Эй, Микки!

      Йен смотрит без вызова, пока Микки пытается хоть как-то переварить то, что только что услышал.       Йен давно уже сел на диван и, зажав руки между коленей, криво улыбается. Он не наслаждается растерянностью Микки, не пытается его задеть.       Йен выглядит усталым, будто только что заново прожил все эти три года, а Микки не может даже сдвинуться с места и так и стоит, оцепенев.       Он ожидал от Йена чего угодно. Чего, блядь, угодно, но только не рассказа, как тот сох по нему годами и раз за разом пытался себя убедить, что похер. Первое его чёткое воспоминание об Йене — косяк с базами данных поставщиков, а до этого что-то расплывчатое про акты сверок, чего Микки бы даже не вспомнил, если бы Йен сейчас не рассказал. И нет, ему не стыдно, что он не замечал. И краем сознания он понимает, что не стыдно ему только потому, что Йен его не винит. Весь рассказ тот построил на сплошном «я»: «я заметил», «я подумал», «я решил». Не скидывал ответственность на Микки и не пытался выставить себя жертвой, что, конечно, очень кстати, но...       Но.       — Зачем ты мне это рассказываешь? — хрипло спрашивает Микки.       — Затем, что ты решил, что мне нужна только гостеприимная жопа бывшего актива, — пожимает плечом Йен. — А это не так. Никогда не было так, даже когда я тебе сосал в туалете.       — Я... — пытается начать Микки и затыкается, потому что не может больше произнести ни слова. Ему не то чтобы что-то мешает говорить, нет: он просто в душе не ебёт, что нужно сказать, чтобы всё опять стало как раньше.       Он знает, что так уже не будет.       Бесит. Как будто Галлагер такой всепонимающий терпила, по какому-то нелепому недоразумению запавший на Микки. А Микки даже не может удивиться, потому что давно уже чуял приближение пиздеца. Дождался.       — Не знаю, что сказать, — сухо говорит он и сглатывает.       Глотку дерёт, потому что там всё пересохло. Ему бы хоть глоток воды, а лучше вискаря, но желание затянуться сигаретным дымом — чтобы стало ещё суше, видимо, — сильнее. Микки беспомощно накрывает ладонями пустые карманы и смотрит по сторонам, выискивая сигареты.       — Ничего не надо, — предельно серьёзно отвечает Йен. — Это было давно. Я сегодня за обоих попизжу.       — Достаточно уже спизданул, нет?       — Много, — соглашается он. — Но недостаточно. Не рассказал, например, что схожу с ума от веснушек у тебя на губах. И от того, как ты потираешь нижнюю губу, когда нервничаешь.       — Не выдумывай, Галлагер, — твёрдо обрывает Микки и под его скептическим взглядом медленно, очень медленно убирает пальцы от лица. Блядь.       — У тебя охуенно красивые пальцы, — продолжает Йен. — Когда ты первый раз взялся за мой член — тогда, после клуба, — я чуть не кончил от одного их вида на себе.       — Заткнись.       — Когда ты не трёшь губу большим пальцем, ты её закусываешь.       — Галлагер.       — Когда ты раньше со мной разговаривал, у тебя между бровей всегда была морщинка. А последние несколько недель её нет.       — Йен, пожалуйста! — почти рявкает Микки, и тот качает головой.       — Нет. Сегодня я допизжу, раз уж начал.       — А дальше что будет? Чего ты ждёшь дальше?       — Тогда и посмотрим.       — Чего ты от меня ждёшь? — настаивает он.       — Внимания, — спокойно отзывается Йен и поднимается с дивана. — Если бы мне было нужно что-то ещё, я бы тебя давно наручниками к батарее приковал.       — И получил бы пизды.       — Поаккуратнее с угрозами! — ахает Йен и слегка улыбается. — Дежавю. Ты меня в пизду послал в тот день, когда Терри в кому впал.       Микки правда хочет сбежать. Потому что Галлагер, блядь, как будто переворачивает страницы летописи, полной херни. Зачем он всё это запоминал? Почему так часто обращал на Микки внимание? Он не делал ничего особенного, он не флиртовал с Йеном, никогда не пытался ему понравиться — боже, да он его даже не замечал! Жил своей жизнью и никого не трогал, потому что ему не были нужны отношения. Он никогда не хотел быть гирей, тянущей ко дну. У него под кроватью — спортивная сумка с самым необходимым, чтобы в случае чего просто раствориться, и банкам он не доверяет: всё бабло в ней же. Да, он пустил корни, он стал начальником, но всё равно готов сбежать в любой момент и опять начать с нуля. А у Галлагера наверняка сберегательный счёт, который он пополняет каждый месяц и на проценты с которого живёт, а потом возьмёт ипотеку и переедет в двухэтажный дом в пригороде. Микки не имеет никакого права ему мешать.       Он знать не знает, в какой момент всё вдруг так изменилось и от «пошёл нахуй, Галлагер» перешло к «я не собираюсь мешать тебе жить», но это хотя бы... честно? Абсолютно, на сто процентов честно. Они слишком разные, он, Микки, слишком отличается. Почему Йен этого не понимает? Почему он не может увидеть эту картину со стороны и понять, что...       — Я уверен, что научился читать твои мысли по глазам. Слышать их сейчас не хочу, во всяком случае, — мягко говорит Йен, и Микки поднимает на него взгляд.       Он чувствует себя усталым. Вымотанным. Слабым. Прежний Микки давно бы вытолкал Галлагера взашей, но с этим что-то не так, и он никак не может понять что. Он даже заткнуть Йена не может. Вместо этого выходит в коридор и, схватив с консоли пачку сигарет — охуенно, что они всё-таки тут, — закуривает. Трава куда-то выветрилась, и жрать совсем не хочется, как обычно после косяка.       У Микки такое чувство, что он сломался.       Да, с ним точно что-то не так.       — Ты можешь никак не реагировать, — снова подает голос Йен, — но я уже начал говорить, поэтому хочу закончить. Ну... не смогу не закончить.       — Я ненавижу пустую болтовню.       — Я тоже. Отлично, что это не пустая, а то бы нелегко нам пришлось, — саркастично фыркает тот и мгновенно переключается: — Мне кажется, это я Терри убил.       — Что? — переспрашивает Микки и приглядывается, но Йен только пожимает плечами.       — Косвенно. Или не очень.       — Галлагер, во что ты вляпался? — цедит Микки.       С сигареты падает пепел.       Микки изо всех сил пытается разложить все мысли по полочкам, потому что в тюрьме Галлагеру точно не место. Но он же всё равно бред несёт. Ведь бред?       — Я часто на воскресных ужинах рассказывал Карлу и Фионе о Терри. В ту ночь была смена Карла.       — И? — торопит Микки, судорожно перебирая в голове людей, которые помогут и отмажут, если понадобится.       — Карл мог. У него... — Йен мнётся, — немного своеобразное чувство справедливости.       — Он тебе об этом сказал? — сухо спрашивает Микки, пытаясь передышать липкий страх.       — Нет.       Становится немного легче.       — А сестра говорила, что исполняющим обязанности Терри тебя сделали с её подачи? — внезапно вспоминает он.       — Нет, — удивлённо отзывается Йен. — При чём тут...       — Тебя поставили начальником, потому что у тебя есть мозги. Терри сдох, потому что Сатана наконец призвал его к себе, а то он зажился тут без привычных криков грешников. Только и всего.       — Мне похуй, — дёргает плечом Йен.       Пауза режет перепонки, потому что Микки далеко не сразу решается сказать:       — Мне нет, — и Галлагер замирает, будто боится спугнуть.       Микки уже готов прикусить язык, чтобы не пороть всякую хуйню, потому что сейчас-то Йен точно что-нибудь ляпнет. Но тот молчит. Слегка встряхивает головой, моргает, прочищает горло и говорит:       — Ладно, там явно просто время пришло.       Микки напряжённо кивает, всё ещё ожидая подвоха. Который тут как тут.       — А мне после этого снесло башню, — тараторит Йен, и Микки сейчас рад бы был провалиться сквозь землю, но пол в его квартире удивительно крепкий.       — Ты и до этого адекватностью не баловал, — умудряется как-то выразить мысль он.       — Я был уверен, что всё дело в Терри. Что как только он перестал распространять вокруг эти волны гомофобии, ты наконец рискнёшь посмотреть по сторонам.       — И нахера я должен был... блядь, Йен, — перебивает сам себя Микки и, устало вздохнув, трёт лицо руками.       Галлагер набирает в лёгкие воздуха, но он качает головой, и тот подчиняется: не произносит ни слова. Микки недоверчиво вскидывает голову в ожидании хоть какого-то комментария, но нет. Тишина.       — Ничего не хочу слышать, — наконец говорит он и ловит себя на том, что врёт.       Он хочет, ужасно хочет слушать Йена, но понятия не имеет, как должен реагировать на его слова, а не реагировать не может. Поэтому пускай Галлагер лучше молчит. Пускай кипит изнутри. Лучше он, чем Микки? Или нет?       Тот послушно кивает. Микки хочет приложить об его башку что-нибудь тяжёлое, но вместо этого бросает быстрый взгляд на часы — половина третьего ночи — и, развернувшись на пятках, уходит в спальню. Он запирает за собой дверь, тяжело опускается на кровать и утыкается взглядом вперёд.       Галлагеру хватит мозгов не заходить в спальню, когда Микки закрыл дверь. Лучше бы ему хватило мозгов съебать отсюда как можно дальше и больше никогда не показываться Микки не глаза, но стоит об этом подумать, и внутри что-то непонятно дёргает.       Чёрт, он совсем запутался.       Он падает на матрас и прижимает ладони к глазам с такой силой, будто собрался вдавить их в череп. В его голове до сих пор рассказ Йена про эти три года так и встаёт картинками. Картинками, которых Микки не видел, которые он давно забыл. Он видит себя галлагерскими глазами, но не хочет этого, потому что у Галлагера странный взгляд.       Как и за что можно любить Микки? Он никогда не пытался понравиться людям, чтобы им потом не пришлось разочаровываться, но Йену это не помешало: он проигнорировал все эти попытки и влип. И даже когда Микки начал понимать, что что-то не так, и вёл себя как последний мудак, тот от него не отвернулся, а продолжил вести себя как ни в чём не бывало. Он не ушёл ни разу, и даже сейчас Микки не слышит, чтобы хлопнула входная дверь, и представляет, как Йен лежит на незастеленном диване и смотрит в потолок.       Он не уйдёт. Микки уверен в этом так же, как и в том, что выходные предстоят непростые.       Он не уйдёт, потому что если уйдёт, всё закончится здесь, в этой самой точке. Микки осознал это только что, а Йен как будто знает его лучше и принимает все загоны как должное. Как будто готов терпеть и ждать. Его, Микки.       Почему?       Блядь, почему?       Это вопрос не для его мозгов, его нужно задавать Галлагеру, желательно приперев к стенке и приказав не пиздеть, а отвечать по существу, но это слишком. Вряд ли Микки сейчас заставит себя встать с дивана, выйти из спальни и продолжить эту херню. Это не для него. Он привык делать, а не болтать. Делать, а не чувствовать. И что пошло не так с Галлагером? С какого момента?       Сигареты остались в прихожей, а выходить Микки совсем не хочет. Он не прячется, просто...       Уснуть сегодня явно не получится.       И он боится утра.