ничего лишнего. То есть что-то, кроме секса.       — А я даже не призёр, — бубнит Йен, вжавшись губами в кожу, — но мне похер, потому что я деру зад собственного начальника.       — Если ты из-за этого рассчитываешь на повышение, забудь об этом, — предупреждает Микки охрипшим голосом и прочищает горло. — В моём отделе схема через постель не работает.       — Похер, можешь хоть уволить.       Он говорит так, что Микки понимает: и правда похер. Будто на каждом углу предлагают работу с такой зарплатой и неплохим начальником, к каким он себя без лишней скромности причисляет. И Микки пытается себе представить отдел без Йена, но не получается. Или не хочется. Он не то чтобы незаменим — таких, как известно, нет, — но... но Микки опять слишком дохера думает.       Думать — явно не его. Вместо этого он забирается на диван, седлает Йена и, опустившись так низко, что лицо того расплывается в невнятное пятно, спрашивает:       — Уволить, а?       — Я серьёзно, — чуть громче шёпота отвечает тот, — мне вообще похуй.       — Почему?       Вопрос простой, но тот молчит. Микки видит только, как перебегают туда-сюда зрачки, и ждёт ответа. Или не ждёт. Блядь, он уже сам не понимает, чего хочет и зачем провоцирует. И что он будет делать дальше, он тоже не понимает, потому что у него зудят ладони от предчувствия. Ему не понравится ответ.       Или не понравится то, что ответ понравится?       Блядь.       Он ожесточённо впивается в губы Йена, и тот сначала ненадолго теряется. Во всяком случае, не отвечает. На то, чтобы сообразить, в чём дело, у него уходит несколько секунд, за которые Микки успевает стянуть через голову футболку и развязать шнурки галлагерских спортивок. А вот довести дело до конца сложно, когда в задницу уже упирается член, руки поднимаются к шее, а большие пальцы ложатся на щёки.       Очень хочется гулко сглотнуть, когда Йен отстраняет его от себя на то расстояние, чтобы Микки как раз сфокусировался на его лице. Именно этого хочется сейчас меньше всего. Будь его воля, Микки бы гулко сглотнул и убежал, куда глаза глядят, но у Йена взгляд какой-то гипнотический. Или это трава? Кажется, будто эти рыжие ободки вокруг зрачка становятся то уже, то шире, затягивают вглубь.       Микки, может, и не хочет вглубь.       Микки не хочет хотеть.       — Я вытянул с этой работы всё, что хотел, — признаётся Йен и слегка улыбается.       Микки не хочет хотеть слышать, что будет дальше, но его никто не спрашивает.       — Я люблю тебя, — слышит он, и мир вокруг рушится.       С грохотом.       Рушится.       Складывается, как карточный домик, и у Микки сердце бьётся в горле, а кулаки чешутся: так сильно он хочет затолкать эти слова обратно Галлагеру в глотку. Тот просто лежит и смотрит на него снизу вверх. Без вызова, без привычного нахальства во взгляде, ничего не требуя. Видимо, просто захотел и сказал. А что с этим делать Микки — не подумал.       А как Микки дальше жить — не подумал.       Йен, блядь, вообще ни о чём не подумал.       Микки не хочет думать, почему сердце так колотится, а руки дрожат. Он изо всех сил пытается убедить себя в том, что он в ярости, но правда в том, что злости нет. Есть отчаяние и что-то близкое к бессилию, но не злость. Он как будто не может больше злиться на Йена, что бы он ни нёс и что бы ни чувствовал.       Он же не может на самом деле это чувствовать.       — Не пизди, — отрывисто требует Микки.       Он даже с места двинуться не может. Ни рот поцелуем заткнуть, ни вскочить с дивана и вытолкать рыжего мудака взашей, чтобы не смел рушить Микки жизнь. Да блядь! Чтобы не рушил её себе, себе! Микки не тот, кого стоит любить. И не потому что не за что — потому что он пустит всё по пизде. Он не такой. Они всё ещё разного сорта.       — Я не пизжу, — спокойно отвечает Йен.       — Не смей повторять, — мгновенно предостерегает Микки.       — Не собирался. Ты и с первого раза услышал.       Когда он перестанет так смотреть? Микки шумно вздыхает и слезает с Йена, потирая большим пальцем нижнюю губу. Встаёт с дивана и делает пару шагов. Сзади шуршат подушки, и Микки быстро оборачивается, чтобы не дать Галлагеру подойти ближе, но он просто садится и продолжает пялиться.       — Ты бы коней придержал, — грубо говорит Микки, и брови Йена взлетают к волосам.       — Что, блядь?       — С речью проблем нет, а со слухом появились? — язвит он, но поясняет ещё раз: — Не болтай, когда не просят. Хули ты вообще решил, что можешь пороть любую хуйню, что пришла тебе в голову в этот момент?       — Во-первых, это не хуйня, — пожимает плечами Йен и всё-таки поднимается на ноги. — Во-вторых, в голову она пришла не в этот момент. В-третьих, мы уже давно вместе...       — Мы не вместе, Галлагер, мы трахаемся, — перебивает Микки и бесится, ужасно бесится сам на себя, потому что знает, в эту самую секунду понимает: это пиздёж. Но признать вслух не может.       У него мир осколками к ногам осыпается. Его привычный мир, который он выстраивал долгие годы.       — Мы вместе, твою мать! — яростно выкрикивает Йен и дёргается по направлению к нему, но Микки отшатывается, и он кривится и замирает, подняв руки.       — Галлагер...       — Просто признай это, — просит он. — Хотя бы раз.       Микки совсем теряется, когда слышит, каким мягким вдруг становится голос. Только что звенел от злости, а сейчас уже будто призывает хотя бы прислушаться, и Микки прислушивается. Прислушивается — и ничего. Не вслух.       — Галлагер, у тебя не было ни разу нормальной задницы, которую ты драл? — спрашивает он жёстче, чем собирался. — Раз ты готов после нескольких недель охуенного секса признаваться в любви?       — Три. Блядских. Года, — раздельно отвечает Йен, понижая голос, и всё-таки подходит ближе. Медленно подходит, будто боится, что Микки сейчас сбежит. Он и хочет, но...       Да не хочет. Стоит напротив, постоянно потирая руками лицо, и даже не смотреть на Йена не может, что уж говорить о том, чтобы съебать.       Это, кстати, его квартира. Куда он должен съёбывать, интересно?       — Три блядских года, — повторяет Йен, — я чувствую себя так, будто ебанулся в край. Как будто опять средняя школа, гормоны играют, а в башке вместо мозгов сперма. Три блядских года я хожу в курилку следом за тобой, а обедать — за соседний столик того бара, куда ходишь ты. Отвратительного, блядь, бара, на кухне которого будто ебучий источник пережжённого масла. Сколько там недель в трёх годах? Около ста пятидесяти? Ну я не знаю, если для тебя сто пятьдесят — это несколько...       — Не выдумывай, блядь! — срывается Микки. — Не неси хуйню! Три блядских года, — передразнивает он. — Лучше заткнись, твою мать!       — Знаешь, во что ты был одет, когда я вышел на стажировку? — так внезапно спрашивает Йен, что Микки давится собственной злостью.       — Что?       — Чёрные брюки с неровно отглаженными стрелками. Чёрная рубашка. И отвратно повязанный чёрный галстук, который тебе Светлана в курилке перевязывала. Как только закончился рабочий день, ты стянул его через голову.       Микки теряется совсем. Чёрные брюки и чёрная рубашка — не то чтобы редкость, Микки чаще всего так и ходит, но история про галстук царапает башку изнутри. Потому что он смутно припоминает что-то такое. После этого случая он потратил три ёбаных вечера, чтобы научиться завязывать галстуки нормально, потому что пальцы у Светланы холодные, а духи — отвратительно удушающие, Микки чуть богу душу не отдал, пока она стояла рядом. Он не помнит только, когда это было. Могло в тот день, когда пришёл Йен?       Микки совершенно не помнит день, когда Йен вышел на стажировку.       — Это всё ещё херня, — тихо говорит Микки.       — Хочешь прикинуть, сколько этой херни накопилось за три года?       Йен склоняет голову набок и смотрит без улыбки.       Микки не хочет. Вообще не хочет. Совсем.       Но слушает так, будто это — самое важное, что произошло в его жизни.       Будто?