Mistaken

My head is haunting me and my heart feels like a ghost.

— Как ты себя чувствуешь? Мама, наверное, спросила это уже в пятый раз за те двадцать минут, что мы едем в машине. Не могу винить ее в излишней опеке, ведь она волнуется. И мне в какой-то степени даже приятна ее чрезмерная забота. — Да, — произношу через секунду, — в порядке. Она кивает, снова сосредотачиваясь на дороге: — Скажи, если вдруг почувствуешь себя плохо. Я поудобнее устраиваюсь на заднем сиденье машины и хочу подогнуть под себя ноги, но знаю, что маме это не понравится. Я все еще чувствую некий контроль над собой, и теперь я понимаю. Уж лучше бы мама контролировала каждый мой шаг, чем случилось бы все это. Я жалею. Сильно жалею. — Ты мне почти ничего не рассказываешь, — в голосе мамы проскальзывает упрек. — Как ты там? — Все хорошо, — пытаюсь сказать это бодро и натягиваю улыбку на лицо. Нет, я правда надеюсь, что у нас все наладится, но в это как-то слабо верится. Уж скорее моя мама сама предложит мне нарушить еще парочку ее запретов, чем Стайлз проявит хоть какое-то подобие симпатии ко мне. — Как со Стайлзом? — осторожно спрашивает мама, быстро смотря на меня и замечает моей растерянное лицо. — Все так плохо? — Он не орет и не игнорирует — это уже хорошо, — отвечаю уклончиво, и она понимает, потому что перестает задавать вопросы. Потом мы просто говорим обо всем подряд, не затрагивая болезненные для нас темы. Это помогает отвлечься и забыться, позволяет снова беспечным улыбкам появиться на наших лицах, а что-то тяжелое в груди, которое сдавливало все внутренности уже долгое время, наконец-то пропадает. Моя мама улыбается моей неуклюжей шутке, и когда она улыбается, мне хочется накинуться на нее с объятиями. Я так давно не видела ее искренних улыбок, что успела соскучиться. Мой желудок урчит, будто оповещая о том, что нужно перекусить. Мама протягивает мне какой-то шоколадный батончик, и я не верю своим глазам. В больнице мне запретили питаться чем-нибудь, кроме того, что ужасно полезно для меня. И ужасно невкусно. Потому я быстро выхватываю из рук мамы батончик, разрывая упаковку. Только успеваю поднести ко рту, готовясь почувствовать божественный вкус шоколада на своем языке, как мама вдруг резко вырывает сладость из моих рук, тихо выругавшись. Пока я непонимающе хлопаю глазами, в моей руке появляется бутылка питьевого йогурта, который успел мне надоесть еще в первую неделю этой диеты-пытки. — Я совсем забыла, — поясняет мама, когда я с возмущением и разочарованием смотрю на йогурт. — Это полезно! — Ага, — сухо отвечаю. — Только я скоро с таким питанием свихнусь. — Так нужно, ты же сама знаешь. — Но меня уже тошнит от яблок и йогуртов! — восклицаю, скрещивая руки на груди. Мама долго и пристально смотрит на меня, сбавив скорость. Я приподнимаю брови, заглядывая в глаза напротив, и ее ответ заставляет меня растеряться. — Не будь ребенком, — говорит она, прежде чем снова начинает следить за дорогой. Не быть ребенком. Эту фразу сказали мне уже двое за последние месяцы. Я в самом деле виду себя так по-детски, что это мешает остальным? Я решаю замолчать, хоть огонек обиды уже разгорается внутри меня. Но я сдерживаюсь. Мама не заслуживает того, чтобы я сейчас накричала на нее из-за всех тех вещей, что сейчас происходят в моей жизни. Опускаю взгляд, почувствовав какое-то неприятное чувство, что зарождается в груди. Мне стыдно, наверное. Я прочищаю горло, кладя ладонь на живот. Этот жест успокаивает меня, и мои губы трогает легкая улыбка. Где-то внутри меня бьется еще одно сердце, не мое. Как бы я не расстраивалась из-за сложившийся ситуации, я бы все равно не согласилась избавиться от него. Мой малыш. Мой. От осознания этого хочется глупо улыбаться, а глаза начинают блестеть от слез. Я снова проверяю свой телефон. Полчаса назад я написала Стайлзу, что еду домой, на что он ответил коротким «Ок». Ну и что это значит? Я даже не могу понять его настроение через это сообщение. Понятия не имею, что ждать от этого парня. Нужно надеяться на хорошее. Так написано во всех тех книгах, которые я читала. Только вот на словах просто, а на деле не очень. На самом деле просто хочется послать все к чертям, разбить или разнести чего-нибудь и просто разреветься, отгородившись от всего мира и от всех. Хотя, нет. Лучше пусть кто-то будет рядом. Я устала чувствоваться себя одинокой, когда вокруг так много людей. — Уверена, что хочешь вернуться туда сейчас? Уверена ли я? Не очень. Мама аккуратно паркуется около дома и окидывается на спинку сидения, пристально смотря на меня: — Я ничего не имею против их семьи, но если ты не хочешь их видеть, то… — Мам, так же нужно, — начинаю я, наконец-то решаясь высказать всю накопившуюся обиду, хотя еще несколько минут назад не хотела вымещать все это на своей матери. — Что подумают люди? Вдруг это как-то отразится на твоей репутации? Моя мама приоткрывает рот, но, видимо, не находит слов, чтобы что-то ответить на это. Но мне и не нужен ее ответ. Я вылезаю из машины, захлопывая дверцу, и быстрым шагом иду к дому. Начинаю плакать еще до того, как успеваю зайти внутрь. Кажется, захлопываю дверь слишком громко, потому что Клаудия тут же появляется в прихожей. Она хочет подойти ко мне, но остается на месте, заметив мое состояние. Я быстро снимаю ботинки и верхнюю одежду, желая оказаться в своей комнате. По правде говоря, это комната Стайлза, но я почему-то привыкла считать ее своей. Опускаюсь на кровать, как только оказываюсь там. Утыкаюсь лицом в подушку, оставляя на белоснежной наволочке черные следы от растекшейся туши, и забираюсь под одеяло, пытаясь унять дрожь в теле. Делаю глубокие вдохи и выдохи, стараясь контролировать сердцебиение. Мне нельзя волноваться. Нельзя. Я закрываю глаза. Мне нужно успокоиться. Но я просто тону в бездонном море отрицательных эмоций, барахтаюсь, пытаюсь вынырнуть на поверхность, но терплю поражение. Задыхаюсь. Медленно иду ко дну. Меня словно что-то тянет вниз, я теряю власть над своим телом. Тону. Задыхаюсь. И тогда я сдаюсь.

***

— Хорошо, что ты пришел. Стайлз морщится, скептически глядя на свою маму: — Разве у меня был выбор? Клаудия делает вид, будто не услышала слова сына, и это, как ни странно, почему-то задевает Стайлза, но он все равно молчит. Не хочет, чтобы всегда сдерживаемые эмоции вырвались наружу. Не хочет терять самообладание и контроль. Слишком личное, чтобы показывать это. — Лидии нужно сделать укол. Какие-то витамины, ее врач что-то объяснял насчет ослабленного иммунитета… — она осекается, когда видит совершенно незаинтересованный взгляд Стилински, и потом говорит быстрыми, словно рубленными фразами: — В общем, нужно ставить уколы. Два раза в день. В течении недели. Стайлз недоуменно смотрит на шприц и ампулу с лекарством, которые Клаудия опускает перед ним на стол. — Я не медик, — говорит наконец, нахмурившись. — Но ты же умеешь. — Да, но почему бы тебе не позвать нормального квалифицированного специалиста? — отвечает раздраженно, стараясь этим поставить точку на не самом удачном его разговоре с матерью. Но, вопреки его желаниям, она продолжает: — Стайлз, пожалуйста. Он вздыхает и берет в руки стеклянную ампулу с раствором для инъекций, рассматривая ее. Стилински не так уж и сильно разбирается во всем этом, но да, уколы он ставить вполне способен. Был опыт в этом деле, хоть он и не обучался для этого специально. В принципе, ему не сложно выполнить просьбу мамы, но сейчас он не особо горит желанием хоть как-то пересекаться с Лидией. Та недавняя встреча с Малией серьезно подкосила его состояние. Стайлз хочет хоть немного побыть один, чтобы попытаться разобраться, распутать весь комок своих мыслей в голове. У него неприятное, тянущее чувство в груди, и он все никак не может понять, почему. Ощущения, будто в груди камень, увитый колючками, который мешает нормально жить и дышать, и Стайлз не знает, как избавиться от этого. Как растворить все не самые приятные чувства в небытие, если ты даже не знаешь, чем они вызваны? — Стайлз? Обеспокоенный голос мамы раздается за его спиной, и он кивает, тяжело вздохнув: — Пойду руки вымою. Он медленно ополаскивает руки под прохладной струей воды, за одним проводя влажными ладонями по горящему лицу, чтобы хоть ненадолго сбросить с себя уже надоевшую сонливость. Стайлз моргает, чувствуя как капельки воды, скользнув по длинным ресницам, скатываются по щекам, охлаждая кожу. Он не вытирает лицо насухо — лишь слегка проводит по нему чистым махровым полотенцем, чтобы вода не стекала каплями и не мочила пол. Стайлз молча забирает из рук Клаудии ампулу и шприц и, заметив напряжение и тревогу матери, улыбается, слегка прищурившись: — Если услышишь крики — беги спасать меня от одной разъяренной рыжей. Но неловкая шутка не производит ожидаемого им эффекта — его мама не улыбается. Ее что-то беспокоит, Стайлз знает это, знает, и хочет помочь. — Что-то случилось? — Нет, — Клаудия резко мотает головой, наконец-то поднимая взгляд на сына. Стайлз впервые за все время замечает в ней заметные изменения и хмурится. — Ты так похудела. — Да, — отвечает она как-то растерянно, — это все новая диета. — Не думаю, что тебе стоит увлекаться диетами. — Мне давно пора перейти на правильное питание. Стайлз, — зовет она, и парень неуверенно смотрит на нее в ответ. Клаудия одаривает его легкой, искренней улыбкой, и он наконец-то чувствует, как колючий клубок в груди распутывается, уже не причиняя такой сильный дискомфорт. Стайлз издает шумный выдох, когда женщина притягивает его к себе, поглаживая по макушке теплой рукой. — Я скучаю, по тем временам, когда мы проводили все вечера вместе. От этих слов все тревожные чувства окончательно рассасываются, а на их месте будто расцветают нежные весенние цветы. Стайлз никогда не был романтиком, но сейчас он может описать свои чувства лишь одним словом — цветы. Весной, когда после суровой земли из-под снега наконец появляется зеленая трава, а вслед за нею первый ярко-желтый одуванчик. Его прежние чувства, похожие на грязный снег, сменяют теплые и яркие, словно цветок одуванчика, эмоции. Чувствует себя так, будто он снова стал маленьким, а мама снова обнимает его, успокаивая от очередного кошмара. Снова слабым и беззащитным. Ему хочется плакать. Но сдерживается. Ему не хочется разрывать объятия с матерью, но он и не хочет сейчас поддаваться эмоциям, буквально душащим его. — Я пойду, — выходит тихо и хрипло. — Укол. Клаудия кивает, и Стайлз боится увидеть на ее лице обиду или что-нибудь еще в этом роде. Но вместо этого ее губы расплываются в искренней улыбке, а в ее глазах он видит радость. Стилински неловко пожимает плечами, разворачивается и, чуть не споткнувшись, плетется наверх. Останавливается перед дверью своей бывшей комнаты, раздумывая над тем, стоит ли постучать, но в итоге просто дергает за ручку, распахивая дверь. Темно. Он щурится, стараясь привыкнуть к темноте, царящей в комнате. — Доброе утро! Слова звучат с насмешкой, но когда Стайлз слышит возню на кровати, он резко щелкает выключателем, и комната озаряется светом. Заспанная и зареванная Лидия жмурится, прикрывая глаза ладонью, и пытается укутаться в одеяло с головой. — Еще всего шесть вечера, рановато для сна. — Отвали. Забавно наблюдать над тем, как она моргает, потирая веки пальцами и пытается сконцентрироваться, окончательно сбросить с себя дрему и осознать то, где она сейчас находится. Ее щеки и веки покрасневшие и опухшие, и он напрягается, старательно отводя взгляд от ее лица. Делает вид, будто не замечает сейчас ее состояние, скользя взглядом по комнате. — Привет, — ее голос хриплый после сна, да и приветствие сказано поздновато, но Стайлз все-таки отвечает: — Привет. Лидия слабо улыбается, а он переминается с ноги на ногу, вдруг вспоминая, для чего он вообще здесь. Ампула и одноразовый стерильный шприц все еще в его руке, и он осторожно кладет их на край стола, замечая, что взгляд девушки тут же скользит в сторону стола. — Что это? — Укол. Поворачивайся и снимай штаны. Лидия моргает, немного озадаченно смотря на него. Стилински вздыхает, мысленно коря себя за столь грубое обращение, и говорит уже мягче: — Врач назначил тебе эти витамины. Внутримышечно. Ты знала об этом? — Да, но, — девушка приподнимается на локтях, — я ожидала какого-нибудь медицинского работника. — Чем я хуже? — Стайлз приподнимает бровь, уставившись на нее. Лидия мнется, а потом заявляет: — Ты не медик. — И? Я умею делать уколы. — почему-то Стайлза забавляет вся эта ситуация. — Ты что-то имеешь против меня? — Нет, — получается как-то не слишком уверенно. — Просто… Лидия замолкает, и Стайлз ждет, пока она договорит, но этого не происходит. Ее лицо покрывается красными пятнами, а пальцы теребят край пододеяльника. Парень приподнимает бровь, и Лидия надувает щеки, нахмурившись, а потом и вовсе опускает голову, игнорируя его взгляд. — Ты меня стесняешься, — констатирует он, сдерживая смешок. — Серьезно? Она бурчит себе под нос что-то непонятное, но голову не поднимает. — Ты дура? Я не буду с тобой возиться и ждать, пока ты морально себя подготовишь, — предупреждает он, и его голос серьезен. — Поворачивайся и спускай штаны. Побыстрее. Стайлз поворачивается к столу, распечатывая шприц, и слышит возню за своей спиной. Он набирает необходимое количество лекарства, и только потом понимает, что совсем забыл о спирте для необходимого обеззоражевания. — Я сейчас, — бросает он Лидии. — Никуда не уходи. Она лишь фыркает в ответ, закатив глаза. Стайлз быстро находит в ванной аптечку, смачивает ватный диск спиртом, и возвращается в комнату. Лидия тяжело вздыхает, увидев его, и ерзает, лежа на боку. — Я боюсь уколов, — внезапно выпаливает она, когда Стайлз подходит к кровати. Парень раздраженно поджимает губы, но потом пытается вернуть себе самообладание. Девушка напряженно следит за каждым его движением, и он делает глубокий вдох: — Думай о пушистых зверушках. Лидия скептически изгибает бровь, а парень продолжает: — Я думал, в больнице тебя уже всю этими иголками искололи. Странно, что еще не привыкла. Он останавливает свой взгляд на ее раскрасневшемся лице, и замирает на мгновение, проводя кончиком языка по шершавой поверхности губы. Ему и самому становится немного душно, и он, прочистив горло, небрежно бросает: — Давай уже. Не задерживай. Лидия издает вымученный стон, расстегивая ширинку джинс. Немного спускает их вместе с бельем и аккуратно переворачивается на бок, пряча пылающее лицо в сгибе локтя. Стайлз еще раз перепроверяет дозу лекарства в шприце, прежде чем провести ватным диском по белоснежной коже ягодицы, заставляя Лидию дернуться. — Расслабься. — Ага. Ее дыхание учащается, а Стайлз с недоумением замечает покрытую крупными мурашками кожу. Ему хватает пару секунд, чтобы понять, в чем дело. — Просто представь, что тут не я, а какой-нибудь опытный врач в белом халате. Лидия молчит, но когда парень слышит ее тяжелый вздох, он морщится, бросив ей насмешливо: — Даже не хочу знать, какие бурные фантазии сейчас разыгрываются в твоей голове. — Отвали. Стайлз фыркает, приступая к делу. Странно, но его руки слегка дрожат, хотя раньше никогда такого не было. За все эти два года он успел использовать десятки шприцов, открыть кучу ампул и прочесть множество рецептов врачей. Ему даже пришлось пройти специальные курсы, чтобы научиться всему этому. Стайлз так долго добивался того, чтобы ему доверили заботу о Мелиссе, но ведь мечтал он совсем не об этом. Но обещание, сорвавшееся с его губ в тот вечер, будто бы поставило крест на его дальнейшей судьбе. Лидия тихо шмыгает носом, и это приводит его в чувство. Стайлз хмурится, прижимая ватный диск к коже, и легонько давит ей на бедро, давая понять, что уже можно натянуть джинсы обратно. Девушка неуклюже переворачивается на спину и застегивает ширинку джинс, немного приподняв бедра. — Так что сказал врач? — вдруг спрашивает Стайлз, выкидывая шприц вместе с упаковкой в мусорное ведро. — Постельный режим, — Лидия морщится. — И эти уколы. — А еще тебе сейчас влетит, — невозмутимо заявляет он, вдруг швыряя в нее мягкую подушку из другого конца комнаты. — Какого хрена ты не пьешь свои таблетки? Она прижимает прилетевшую в нее подушку к животу, пожимая плечами: — Я забыла. — Ты дура. Девушка закатывает глаза, и Стайлз ошарашенно моргает, когда брошенная Лидией подушка врезается в его живот. — Таблетки тут ни при чем, между прочим. Повисает тишина. Стайлз знает, знает, черт возьми, но не хочет признаваться в этом себе. Это не вина забытых таблеток, не вина Лидии, и даже не его. Дерек. Это имя отдается в его голове мгновенной вспышкой боли. — Ты так и не собираешься рассказывать? Он молчит. Не ее дело. — Стайлз? Не твое дело, черт возьми! Его кулак врезается в поверхность стены, и девушка заметно вздрагивает. Лидия закусывает дрожащую губу, испуганно смотря на нахмурившегося Стайлза, чьи глаза почему-то теперь кажутся ей совсем черными. — Спускайся. Мама звала тебя к ужину. Лидия кивает, накидывая на себя теплую кофту, и поправляет спутанные волосы. — А ты останешься? — тихо спрашивает. — На ужин? Стилински напрягается. Замирает. Проводит ладонью по лицу, резко выдыхая. — Да. Да, я останусь. Только схожу куплю сигарет, а потом вернусь, хорошо? Ей становится чуть легче, и она улыбается: — Хорошо. — Вытри сопли и спускайся, — Стайлз дожидается ее кивка и выходит из комнаты. Лидия улыбается и тщательно бережет и лелеет зародившийся в ее груди огонек надежды. Но в глубине она знает, что он не придет. Но надежда настолько сильно согревает ее изнутри, что она из последних сил хватается за нее, не дает уйти. Еда уже давно остыла. Клаудия с жалостью смотрит на девушку, которая так и не притронулась к еде. Он не пришел.