Mistaken

We could be strangers in the night Мы могли быть незнакомцами в ночи, We could be passing in the shadows Мы могли блуждать среди теней.

— Да пошла ты. Это была единственная фраза, которую он бросил мне в тот день. Его тут же одернула его мать, но он просто ушел из дома, хлопнув дверью. Стало обидно. Я понимаю, он не хотел, чтобы обо всём этом узнали его родители, но не обязательно же так злиться на меня? Я бы сама ни за что не пошла к Стилински, это все мама. Опять сваливаю вину на других, но это не дает мне проникнуться полным отвращением к себе. Он игнорирует меня уже два дня. Даже не бросает на меня косые взгляды, просто проходит мимо, но я понимаю, что он знает, что я часто смотрю на него, потому что Стайлз недовольно поджимает губы, теряя терпение. Я не хочу, чтобы он злился на меня. Пытаюсь поговорить с ним после уроков, подкараулив около раздевалки, но он делает вид, что меня тут нет, и просто идет на свою тренировку.  — Стилински, тут к тебе, — вдруг протягивает один из парней, тренирующихся вместе с ним, и Стайлз, наконец, удосуживается взглянуть на меня. Мысли путаются, и я еле выдавливаю из себя: — Стайлз, я хотела объясниться… — Просто заткнись, — обрывает он меня. — Закрой свой рот и прекрати ходить за мной. Где твоя гордость? Или она вся пропала в ту ночь, когда ты буквально умоляла меня переспать? Я краснею, понимая, что все это слышат. Становится тихо, и мое шмыганье довольно громко слышно. — Бежишь к мамке, как возникнут проблемы? — давит на самое больное. — Ты мне всю жизнь испортила, — шипит. — Так что отвали. Возвращается к тренировке, снова начав игнорировать меня, а мне ничего не остается, кроме того, как уйти отсюда под смешки, раздававшиеся со всех сторон. Чувствую себя отвергнутой, хотя, наверное, так и есть. Закрываюсь в своей комнате и около часа рыдаю в подушку, упиваясь жалостью к себе и собственной бесполезностью. Я не знаю, что ему устроили родители после нашего с мамой ухода, но это не повод кричать на меня. Не повод делать во всем виноватой меня. Я не могу понять его. Стайлз постоянно открывается для меня с каких-то новых сторон и выясняется, что я совершенно не могу предугадать его действия. То он пускает пошлые шутки в мой адрес, то танцует со мной, то целует, пытается помочь, поддержать… А потом снова посылает, и мы возвращаемся к началу. Вытираю слезы и пытаюсь улыбнуться, когда в комнату входит мама. Она ничего не говорит ни на счет погрома, ни на счет моего заплаканного лица. Делает вид, что все в порядке. И, как ни странно, я ее понимаю. Если задумываться о мелочах можно вообще сойти с ума. — Вставай и приведи себя в порядок, — ее голос слегка дрожит, наверное, волнуется. — Потом поедем к Стилински, нужно кое-что обсудить. — Что? — приподнимаюсь на локте, нахмурившись. — Ты сама прекрасно знаешь, что, — делает упор на последнее слово и внимательно смотрит на меня. — Поторопись, через полчаса мы должны быть там. Нехотя поднимаюсь с кровати, умывая опухшее лицо холодной водой из-под крана в ванной, быстро прохожусь расческой по волосам, заплетая их в косу. Накидываю кофту прямо на застиранную желтую футболку, спускаясь вниз, где меня ждет мама, как всегда идеально одетая и с безукоризненным макияжем. Иногда чувствую себя уродцем рядом с ней. Мама ликвидировала все туфли на каблуках из моего гардероба, оставив лишь пару растоптанных кед, поэтому быстро обуваю их, выбегая на улицу, где она уже заводит машину. Забираюсь в нее, запыхавшись, и тут же ловлю на себе неодобрительный взгляд: — В твоем положении нельзя так носиться, ты сама должна это понимать. Виновато отвожу взгляд, вздохнув. Остальной путь мы проделываем молча. В машине ужасно душно, но я даже и не пытаюсь просить маму опустить стекло окна или включить кондиционер, потому что на всё это она ответит однозначным «нет». Да и честно признать, перспектива заболеть меня тоже не устраивает. Дорога занимает не очень много времени, и через 15 минут я снова сижу в уже знакомой ранее мне гостиной, на узком, но удобном диване, исподтишка поглядывая на внешне остающегося спокойным Стайлза. Сама же сильно нервничаю, а стоит мне взглянуть на что-то тихо обсуждающую с Клаудией маму, которая хмурится, поглядывая на меня. Живот сводит, но не от голода, а от предчувствия чего-то не очень хорошего. Осознание того, что на другой стороне дивана сидит Стилински, не дает мне покоя. Не могу оставаться спокойной в его присутствии. Впиваюсь пальцами в мягкую обивку дивана, косясь на парня, и закусываю губу, резко выдохнув. Красивый и такой далекий. В тот раз мне казалось, что мы обрушили стену между нами, но оказалось наоборот — мы ее только укрепили. — Как ты? — мне хочется поговорить с ним, поэтому начинаю с малого. — Послушай, мне правда жаль, что все так вышло… Я прерываюсь, когда парень тяжело вздыхает и закатывает глаза, даже не посмотрев в мою сторону. Его равнодушие и молчание словно нож по сердцу. Мои глаза на мокром месте, и я так громко шмыгаю носом, что взрослые с другого конца комнаты обеспокоенно смотрят на меня. Даже они смотрят, но не он. Мне хочется, чтобы он поддержал, успокоил меня, но не могу добиться даже взгляда в мою сторону. Я так ему противна? Я не хочу, чтобы он злился и ненавидел меня. Это неприятно, мягко говоря. Моя рука сжимает ткань широкой толстовки. Что если этого ребенка он тоже будет ненавидеть? Это просто добьет меня, наверное. Не знаю, шалят ли у меня уже гормоны, ведь срок ранний, но при представлении того, что маленький ребенок будет плакать и проситься Стилински на руки, а тот просто уйдет, мне правда хочется плакать. Я не хочу, чтобы все было именно так. — Тебя не было на экономике, — снова пытаюсь начать разговор. — Что-то случилось? Свершилось. Стайлз поворачивает голову в мою сторону и устало смотрит на меня. Чешет кончик носа, на мгновение прикрыв глаза, и говорит на выдохе: — Лидия, — четко и громко, — отвали. Резко отвожу взгляд, моргнув, и быстро вытираю заслезившиеся глаза, делая глубокий вдох. Он имеет право злиться на тебя, Лидия. Грудь словно сжимает в невидимых тисках; мне так тошно, причём, от самой себя. Я просто идиотка. Нафантазировала себе будущее с ним, белое платье, дорогую машину. Я хотела хоть какое-то будущее вместе с ним, а он не хочет меня даже видеть. Я нафантазировала себе любовь, которой на самом деле и не было. Поднимаю голову, когда взрослые подходят ближе. Передо мной, на журнальный столик, опускается лист бумаги и ручка. Хмурюсь, вчитываясь в этот лист. Мои руки подрагивают, а в голове просто не укладывается то, что я только что прочла. — Мы посчитали это оптимальным решением, — тихо говорит миссис Стилински. — Все уже готово, вам обоим просто нужно поставить свои подписи. Я сглатываю, сжимая ручку в руках. В голове стоит шум, а в висках пульсирует. Стоит поставить подпись — уже ничего нельзя будет изменить. Но, возможно, это действительно выход. Решительно опускаю руку, почти касаясь кончиком ручки документа, но вдруг Стайлз сильно ударяет меня по руке. Ойкаю, выронив ручку, которая катится по полу, и смотрю на покрасневшую тыльную сторону ладони. — Стайлз, — после секундного молчания взрывается его отец, — что ты творишь?! — Я не буду ничего подписывать, — шипит Стилински и косится в мою сторону. — И она тоже. В его голосе звучит металл, и я ежусь, когда все взгляды напрявляются на меня. — Лидия, — давит моя мать, — подписывай. Кто-то дает мне ручку, и я быстро ставлю свою подпись на бумаге. Опускаю дрожащие руки на коленки, слыша недовольный выдох Стайлза: — Это глупо, — заявляет он. — Вы не имеете права обязывать меня вступать в брак, и я не собираюсь ничего подписывать. Мне, черт возьми, всего восемнадцать! Он встает с места, намереваясь уйти, но Ноа преграждает ему путь, опустив тяжелую ладонь на его плечо. — Если у тебя есть хоть капля совести, ты сядешь и подпишешь, — спокойно говорит мужчина. — Я предлагал другой способ решения проблемы, — шипит парень. — Я пытался помочь. Я бы мог вообще плюнуть и послать ее куда подальше. Вжимаюсь в спинку дивана, желая не лицезреть эту ссору. Нервничаю и тру запястье, когда Стайлз со злостью смотрит в мою сторону. От его ненависти мне плохо, но я не могу заставить себя перестать смотреть на него в ответ. Я поджимаю губы, вздрогнув, когда раздается грохот. Стилински смахивает со стола вазу, и та разбивается на тысячи осколков, стоит ей соприкоснуться с полом. Мое сердце разбивается точно так же в этот момент. — Сядь! — Клаудия повышает голос. — Успокойся! Просто поставь свою подпись и всё. — Да ну нихрена! — орет Стайлз. — Я не собираюсь рушить свою жизнь из-за какой-то дуры, которая вешается к выпившим парням на шеи! На лбу выступает пот, и я упираюсь взглядом в свои колени, слегка покачиваясь и стороны в сторону, и пытаюсь успокоиться. Он имеет полное право думать так о тебе, Лидия. — Я заблокирую твои кредитки, — парень закатывает глаза, фыркнув. — Прекращу оплачивать лечение. Тишина режет слух не хуже самой ужасной какофонии. Стайлз приоткрывает рот, явно растерявшись, а Ноа лишь хмуро смотрит на него. — Ты не можешь, — получается слабо и на выдохе. — Не можешь. О чем они? Какое лечение? Стайлз болен? — Могу, — твердо отвечает его отец. — Если не начнешь отвечать за свои поступки. Парень прищуривается, сильно сжав челюсти, а потом резко вырывает ручку у меня из рук, поставив подпись. — Подавитесь, — его ядовитый шепот, а потом хлопок входной двери.

***

Он глубоко дышит, а голову разрывает от пульсирующей боли. Это же всего лишь бумажка, да? Она ничего не значит. Также как и подпись, стоящая на ней. Ему это не нужно. Он не хочет каких-либо проблем, обязательств, особенно в его восемнадцать. Стайлз прислоняется к стволу дерева, с нажимом проведя рукой по горячему лбу. Что же мне делать, Скотт?