Цветущей сакуры пенёк

      Он спит. Дышит тихо, спокойно, а солнечный зайчик прыгает на лицо, но осторожно, пугливо, словно, и правда робкий зверек подкрался. И только поэтому - не будит. Харуки повернулась на бок подперев голову руками и любуется мужем. Умиротворенным, домашним, с разметавшимися по подушке темными волосами, к которым все время хочется прикоснуться губами или кончиками пальцев. Она даже один раз осмелилась, замирая от странных эмоций, но муж заворожился во сне и нырнул под одеяло с головой.       Муж… надо же. И кто! Красивый до невозможности мужчина, такой добрый и мягкий, ласковый с ней. Он же - грозный наместник, глава великого клана, которого опасаются многие. Благородный самурай. И ее муж. Ее, Харуки. И уже не безродной оборванки из рыбацкого захолустья, а Кучаку Харуки. Только она никогда, наверно, не привыкнет к этой фамилии как к своей.       Харуки осторожно выбралась из-под одеяла, ступая босыми ногами по полу. Тот оказался холодным. Ей захотелось тут же побежать, чтобы бодрящее тепло разбежалось по телу. Но нельзя. Вдруг это разбудит мужа? Он ведь так чутко спит.       Она на цыпочках добралась до соседней комнаты – кабинета Икаку-сама. Здесь можно позволить себе несколько вольностей: потянуться с наслаждением, окончательно скидывая сон. Засмеяться, подставив лицо утреннему солнцу. Хорошо!       Взгляд ее упал н рабочий стол, заваленный свитками. Тут наружу вылезло любопытствующее озорство, показывая свой лисий нос, осмотрелось, а затем начало тихо скулить, упрашивая: «Ну, подойди! Подойди поближе!»       Харуки осторожно обходит вокруг стола. Рассматривает свитки, шкатулку с тушечницей и кисточками, клановую печать - символ власти дйме Кучаку. Холодные, строгие, с виду простые вещи, рядом с которыит Икаку-сама превращается в Кучаку-доно.       После нескольких кругов по комнате Харуки решительно уселась на место мужа, сделала строгое лицо, приосанилась. На миг смутилась, боязливо оглядевшись, не видит ли кто. Но рассудительность и стыдливость тонут в любопытстве и безрассудстве так быстро, что страх и совесть попросту не успевают их заметить. Она решительно придвинула к себе шкатулку с писчими принадлежностями. Замерла. Открыла с осторожностью, словно опасалась, что, когда крышка откроется, оттуда жаба выпрыгнет. Или дунет могильным холодом. Или же крышка будет словно свинцовая и не откроется. Но нет. Все было так обычно, что стало почти неинтересно. Почти. Ее игра опять на миг показалась недопустимым святотатством. Но этот морок быстро прошел. И вот уже девочка с донельзя серьезным лицом склонилась, прикусив кончик языка от усердия, над чистым листом и старательно выводит иероглиф «солнце», потом пририсовала ему лучики и веселые глазки. Полюбовалась результатом и, копирую серьезность работающего дайме, тиснула на свой шедевр клановую печать.       - Ха… Хару-ки? - раздался голос Икаку.       Она обернулась, смущенная, а затем улыбнулась по-детски весело и радостно. Все смущение исчезло стоило ей увидеть ТАКОГО Икаку. Один приоткрывшийся в изумлении рот и широко распахнутые глаза чего стоили. А если учитывать и некоторую растрепанность после сна, то тут уж только и остается хихикать, прикрывая рот рукой. Да, есть, пожалуй, такие моменты, над которыми даже клановый канон не властен.        Атмосфера радостного озорства продержалось все утро. Ровно до того момента, как гонец принес весть о приближении кортежа купчихи Ронгику. Та прибудет в поместье буквально через полтора – два часа. И хотя все детали предстоящей встречи несколько раз оговорены, они едва успели приготовиться.       Только на облачение в юкату [14] ушла уйма времени. А как иначе, если в общем повседневный домашний халатик должен выглядеть так, чтобы, глядя на вышитые семилистники герба Кучаку, гостья поняла: для клана долг в тысячу мер риса – эта такая мелочь, которую юная хозяйка дома решит походя между вопросом о меню сегодняшнего ужина и проблемой выбора наряда к нему.       Вот только от легкости и прохлады драгоценного шелка на плечах Харуки делалось не по себе. Да вся их деревня стоила дешевле, чем локоть этой ткани! И гербовые астры жгли кожу, словно протестуя против своего появления на одежде вчерашней оборванки. Она не смеет, не должна, не в праве…       Зато с внешним видом они угадали. Харуки сделалось гораздо спокойнее, когда даже она своим неискушенным взглядом оценила, насколько ткань ее «домашней» юкаты изысканнее и дороже официально-торжественного кимоно Ронгику. Теперь бы лицо не подкачало.       - Какой чудесный выдался день: безветренно, но совсем недушно, не правда ли? Впрочем, вы проделали свой путь от побережья не прогулки ради. Чем обязаны вашему визиту, Ронгику-сан? – с ленивым равнодушием на лице и в голосе обратилась к гостье Харуки.       - Многим, милочка, очень многим. Тысяча мер риса должна быть немедленно мне передана.       - Тысяча мер… А это много?       Девушка старательно сморщила носик, силясь сообразить, каков долг. Но потом просто хлопнула в ладоши, подзывая управляющего с бумагами.       - Но тут написано про триста пятьдесят мер? - наконец подняла она глазки от найденного договора.       - Триста пятьдесят мер я ссудила уважаемому Кучаку Икаку. В установленный срок он обязался вернуть пятьсот. Но просрочил платеж на месяц, от чего долг удвоился. Об этом написано внизу свитка. Вон те мелкие иероглифы видите?       - Ах, да. Верно! Вот они. Вы знаете, муж обычно не читает такую безделицу. Вот и тогда наверняка подмахнул, не глядя.       - Муж? Шустер…. Впрочем, тем хуже для вас, милочка.       Ронгику не сумела или не сочла нужным скрыть своего раздражения, поэтому угроза оказалась слишком грубой и не такой изящной, как хотелось бы. Впрочем, чего стараться перед этой уже считай покойницей? Ронгику сроду не упускала того, на что положила глаз.       - Ах, какая жалость. Но на то, чтобы отмерить еще риса уйдет время. Вы, верно, желаете лично проследить за отгрузкой?       - Чего отмерять-то? Пыль амбарную.       - Почему пыль? – наивно захлопала глазами молодая жена Кучаку-доно, но тут же выбросила непонятную мысль из милой головки и хлопнула в ладоши. - Паланкин мне! Именно так. Госпожа Харуки отправилась на хозяйственный двор поместья в паланкине, а Ронгику-сан сзади на своих двоих топала. При обсуждении этой детали встречи Харуки нерешительно обмолвилась, не слишком ли грубо и показушно выйдет. Но мужчины хором стали убеждать ее в обратном: такая грубая особа, как процентщица Ронгику, более изящных намеков не поймет.       Сейчас Харуки благодарна за то, что позволила себя убедить. Эти несколько минут в паланкине оказались просто необходимой передышкой. Кроме того, внутри носилок обнаружилась Юко-тян.       - Вау! Круть! Ты ее сделала!       Харуки благодарно улыбнулась девочке за поддержку. Из паланкина она должна вылезти уже в ином образе, для которого немного дополнительной уверенности в себе ей не повредит.       - Тысяча мер риса сейчас будет вам отгружена. Соблаговолите убедиться       Тон юной госпожи стал спокоен и деловит. Она по-хозяйски набрала в ладошку рис из ближайшей бочки, пересыпала его из руки в руку, словно ненароком демонстрируя размер и чистоту зерна. Затем подошла к нескольким следующим бочкам, показывая, что и в них не труха. Благо, вся тара вынесена во двор, а ворота амбаров плотно закрыты. Должно же у незваной гостьи сложиться стойкое убеждение в том, что амбары с прочными засовами буквально ломятся от риса.       - Это что за наперсток?! – вдруг заревела несколько озадаченная увиденным Ронгику.       - Как что? Мера клана Кучаку… - кажется, и правда, растерялся от эдакого напора управляющий.       - Это мера?! Да я саке из большей посуды пью! Да чтоб тебе на том свете благодать такой мерой отмеряли! Жулик! Где моя мера?!       Слуги выволокли посудину, не меньше чем на треть превосходящую стандартную меру.       - Госпожа Ронгику так великодушна, что, давая в долг моему мужу, отсыпала рис именно этой мерой. Или она специально предназначена для возвращения долгов?       - Какая тебе разница, соплячка! Отдавать придется этой!       - Почему это? В договоре указан особый размер меры долга? Нет? Это вы разумно поступили. Потому что в противном случае, вас можно было бы обвинить в неуважении к распоряжению микадо о единой системе мер и весов. А так – всего лишь в мошенничестве. И то, если станете настаивать на своем.       Харуки словно невзначай повернула стоящую рядом местную меру так, чтобы был виден знак микадо, гарантирующий соответствие ее объема императорскому стандарту       - Тебе это еще выйдет боком, сука! – пронзительно зашипела, понявшая, что не только острова, но и риса в том количестве, на которое рассчитывала, ей не получить, Ронгику.       - Сама дура, - безмятежно улыбаясь, прощебетала в ответ Харуки, присовокупив к сказанному пару крепких рыбацких выражений, от которых густо покраснели проходившие мимо грузчики.       Рангику не нашлась, что ответить сразу. А через миг стало поздно. Наместник Кучаку остановил своего коня перед женой.       - Ах, вот ты где, дорогая. Едва нашел. Тебе вовсе незачем самой заниматься всякой мелочью. Управляющий вполне справился бы с этим сам.       - Не сердись, милый. Мне было интересно.       - Я вовсе не сержусь. Я просто соскучился.       - Я тоже.       В упор незамечающий никого вокруг кроме жены Икаку спрыгнул с коня, подхватил Харуки на руки, усадил в седло и повел недовольно косящегося на нового седока коня в поводу.       Сидеть в остро пахнущем лошадиным потом седле было страшно и весело одновременно. Она справилась! Не только защитила Икаку-сама от непомерных претензий лисицы-Ронгику, но и сумела сэкономить треть зерна. Что, по ее мнению, было справедливо: запасы клана катастрофически истощились из-за того, что оттуда брали зерно для помощи особо пострадавшим сперва после налета драконов, потом после цунами. Брали для нее или для таких, как она. А долг надо возвращать.       Вот только что теперь будет с ней самой. Теперь, когда для клана Кучаку исчезла угроза позора, когда она исполнила свое предназначение? Нет, просто из дому ее не выкинут. Икаку-сама не такой человек. Но не изменится ли теперь его отношение к навязанной ему силой обстоятельств супруге? Она не смеет роптать. Она уже и так бесконечно благодарна за эти несколько недель незаслуженного счастья, которые она получила от него. Желать большего – непочтительно, да и просто глупо. Но терять – страшно.       Икаку вновь подхватил жену на руки, снимая с седла.       - Ты молодец!        Шепча это в ушко Харуки, он взглянул ей в глаза. О, боги! Опять этот взгляд затравленного зверька. Впервые она смотрела на него так в первую брачную ночь. Он сидел и гладил ее по волосам, ласкал не как женщину – как ребенка, шептал что-то успокаивающее. Внутри все звенело от страсти, но он чувствовал себе законченным маньяком-педофилом. Нельзя прикоснуться к ней раньше, чем этот страх исчезнет из глаз. Не потому что она закричит и станет сопротивляться. Не станет, безропотно покорится его воле. Именно поэтому он перестанет себя уважать, если не сдержится и не дождется взаимности.       Тогда они просидели за бессвязным разговором пол ночи. Он уже начал искать глазами что-нибудь острое, чтобы, порезав руку, перепачкать кровью постель для успокоения местных блюстительниц нравственности. Только под утро Харуки успокоилась, сама прильнула к нему, и они стали мужем и женой легко и естественно.       И вот снова этот загнанный взгляд. Что на этот раз? Решила, что больше ему не нужна, небось. Дурочка…. Нет, была бы дурой, возомнила б о себе невесть что. А так она слишком хорошо видит разницу между ними, понимает, что есть девушки гораздо красивее и изысканнее ее, и не может понять, что он в ней нашел. Он и сам толком не знает. Просто, глядя именно на эту девушку, сердце начинает биться через раз. И он сделает все, от него зависящее, чтобы она научилась доверять ему как можно быстрее.       Он, естественно, не сказал ничего этого вслух. Просто остаток дня, забросив все дела, не отпускал Харуки от себя.