Цветущей сакуры пенёк

      Осенний ветер воет, вторя братьям Анам. Именно так: ветер вторит оборотням, ибо Аны воют гораздо громче и жалостливей. Отодвинуть сёдзи и кинуть в них чем тяжелым, чтоб заткнулись? Да лень откладывать любимого «Принца Гэндзи».       Осень в этом году на редкость ветреная и промозглая. Шторм не унимается уже вторую неделю. Если внимательно прислушаться, то даже сюда долетает его рев. Оно и неплохо: ни пираты, ни драконы в такую непогодь не шляются. Так что, если самому из дому выходить не надо, так слушать вой ветра и шелест дождя по крыше даже приятно. Чашка подогретого саке и хорошая книжка добавляют уюта. А волчий вой… Удовольствие на любителя. Но, если задуматься, даже полезно. Пусть соседи думают, что Красный колдун не с книжечкой на футоне валяется, а своим прямым и непременно черным делом занят. Им полезно.       Ага, размечтался. Работать сегодня все же придется. Топот конских ног не оставляет сомнений, к кому и зачем торопится ночной гость.       Выхожу на двор, чтобы увлеченные пением Аны не слишком напугали лошадь, да и всадника. Хорошо обученное животное стоит у самого деревянного настила веранды, так, чтоб не пришлось спрыгивать на раскисшую землю. Сперва мне показалось, что на коне никого нет, настолько миниатюрная фигурка, вцепившаяся в гриву, слилась с шеей коня. Ребенок?! Нет, девушка. Осторожно помогаю спуститься на землю и снять насквозь промокший плащ.       - Кто вы? Что привело вас ко мне в столь поздний час?       - Юко. Кучаку Юко, - сердито фыркает на меня промокший цыпленок.       Если срочно не растереть девчонку пшеничным саке, лечить ее как минимум от бронхита придется тоже мне. Это сверх тех бед, про которые она сейчас расскажет. Стягиваю, точнее. пытаюсь стянуть с нее кимоно и тут же получаю веером по рукам. Грамотно так получаю: чудо, что без перелома обошлось.       - Я – колдун, а не мужчина. Не хотите свалиться в горячке, раздевайтесь сами и живо. Если стучащими зубами не боитесь откусить себе язык, то можете начинать ваш рассказ.       Сообразившая, что в своем нынешнем синем и пупырчатом состоянии даже самого озабоченного маньяка она способна подвигнуть на действия чисто гуманитарного характера, юная госпожа Кучаку начала раздеваться и даже сумела процедить сквозь плотно сжатые зубы.       - Харуки-сан отравлена медленно действующим ядом….

***

      Под шелест дождя так сладко спится. Наверно из-за погоды в последние дни ранняя пташка Харуки просыпалась поздно. Да и чувствовала себя совсем неважно. Вот и сейчас от одной мысли о завтраке к горлу подкатывает дурнота. Понежившись еще немного под теплым одеялом, из-под которого так не хотелось вылезать, Харуки сладко потянулась и села.       Ну вот, она так и знала. Пока она в постели валяется, Икаку-сама уже давно на ногах и не только успел переделать кучу дел, но и оставил стихи для нее:

Желтый лист плывет. У какого берега, цикада, Вдруг проснешься ты? О, проснись, проснись! Стань товарищем моим, Спящий мотылёк!

      Девушка счастливо смеется, прижимает записку к губам, замирает неподвижно и решительно берет в руки кисть для ответного послания:

И осенью хочется жить Этой бабочке: пьёт торопливо С хризантемы росу.

      С некоторых пор они ежедневно обмениваются такими записочками. Икаку оставляет свою утром у изголовья еще спящей жены. Харуки приносит ответ на рабочий стол в кабинете мужа, пока он отлучается по делам. Вечером за ужином читают послания вслух, обмениваются мнением, сравнивают с другими.       Дождавшись, когда тушь высохнет, Харуки поднялась, чтобы убрать принадлежности для письма, но вдруг замерла у полки с ящичками, не сразу поняв, что там не так. Не хватало одной из шкатулок. Той самой, в которую она сложила подаренные ей на свадьбу драгоценности. Большинство из этих вещей она стеснялась надевать и лишь украдкой любовалась изяществом работы ювелиров. Харуки еще раз внимательно осмотрела полку. Ошибки быть не могло. Все остальные вещи стоят на своих обычных местах, а шкатулки с драгоценностями нет.       За спиной возникла одна из служанок. Та самая, что прозевала пробуждение госпожи в первое утро Харуки в доме Кучаку. Икаку-сама распорядился было отправить разиню на скотный двор убирать в хлеву, но Харуки убедила мужа проявить снисходительность. Сообразившая, что случилось, девушка опомнилась гораздо быстрее своей госпожи и с воплем «Караул! Обокрали!» выскочила в коридор.       Почти сразу обнаружилось исчезновение еще одной из прислуживающих в покоях Харуки девушки. Больше в доме вроде бы ничего не пропало.       Забившаяся в угол комнаты Харуки молча наблюдала за отдающим распоряжения управляющему и стражам мужем. Наконец тот закончил руководить организацией поимки воровки и, выпроводив всех посторонних, повернулся к жене.       - Ты расстроилась, радость моя? Не надо. Это всего лишь металл и камни, которые не стоят твоих волнений. К тому же, куда эта дура с ними денется? Ее сдаст первый барыга, которому она попытается продать драгоценности с гербом Кучаку.       - Я расстроилась не из-за пропажи. Я не должна доставлять лишних хлопот вам, мой господин, - по щекам девушки потекли крупные слезы.       - О чем ты? Перестань. Все будет хорошо.       Икаку обнял дрожащие плечи жены.       - С тобой точно все в порядке?       - Да, да. Не беспокойтесь, пожалуйста. Мне просто хочется еще немного полежать…

***

      … - И что же случилось дальше?       Извлеченная из горячей ванны, завернутая в шкуру северного косолапого чудовища и напоенная травяным отваром с медом Кучаку Юко сладко зевает, но мужественно перебарывает сон и продолжает рассказ.       - Дуру эту через час поймали, а в вещах нашли коробку со странными почти черными катышками. На какашки кикиморы похоже.       - А ты где кикиморов кал видела?       - Нигде. Но похоже. Короче, сразу видно – зелье недоброе. А схваченная воровка призналась, что должна была подкладывать эту отраву в еду Харуки-сан, но испугалась и решила сбежать, прихватив шкатулку с драгоценностями. Икаку принялся трясти домашних на предмет заговора против его жены и ни о чем другом не думает. Потому что Харуки сказала, что никаких какашек не ела, чувствует себя хорошо, и вообще просит не слишком строго наказывать преступницу, потому что та просто не смела ослушаться приказа влиятельного человека. Только врет она все! Ей уже несколько дней нездоровится. Только она молчит, никому не жалуется. Икаку расстраивать не хочет, идиотка… Спаси ее, колдун!       Девочка наконец бессильно разревелась, а я начал собираться в путь. Какашки – не какашки, а желающих смерти жены наместника Мож-Ая предостаточно как внутри клана Кучаку, так и за его пределами.       - Кто-нибудь знает, что ты сюда отправилась?       - Нет.       Еще ни хватало, чтоб в клане заподозрили похищение девочки. Выезжать надо немедленно. Свистом созываю Анов. Те стремглав ставят мой паланкин на низенькую тележку и, перекинувшись волками, впрягаются в нее. Это на повозках, запряженных волами, по дороге нельзя. А про собачью (тем более - волчью) упряжку в законе ничего не сказано. А не запрещено, значит разрешено.       Про такой способ передвижения мне приятель – колдун из северной страны пшеничного саке Тимофей-сенпай [15] рассказывал. И правда, скорость волчары развивают просто чудовищную. Еще до утра в усадьбу Кучаку доберемся. А перед воротами парни опять людьми перекинутся, снимут паланкин с тележки и чинно понесут, как положено. Пусть потом в округе про варадзи-скороходы [16] болтают.       Дождь к утру только усилился, остановив едва забрезживший рассвет. На дворе поместья полно стражи с факелами. Еще один отряд выдвигается по приморской дороге.       - Стой! Кто такие?       Стража окружает паланкин плотным кольцом.       - Эй, полегче там! Это я, Кучаку Юко. Брата зовите, живо! - высовывается из-за шторки моя выспавшаяся по дорого спутница.       Кучаку появился почти сразу. Уж не знаю, как ему доложили о нашем прибытии, но, судя по выражению лица, он шел освобождать попавшую в заложники сестру, не меньше. Ого, а у них тут было весело. Рукав кимоно дайме разорван, в прореху виднеется наспех наложенная и уже пропитавшаяся кровью повязка. Заведшегося в доме скорпиона он вычислил и разобрался с ним лично.       - Кто? – почти выкрикнула тоже все понявшая Юко.       Икаку назвал несколько имен, которые мне ровным счетом ничего не сказали. Видимо, кто-то из мелких вассалов или дальней родни. Что ж, хватка у молодого дайме имеется: меньше чем за сутки размотать клубок заговора. Надеюсь, он не опоздал.       - Чего эти упыри хотели?       - Возвыситься, ослабив меня. На худой конец, просто подзаработать. Операцию финансировала обиженная Ронгику. С местными уже покончено. К процентщице люди только что отправились.       - Вы бы поаккуратней с дамочкой. У нее довольно серьезные связи.       Все! Уже молчу! От свирепого взгляда Кучаку-доно готов язык себе откусить. Разъярённый дайме в советах под руку не нуждается. А вот квалифицированная помощь колдуна ему требуется. Поэтому меня не зарубили и даже удостоили разговора.       - Мою жену пытались отравить. И, возможно, преуспели в этом. Виновные сперва отпирались, но в конце концов признались в том, что успели скормить Харуки-сан часть отравы.       - Понял. Мне надо осмотреть остатки яда и потерпевшую, а еще поговорить с прислугой Харуки-сан.       - С подкупленной змеей ты уже не поговоришь. А вторая горничная в твоем полном распоряжении.

***

      Этот страх появился в нем в момент, когда Икаку осознал, как ему нужна эта женщина. Он жил в самом дальнем уголке сердца и внезапно вырывался в самые счастливые минуты их близости. Страх будущего, страх конца, страх пробуждения, страх перед этим внезапным, непривычным, ослепительным счастьем. Наверное, поэтому, узнав о смертельной опасности, он сумел обуздать этот страх, обернуть его обрушившимся на головы предателей гневом. Но теперь, когда на его дворе обнаружился невесть как проведавший о случившемся колдун, страх и безысходность навалились с удвоенной силой.       Боясь, что не справится с лицом Кучаку Икаку повернулся к колдуну спиной и молча зашагал в дом. Кто-то из стражей уточнил, что делать с Юко. Икаку лишь отмахнулся, не трогайте, пусть делает, что знает.       Днем, когда еще ничего не было ясно, ему доложили о побеге двоюродной сестры из усадьбы. Тогда дайме приказал ее не преследовать, но про себя решил, что тетка Айме причастна к заговору и, почуяв провал, спасает дочь. Способности Айме предать Икаку не удивился. Когда тело испытывает нестерпимую боль, мозг отключает сознание. Что отключается, когда нестерпимо болит душа? Айме прячет от всех свою душевную рану. И какой гной в ней может завестись, если рану не чистить и не перевязывать, догадаться нетрудно. Вот только подозрения не оправдались. Ни одного даже легкого намека на причастность тетки к отравлению нет. Мало того, именно Юко приволокла откуда-то колдуна.       Так что к страху за жизнь Харуки прибавилось чувство вины перед понапрасну обвиненными родственниками. Пока ему удавалось превращать свои страхи и тревоги в холодную ярость, но сейчас и она кончилась. Словно лишенный силы ветра воздушный змей дайме Кучаку безвольно свалился на циновку в комнате рядом с покоями жены.

***

      Судя по синяку под глазом, вопросы о самочувствии Харуки служанке уже задавал сам Кучаку-доно. Заплаканная девушка ни о чем подозрительном кроме некоторой бледности да плохого аппетита не вспомнила. Задаю тот же вопрос господину Икаку. Тот невнятно мычит. Мысль о том, что и сам он мог бы быть повнимательнее и заметить тревожные сигналы раньше прочих, дайме посетила только что.       - Поторопись, колдун.       Бледное лицо Кучаку словно застывшая маска бесстрастного, но злого духа. Вот только не понять, чего в голосе больше – угрозы или мольбы.       Ко мне осторожно пододвигают шкатулку с предполагаемым ядом. Открываю и делаю вид, что внимательно изучаю содержимое – десяток неровных тёмно-коричневых шариков величиной с горошину без ярко выраженного запаха. Собственно, меня интересует нет ли на этих страшноватого вида шариках следов иного яда. Я не очень верю в то, что Ронгику-сан решила подстраховаться и набодяжить два яда в одну конфетку, хотя бы потому, что знаю, какие деньжищи она отвалила за этот «помет заокеанского бескрылого дракона-аллигатора». Откуда знаю? Сам же и продал.       Вообще-то это никакой не помет. Ни крокодила, ни кикиморы. Мне заокеанский приятель на дни любования сакурой презент прислал – мешок ягод какао, из порошка которых они там у себя готовят священный напиток чокоатль. Напиток мне не понравился - горький, и я начал экспериментировать с порошком. В результате получил твердую форму.       По сути – мощный стимулятор вызвать описанные недомогания не мог. Вот если бы Харуки сна лишилась и по потолку от возбуждения бегала, тогда бы да, мое зелье. При этом, я не говорил покупателю, что это яд. Просто отсыпая шарики в шкатулку, одевал перчатки и закрывал лицо платком. Да и покупатель слово «яд» не произносил. Просил снадобье, способное раз и навсегда избавить его госпожу от некоей проблемы. Вот я ему это самое и продал, от чего же не продать, коль люди просят?       Недомогание Харуки с отравлением не связано, но осмотреть супругу дайме следует. Правда пугать ее при этом незачем. Поэтому подождем, пока она сама проснется. Наверняка, за всей этой суматохой заснула уже под утро. Подождем. Подумать есть о чем.       Если Харуки-сан действительно больна, то я сделаю все, от меня зависящее, для ее выздоровления и торговаться не буду. А вот если ее недомогание – просто случайность, то у меня сильно зачешутся руки втридорога продать ее мужу противоядие сложной рецептуры, единственно способное сохранить жизнь драгоценной госпоже Кучаку. Почему нет?       Поворачиваю голову к неподвижно замершему словно изваяние Будды на Выш-Кэ Икаку. Встречаемся взглядами. Волнующий его вопрос он не задаст. Только нервно сжимает кулаки от бессилия. Вернее – кулак. Пальцы раненой руки его не слушаются.       - Разрешите осмотреть вашу рану, Кучаку-доно.       Мне почему-то казалось, что он начнет отнекиваться. На дайме молча протянул забинтованную руку. Он так же равнодушно позволил бы отрезать ее по локоть. Ему сейчас все равно.

***

      Колдун копается в ране долго. Слишком долго, чтобы это можно было вынести, не закричав. Кучаку Икаку глухо стонет сквозь плотно сжатые зубы. Перед глазами плывут разноцветные круги. Проклятый колдун! Но дайме благодарен Ханаве за эту боль. Она вытеснила все остальное.       Он почему-то смотрит в потолок, а прямо над ним оказалось лицо Красного колдуна. Потом оно исчезло вместе с потолком. Это смерть? Он не уверен, что сумел улыбнуться ей, как подобает идущему путем воина, но, Будда свидетель, он пытался. Духи смерти не заценили его усилий, и потолок вернулся на место. А вместе с ним появилось испуганное лицо Харуки-тян.       - С вами все в порядке, Икаку-сама?       С ним? А что, собственно, с ним? Он лежит на полу. Судя по яркому дневному свету, проникающему сквозь бумагу окон, лежит долго. Раненая рука туго замотана от кончиков пальцев почти до середины плеча. Харуки стоит перед ним на коленях. В широко распахнутых глазах застыл испуг. Заметив, что он глядит на нее, жена быстро опустила голову. Ей не подобает так откровенно смотреть на дайме при посторонних. Но он успевает заметить темные круги под глазами и излишнюю бледность лица.       Дайме Кучаку резко поднимается на локте.       - Что с ней, колдун?       - С Харуки? С Харуки - нормально. Особенно если выгоните того коновала, который вам вчера сломанную руку «перевязывал». Вполне мог калекой оставить.       - Я приглашу для жены любого врача, которого вы посоветуете….       - Да ей не врач, а хорошая повивальная бабка понадобится месяцев через семь.       - Ты сумел обезвредить принятую Харуки-сан отраву? – после нескольких минут любования потолочными перекрытиями решил уточнить дайме.       - Вы правы, Кучаку-доно, вашу жену пытались отравить. Но Ронгику ошиблась с выбором зелья. Это снадобье в таком количестве приносит скорее пользу, чем вред.       - Уверен?       - Абсолютно.       Судя по гнусной ухмылке колдуна, именно он продал процентщице это средство вместо яда. Но вывести жулика на чистую воду помешало появление слуги.       - Простите, Икаку-сама, но почтенный Юрасу-сама уже дважды посылал за вами.       - Свежий хаори мне, живо. А ты, колдун, жди меня здесь.

***

      Дайме тяжело поднимается, опираясь на руку слуги. Ему б лучше полежать. Но глава клана – статус пожизненный. И хотя Кучаку Икаку уже полтора года исполняет эти обязанности, но пока жив старый Юрасу, формально глава клана – он. А значит, каждое утро в строго отведённый час молодой дайме докладывает отцу о текущем моменте. Едва ли больной старик в силах посоветовать что-то дельное, но его выслушают с почтением и не посмеют возразить. Юрасу – дедуля серьезный. Судя по тому, как засуетился припозднившийся Икаку, сегодня у него есть все шансы получить втык от родителя, который едва ли сочтет посттравматический шок, уважительной причиной для опоздания.       - Может, в обморок? – предлагаю вариант откосить.       - Долг аристократии – безукоризненное следование всем правилам и традициям. Иначе, как мы сможем требовать соблюдения закона от прочих, - с ленивым презрением отверг мою идею дайме.       - Осторожнее с рукой, - едва слышно шепчет ему вслед Харуки.       Но он слышит. Оборачивается. Спокойно улыбается жене, добавляя в улыбку легкую толику непонимания: от чего волноваться, не на войну ж уходит. Затем подбирает с пола оброненный в суматохе обрывок бумаги. Слуга уже подает кисточку и тушь.       - Прости, дорогая, я не успел к твоему пробуждению.       Несколько росчерков кисти, и грозный, вечно занятый дайме уходит, не дожидаясь ответа. Когда его шаги стихли, Харуки взяла листок в руки и прочитала вслух.

«От сомнения избавлены, успокоены границами – Жизнь расписана по правилам и закована в традиции. Сохранение стабильности – тяжкий долг аристократии. Повезло ж кому-то вырасти Средь рыбацкой нищей братии!»[17]

      - Ну, что ты. Харуки-тян? Тебе надо радоваться, а ты плачешь, - замечаю текущие по ее щекам слезы.       - Я опять доставляю ему беспокойство.       - По-моему, наоборот. Это его пытались достать, принося вред тебе.       - Он ранен.       - Так это ты его сковородкой приложила?! – продолжаю валять дурака в борьбе за хорошее настроение будущей мамы. - Ничего, не переживай, папаша ему мозги вправит не хуже сковородки:       «… - И каку, в смысле, и как, сын мой Икака, прикажешь все это понимать?!       - Так, эта… Заговор у нас. С целью отравления.       - И шо с того?       - Спешу с прискорбием сообщить: двух наших вассалов и троюродного дяди Кима Корейского нет с нами больше.       - И это все?! То есть ты хочешь сказать, сопляк, шо вы всю ночь носились по поместью как стадо пьяных элефантов, орали, звякали металлоизделиями, мешая старому, больному человеку спать, а на выходе – три трупа?       - Да, папань.       - Значит, на острове – кризис, понимаешь, а дайме – гарант бусидо больше чем от трех дармоедов за ночь избавится не в состоянии?       - Там еще служанка и пара подкупленных охранников подвернулись. Прожорливые.       - Орел, блин. Тока в другой раз давай без этого: «…очнулся – гипс», а то на докторов рису не напасесся…»       Уж не знаю, насколько моя трактовка разговора отца и сына Кучаку соответствовали истине. Скорее всего – ни на сколько. Но интонации старого и молодого дайме я видимо передал верно. Во всяком случае, над разыгранной мною сценкой хохотала не только Харуки, но и стража в коридоре.       Кучаку Икаку вернулся довольно быстро, но поговорить нам не дали. Кучаку Айме с дочерью Юко соизволила навестить племянника, дабы за чашкой чая поговорить о насущном. Я попытался откланяться, но пожилая дама потребовала, чтобы я остался. Именно потребовала. Тон был таков, что ни у меня, ни у Икаку-сама шансов уклониться просто не было.       Чайную церемонию в специальном павильоне проводила хозяйка – Харуки. При этом Айме не сводила с нее придирчивого взгляда. Кажется, и не мигнула ни разу, чтоб не упустить ни малейшей оплошности. Чисто кобра: одно неосторожное движение и… Вот только в том, что Харуки все сделает по высшему разряду как в лучших домах Киото и Нанкина я ни капли не сомневаюсь. Обучена. Люблю я это дело, так, чтоб со всеми нюансами. Грешен.       Но перед тем тетушка Айме вдоволь поглумилась над племянником. Пока переходили из дома в павильон, Айме-сан раз пять сгоняла Икаку то за любимой подушечкой для сидения, то за дополнительным хибати, [18] потом требовала, чтоб ей помогли устроиться за котацу [19] и проверили плотно ли задвинуты сёдзи, чтоб не продуло. При чем все это дайме должен был делать лично, не передоверяя слугам. Когда с застывшей на лице почтительностью он кланялся тетке, после исполнения очередного приказа, та нет-нет, да и бросала торжествующий взгляд на дочь, которая сидела, скромно опустив глаза, словно кукла фарфоровая. Ага, видимо дайме с супругой служат наглядными пособиями к воспитательной беседе о почитании старших.       Наконец все уселись и разговор от формально-предписанных постепенно скатывается к житейским темам.       - Ханава-сан, сколько времени вы обучали вашу воспитанницу?       - Три года.       - Достойно. Теперь, когда она готовится стать матерью наследника клана Кучаку, можно считать, что она - неотъемлемая часть семьи. Не ожидала, честно сказать.       - Благодарю вас, Айме-сама, - кланяется ей Харуки.       Интересно, значит, пока беременности не было, часть клана надеялась избавиться от нежеланной девицы? Видимо, не так радикально, как Ронгику задумала, но идейки имелись. Но теперь, все. О чем Харуки официально оповещена.       - Только тебе, милочка, следует больше времени проводить со взрослыми женщинами, а не с вертихвосткой Юко-тян. Если бы не этот дурацкий заговор, до самых родов бы про беременность рассказать стеснялась? Только мужа напугала.       - Простите меня, Икаку-сама…       Дайме собрался ответить, но тетка продолжила гнуть свое, и тот лишь почтительно склонился пред ней.       - А за Юко спасибо. Она рядом с тобой более-менее остепенилась. Я-то боялась вместе по заборам скакать станете. Но если окончательно не успокоишься, - обратилась уже к дочери Кучаку Айме: - отдам колдуну на воспитание. Он из тебя живо человека сделает.       Что тут скажешь? Только и остается, что церемонно поклониться.       - Как состояние Харуки-сан?       - Я не заметил ни каких серьезных отклонений. Могу предложить травяные сборы. Да, вот еще – заокеанское средство «чокоатль». Прибавляет силы, бодрость, радость жизни. Икаку-сама тоже полезно принимать это от потери крови.       Извлекая уже известную почти всем здесь шкатулку. Почему бы не продать содержимое вторично? Так хорошо, как за яд, за лекарства платят редко, но чего добру пропадать.       Айме-сан подозрительно обнюхивает шарик и, осторожно попробовав, морщится.       - А если так, то вроде бы ничего.       Юко ловко засовывает шоколадный шарик внутрь выловленной из варенья вишни.       - И звучит красиво. Вишня с чокоатлем.       Жизнь в доме Кучаку постепенно входила в обычное русло.

Конец первого свитка. .