Эй, Микки!

      Дом, в котором живёт Микки, вроде новый — во всяком случае, точно новее, чем тот, где снимает квартиру Йен, — но потолок полосуют на одинаковые квадраты трещины. Наверняка аккурат по краям бетонных блоков, из которых сложен дом. Йен надеется, что он не успеет развалиться раньше, чем они с Микки всё выяснят, и пытается вспомнить, были ли трещины раньше. Хотя когда это ему приходилось разглядывать потолок в свете фонарей. Он, даже если лежал на спине, смотрел всё больше как-то на Микки.       Микки.       Йен не жалеет, что завёл этот разговор. Если быть честным, он бы уже давным-давно проболтался, если бы не умел прикусить язык. Сначала подбирал удобный момент, потом понял, что удобного никогда так и не представится, а потом не сдержался. Он ведь чуть не ляпнул уже однажды. Тем вечером, когда первый раз увидел Кемаля перед подъездом Микки. Йен тогда неебически испугался, когда увидел, что Микки похуй и он твёрдо намерен вернуться домой, и так же неебически взбесился, когда тот убеждал его, что класть он хотел на мнение Йена. Он успел остановиться почти вовремя.       Почти.       — А почему я должен тебя о чём-то спрашивать? Ты кто такой? Мой босс? Так вроде только на работе. Жопу мою трахаешь? Так мы сейчас не ебёмся. Почему я должен тебя спрашивать?       — Да потому что я... — Нет, Йен, не смей. — Ты не должен. Но мне бы хотелось, чтобы ты не считал меня своим врагом.       Микки заводился с каждым словом, а Йен сдулся, едва понял, что именно едва удержал в себе. До того момента он никогда не думал о своих чувствах к Микки как о чём-то серьёзном. Да, он ходил за ним хвостом три года, но всё равно был уверен, что это херня. Что ему просто не попадалось никого нормального, вот он и фантазировал о Микки.       Йен тогда и сам испугался. И именно поэтому не может винить Микки за сегодняшнюю реакцию. Он просто не был готов, но Йен всё равно не жалеет, что сказал. Это было не признание сгоряча, а взвешенная мысль. Да.       Он вздыхает и поворачивается на бок. Забавно считать взвешенной мыслью хоть что-то, связанное с Микки, потому что сам Микки — нихера не взвешенная мысль. Внезапно появился в жизни, внезапно стал её центром. Внезапно узнал, что этим центром является. Йен вообще-то тоже никогда не думал, что однажды влюбится по уши и перестанет смотреть на других мужиков. Его раньше настолько устраивало, что его покупали, что даже слово «покупали» не оскорбляло.       Микки продаваться не хочется. Микки хочется всего, с потрохами. Вместе с бардаком в башке, потому что это самый охуенный бардак, который Йену встречался.       Он ебанулся, похоже.       Он ещё помнит свой разговор с Мэнди в один из первых вечеров, когда она к нему переехала. Они выпили и принялись пиздеть обо всём на свете, а потом Йен выпалил:       — Как ты понимаешь, что нравишься парню?       Мэнди тогда широко, понимающе улыбнулась и с любопытством спросила:       — А он тебе нравится?       — Ага, — устало ответил он, — но он, думаю, меня ненавидит.       — Спроси его! — подтолкнула Мэнди и, пихнув его локтем, протянула новую банку пива.       — Он не захочет говорить об этом.       — Никто из парней не хочет, — пожала плечами она и набила рот чипсами.       — Так как я должен понять? — не сдержался он через минуту, наполненную только хрустом.       Она глянула на него краем глаза и, прожевав, поинтересовалась:       — А он смотрит на тебя тем взглядом, когда с тобой?       — Каким? — непонимающе переспросил Йен.       — Поймёшь, когда увидишь, — свысока отозвалась она.       Больше к этой теме не возвращались. Да Йен и не вспоминал, по правде говоря. Поначалу, конечно, пытался разглядеть этот взгляд, но одного агрессивного «хули ты пялишься?» хватило, чтобы Йен приложил все силы и стал менее палевным. Сначала менее палевным, а потом и вовсе забыл об этом.       Зато сейчас он лежит на диване в гостиной у Микки и думает, что видел. Тот самый взгляд, о котором и говорила Мэнди. Он обычно мелькал на пару секунд, а потом Микки встряхивался, и всё становилось по-старому. И сейчас он понимает Мэнди: его и правда не описать. Но увидеть один раз достаточно.       Когда же это было?       Ну явно не тогда, когда он впервые оказался у Микки дома. Он и сам охуел от собственной наглости, когда вместо привычного бегового маршрута по берегу озера вдруг побежал в сторону Эджуотера. Конечно, он чуть ли не сразу выяснил, где Микки живёт, и ощутил себя высококлассным шпионом, хоть до слежки дело так ни разу и не дошло. Не то чтобы он жалел. Ну если только немного — в момент, когда Микки открыл дверь. В серых спортивных штанах и без футболки: будь у Йена дыхалка послабее, он бы рухнул прямо там, в коридоре. Но он чувак тренированный, спасибо ежедневным пробежкам, так что на ногах устоять удалось. И даже хер удержать в штанах, но это вообще каким-то непостижимым образом, потому что когда Микки наклонился и залез в нижний ящик — причины из головы стёрлись, зато крепкий, обтянутый спортивками зад так и встал перед глазами, — Йен забыл даже о стоящей напротив Мэнди.       В тот раз Микки смотрел так, будто Йен мешает ему жить.       Потом была драка Микки с бывшим Мэнди, пока Йен сидел в её квартире и прислушивался так старательно, будто от этого зависела его жизнь. Ему тогда казалось, что зависела. Он мысленно уже успел выйти в коридор, увидеть там бездыханного Микки, оказать первую помощь и, вызвав неотложку, уложить его голову себе на колени и промакивать раны. Мэнди не выпускала, и в тот момент он был охуенно близок к тому, чтобы вышвырнуть её в окно. И до двери долетел в мгновение ока, как только услышал за ней голос Микки.       Взгляд уже изменился, но до нужного всё равно было далеко.       Когда он впервые ночевал у Микки, дверь в его спальню уже была приоткрыта.       Йен почему-то запомнил глаза Микки, когда тот впервые снял с него штаны. Тогда, после клуба. Йен был нахуярен почти в ничто, но всё равно запомнил. И не потому, что в нём мелькнуло что-то незнакомое, о нет, Йен привык к хищному восторгу, когда мужики видели его член. Просто с Микки всё было по-другому. Просто Микки, выдоив его подчистую, потом взял и проглотил, и Йен чуть не рухнул перед ним на колени с клятвами вечной любви и обещаниями расцветить жизнь яркими красками.       Ярче, чем Микки уже раскрасил его жизнь, у него всё равно не получится, бесполезно и пытаться, Йен это даже сейчас понимает.       Но когда он узнал, что его член — первый, который побывает в заднице Микки... Был бы он трезвее, он бы вылизал его с головы до ног, прежде чем натянуть, но тогда было не до того. Правда, мысль вылизать теперь стучит в мозгу так настойчиво, что Йен думает: неплохо бы осуществить, когда Микки будет готов. А он будет. Однажды.       Йен совсем-совсем не верит, что это был конец. Их история — не та, которая заканчивается фразой «Я люблю тебя». Он знает, что такие бывают. У кого угодно, но не у них. Точно нет. Даже учитывая, как старательно Микки пытался показывать, будто Йен его совсем не волнует. Долго запрещал целовать (а потом разрешал, а потом опять запрещал), требовал трахаться молча, обвиняя, что Йен несёт порнушную хуету... А как ему ещё было себя вести? Раньше он всегда трахался молча, но он никогда и не влюблялся, а тут вдруг накрыло с головой. Особенно в тот раз, когда Микки вдруг слишком всерьёз дал понять, что между ними возможен только секс. Вот тогда Йену снесло башню. Вот тогда он ревновал так, что был уверен: разбомбит к хуям и Чикаго, и Иллинойс, и всю Америку. Он до сих пор не знает, чем думал, когда ебал Микки без подготовки, что он проверял? С Микки, который со всеми, кроме него, всегда был активом? «Вдруг что-то изменилось», — стучало тогда в голове, а уже через несколько десятков минут он ненавидел себя, спешно собираясь домой.       Ненавидел, потому что позволил себе сорваться. Даже не дал себе времени обдумать.       Если бы Микки ничего к нему не чувствовал, он бы не позволил отсосать ему посреди кухни, пока Мэнди была в ванной. Не позволил бы натянуть себя в туалете офиса. С каждым таким случаем Йен собирал монетки в копилку важностей, а сегодня Микки попытался её разбить.       Нихуя у него не получилось, потому что теперь-то Йен точно знает, чего он Микки никогда не позволит: думать, что чувствовать — плохо.       Весь остаток ночи в его голове собираются целые цепочки из мыслей и воспоминаний. Он не знает, сколько проходит времени, когда дверь спальни открывается. Небо уже начинает светлеть, во всяком случае, но оно и не то чтобы было чёрным, когда Микки вышел. Йен лежит с закрытыми глазами, боясь пошевелиться, и прислушивается так, что в ушах начинает звенеть.       Больше всего ему сейчас хочется хотя бы открыть глаза и сесть на кровати. В идеале — подорваться и прижать Микки к стене, встряхнуть его как следует и получить ответы. Но он ещё никогда в жизни так ярко не видел причинно-следственные взаимосвязи. Никогда ещё не знал наверняка последствий собственных поступков. А сейчас он понимает: это будет последний раз, когда он видит Микки так близко, потому что потом тот откинет его от себя максимально далеко. Без единого шанса приблизиться ещё хоть когда-нибудь. Йен не хочет рисковать, хоть он и просто неебически устал. Устал ходить вокруг да около, устал делать вид, что всё неважно и не трогает, что он — сама святость и терпимость, что его не бесит чёртов страх в глазах Микки.       Страх — бесит. Он не понимает, как до сих пор умудряется держать себя в руках. Знает только, что осталось совсем немного. Что Микки не позволит себе делать вид, будто этого разговора не было. Этот день расставит всё по местам.       Йен слышит тихие шаги, под которыми слегка поскрипывает в некоторых местах ламинат, а потом — звук открывшейся и закрывшейся двери в ванную. Тупо думать, что Микки всё это время спокойно продрых, а теперь вдруг проснулся, чтобы заглянуть в туалет. Нет, Йен уверен, что тот ворочался в кровати и пытался всё разложить по полочкам, прокручивал в голове каждый момент рассказа и пытался найти в своих воспоминаниях какие-то зацепки. Которых у него, конечно, нет — точно так же, как у Йена нет наивных надежд, что Микки каждый вечер, возвращаясь домой, садился за стол, открывал тетрадь, начинал: «Дорогой дневничок!» — и вписывал каждый взгляд Йена. За три года таких тетрадей накопилось бы дохера, потому что на Микки-то он смотрел куда чаще, чем в монитор своего компьютера.       Йен чуть не стонет в голос, потому что вдруг считает себя безголовым влюблённым тупицей. Кто угодно бы уже отвернулся, если бы об него вытирали ноги, но... но дело же не в Йене. Дело в Микки, который почему-то считает, что его нельзя полюбить.       Если он позволит, Йен ему всю жизнь будет доказывать, что можно. Сразу после того, как Микки извинится, конечно, потому что нервы он ему знатно вытрепал.       Между затихшим звуком слившейся воды и открыванием двери прошло времени явно больше, чем нужно, чтобы сделать полшага от раковины до двери. Йен представляет, как Микки стоит, занеся руку над ручкой, и пытается решиться выйти. Если честно, он уверен, что так оно и есть. Но дверь всё-таки открывается, и Йен снова закрывает глаза. В эту самую секунду вдруг понимает, что на боку лежать неудобно, он себе уже всё отлежал, но он сейчас не шевельнётся, даже если ему к виску приставят дуло пистолета. Потому что Микки тогда сбежит, как те еноты, которые иногда наведывались к задней двери дома Шейлы, чтобы чем-нибудь поживиться.       Скрип ламината затихает. Йен не глухой: Микки не успел дойти до двери спальни. От осознания того, что тот стоит сейчас посреди комнаты и смотрит на него, уж в этом Йен уверен, сердце сбивается в такой быстрый ритм, что Микки наверняка слышит. Должен, просто обязан слышать. Хоть кто-то должен, во всяком случае, потому что Йен будто оглох. Он ужасно хочет открыть глаза и убедиться в том, что Микки правда стоит здесь, потому что мало ли, вдруг он просто пропустил, как тот проскользнул в комнату. Лежит тут, просто так приходы ловит, а Микки на самом деле похуям: он вышел отлить, а теперь завалился обратно спать.       Да нет, конечно.       Время растягивается в бесконечность: Йену кажется, если он сейчас откроет глаза, будет уже белый день, а Микки просто подохуел, что он так долго подушку плющит, да и вообще весь этот разговор ему приснился и всё по-прежнему. Он мысли, что придётся начать его ещё раз, прошибает холодный пот, но тут пол опять коротко скрипит, а потом Йен слышит сдавленное ругательство.       Через несколько минут полной тишины он всё-таки решается открыть глаза и повернуться на спину. Микки в комнате уже нет, но дверь в его спальню не заперта, как было до этого, а приоткрыта. Он всегда так делал, если Йен ночевал на диване, с самого первого раза, когда между ними ещё даже ничего не было. Ну, как Микки думал. Эта мысль теплом расползается по всему телу, потому что Йен знает, что это значит.       Разрешение.       Разрешение ввалиться в его комнату среди ночи и прижать спиной к себе. Чтобы Микки ворчал с утра, что ему неудобно, и вообще какого хуя он припёрся — да что угодно ворчал, это же Микки.       Чего Йен точно не ожидал, так это того, что будет счастливо лыбиться в темноту этой ночью. Он очень хочет вскочить с кровати прямо сейчас и лечь уже спать там, где и должен, а ещё лучше — не спать, потому что Микки определённо стоит наказать за все его выебоны. Йен будет терзать его долго, старательно, пока он не начнёт умолять, и только тогда сжалится. И над ним, и над собой, да.       Подождать только чуть-чуть надо. Потому что если он придёт сейчас, Микки поймёт, что всё это время Йен не спал, и опять уйдёт в отрицание. Ну и ничего. Йен три года ждал, ещё полчасика подождёт.       Или... он вдруг распахивает глаза шире и рывком садится на кровати. Не будет он ничего ждать, нахер. Если только Микки дверь открытой не просто так оставил — в надежде, что Йен не заметит? Что-то типа: «Я сделал шаг навстречу, ты его проебал, это твоя проблема». Да ну нахуй. Пусть привыкает.       Йен больше не проебёт ни единого шанса.       Он встаёт с кровати и уверенными шагами входит в спальню. Даже не пытаясь быть аккуратным и не разбудить Микки — спит он, как же, — ложится на кровать, влезает под тонкое одеяло и притягивает Микки к себе.       — Опять кошмары? — негромко, но язвительно спрашивает тот, а ещё Йену кажется, будто он в его голосе слышит облегчение.       — Мне не снятся кошмары, — так же тихо отвечает Йен. — Их до этого момента наяву хватало.       — Галлагер...       — Ой, заткнись и спи, — обрывает его он и утыкается носом в плечо.       Никто не пахнет вкуснее Микки.       Ни на ком больше рука Йена никогда не лежала так, будто для этого была создана.       И никогда прежде он так быстро не засыпал.