Mistaken

Иногда мне кажется, что все жизни раскрашены в черно-белую полоску. Белые полоски — удачи и приятные события, черные — неудачи и наши огорчения. Жизнь черно-белая, и всегда какая-нибудь из полос подходит к концу. Иногда переход из полосы в полосу постепенные, плавный, и этот период жизни можно окрасить в серый, а иногда все приходит так стремительно, что мы даже не успеваем понять, что произошло, когда полоса нашей жизни резко меняется на угольно-черную или белую. Самое важное здесь то, что полоски и цвета сменяют друг друга. Всегда. Стоит лишь подождать, и все наладится. Стоит немного расслабиться — случится что-то ужасное. Я ворочаюсь на кровати под теплым одеялом и закатываю глаза, когда дверь в комнату приоткрывается, а свет из прихожей разгоняет темноту. — Ты закрыла окно? — Я его даже и не открывала. Стайлз издает тяжелый вдох и проходит в комнату, подходя к окну. Проверяет, закрыто ли оно и, убедившись, удовлетворенно кивает, отходя. — Может, скажешь уже, что происходит? Это правда глупо — заходить и проверять, закрыты ли окна и двери во всем доме, вести себя как параноик уже второй день, но ничего не говорить мне. Если что-то произойдет, мы живем в одном доме, значит, это что-то произойдет и со мной. И я все равно узнаю, но уже будет поздно. Поэтому, какой смысл? — Мы в заднице, вот что происходит, — спустя пару секунд молчания наконец отвечает он и чешет лоб. Мое сердцебиение замирает на мгновение, и я сажусь на кровати, натягивая одеяло до подбородка. Стайлз тяжело вздыхает, смотря на мое обеспокоенное лицо, и садится на край кровати. Он явно мнется, не зная, стоит мне рассказывать или нет, и я затихаю, ожидая его объяснений. И они следуют. Стилински морщится, будто бы говорит сейчас на неприятную ему тему: — Это был знак. Предупреждение. — Та птица? — Да. Стайлз снова замолкает, и только дрожащие руки, которые он часто запускает в свои отросшие волосы, выдают его волнения. Я ежусь и совсем не знаю, как реагировать. Информации, которую он мне рассказал, мало, очень мало. Но мне хватает и этого, чтобы почувствовать как страх зарождается в груди. Что могло довести Стайлза до такого состояния? — Что это значит? Стилински резко опускает голову, выдохнув, а когда он выпрямляется снова, я могу прочесть в глазах только неподдельный ужас и отчаяние. От одного лишь взгляда на него становится плохо, тошнота подступает к горлу, а перед глазами повисает мутная пелена. Сама не успеваю заметить, как уже поверхностно и судорожно дышу, вцепляясь пальцами в мягкую ткань его толстовки. — Что это значит? — шепчу, боясь, что зареву, если спрошу это вслух. Моя хватка наверняка делает ему больно, но Стайлз не разжимает мои пальцы, намертво вцепившиеся в его руку. Он, кажется, даже не замечает этого. Сидит, впившись взглядом в пол, и молчит, вгоняя меня этим еще в больший ужас. Этот тот случай, когда молчание оказывается страшнее любых слов. В горле комок, и я чувствую, что в любую минуту могу сорваться и начать рыдать, просто потому что мне страшно. Все обиды, вся злость на того, кто сидит передо мной, отходят на второй план, и мне хочется прижаться к нему, схватившись за руку, и сидеть так до тех пор, пока опасность не минует. Я довольно сильно трясу его за руку, и это, наконец, приводит его в себя. Стайлз устремляет свой тусклый взгляд на меня и говорит, едва шевеля губами: — Мы в дерьме, Лидия. Целиком. — Почему птица? — я сглатываю. — Понятия не имею. Знаю только, что если она оказалась на пороге нашего дома — мы в заднице. Я видел. Видел такую птицу и раньше, очень давно, и потом случился… — Стилински осекается, проводя ладонь по лицу. — В общем, потом много что плохого случилось с хозяевами дома. Он закусывает губу, выглядя очень напряженным, и я неуверенно спрашиваю: — Ты знаешь, от кого это предупреждение? — Хейл, — Стилински прочищает горло. — Тот идиот, прихвостни которого избили тебя. При воспоминаниях об этом, мне становится еще хуже. Будто я снова ощущаю то чувство безысходности, чувствую резкую, тянущую боль внизу живота и вижу собственную кровь на своих пальцах. — Он? — я выдыхаю, растерянно смотря на Стайлза. — Что ему нужно? — Я не знаю. Я все еще дрожу, и Стилински замечает это. Касается моих пальцев, все еще вцепляющихся в его руку, и я отпускаю его. Стайлз поджимает губы: — Извини, если напугал. Я не хотел рассказывать. — Нет, спасибо, что рассказал, — качаю головой и пытаюсь принять невозмутимый вид. — Лучше знать все, чем сидеть в неведении. — Зато спокойнее. Я опять смотрю на него и понимаю, о чем он говорит. Стайлз бледный, и его темные глаза выделяются яркими пятнами на осунувшемся лице. Он больше похож на больного, чем обычного подростка. — Ты вообще спишь? — Не думаю, что ты сама теперь сможешь спать. Скорее всего, это правда. Такие новости отогнали весь сон, но вот усталость ощущается в разы сильнее. Я закусываю губу и хмурюсь: — Я в безопасности? — Что? — мой голос снова вырывает Стилински из его омута мыслей. — Я в безопасности? — повторяю, понимая, насколько эгоистично это звучит. Я уже догадалась, что Стайлз перешел Хейлу дорогу, но я же здесь не при чем, так? Следующие его слова что-то ломают, заставив сердце снова сбиваться с ритма: — Я не думаю. Когда Стайлз это произносит, он выглядит так, будто ему жаль. Будто бы реально сочувствует мне, но сейчас мне нужно не это. Мне нужно почувствовать себя в безопасности. Кажется, что это чувство навсегда покинуло меня. — Что я сделала? — спрашиваю, уже чувствуя, что глаза наполняются слезами. — Что? — Не знаю, — он отвечает довольно грубо и вздыхает. — Эй, успокойся. Не могу. Когда пытаюсь сделать вдох — грудь будто обжигает огнем. Ощущение комка в горле не проходит, и теперь это мешает мне нормально дышать. Я вижу размытые из-за слез черты лица Стайлза, который встряхивает меня, обхватив за плечи. Вырывается совсем уж жалкий всхлип, и громкий голос Стайлза, просящего меня успокоиться, не помогает, а лишь делает хуже. Мне страшно. Стоит только представить, что тот ужас, который я пережила тогда, на пустыре, может вернуться в десятикратном размере, меня начинает трясти от паники. На фоне раздаются какие-то звуки, наводящие ужас, и только потом я понимаю, что плачу я сама. Скулу обжигает болью; моя голова дергается от пощечины, и я ошарашенно смотрю на Стайлза, который морщится, встряхивая горящей от удара рукой. На место удивления приходит банальная обида, и я вытираю уголком одеяло мокрые от слез щеки. — Ну хоть дышать можешь, — Стайлз надавливает на мои плечи, вынуждая лечь. Накидывает сползшее с меня одеяло, и я позволяю себе немного расслабиться, оказавшись в тепле. — Прости, что ударил, — он прочищает горло, неловко топчась у моей постели. — Успокойся и засыпай. Я отвечаю ему кивком, опуская голову на подушку, и слышу, как Стайлз выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь. Мне сейчас хочется побыть одной, но в то же время у меня нет никакого желание чувствовать это сжирающее чувство одиночества. От порыва закричать Стайлзу, чтобы тот пришел и остался здесь, сдерживает только катастрофическая усталость и жалкие остатки гордости. После того, как он мне все рассказал, я чувствую себя неуютно. Заснуть, скорее всего, вряд ли получится. Стайлз был прав. Лучше и правда ничего не знать, чем сейчас бояться заснуть и вздрагивать из-за каждого шороха. Но незнание все равно не обезопасило бы меня, так? Неужели под удар меня подставляет то, что я знакома со Стайлзом ближе, чем нужно? Неужели им этого достаточно для того, чтобы причинить мне боль? Если Стайлз где-то и накосячил — это не моя вина. При чем тут вообще я? Знаю, эти вопросы будут терзать меня до самого утра, да и потом тоже. Заснуть точно не получится, поэтому со вздохом поднимаюсь с постели. В доме прохладно, поэтому накидываю на себя теплую и изрядно поношенную кофту и выхожу из комнаты. Спускаюсь вниз, собираясь пойти на кухню и что-нибудь пожевать, чтобы потом просто без дела слоняться по дому. На часах первый час ночи, и я не знаю, что буду делать до утра. Когда я прохожу через гостинную, чтобы попасть на кухню, меня негромко окликают. Поворачиваюсь на голос, видя развалившегося на диване Стайлза, ищущего что-то в своем телефоне. — Не спится? — буднично интересуется он, а я киваю. — Я же говорил. — Зачем ты сидишь тут в темноте? — По той же причине, что и ты. Мне не спится. Переминаюсь с ноги на ногу, но все же подхожу, немного неуклюже присаживаясь на другой конец дивана. Стилински не выражает протеста, и я немного расслабляюсь, устраиваясь поудобнее. Пальцами вожу по мягкой обивке дивана, бросая взгляды на парня, который выглядит сейчас абсолютно спокойным и невозмутимым. — Что будем делать? Стилински медленно поворачивает голову: — Ничего. — Но ведь мы в опасности, — его ответ, произнесенный таким спокойным тоном, приводит меня в недоумение. — Ну и что ты предлагаешь? — Ну уж явно не просто сидеть на месте и ждать, пока им в голову придет исполнить задуманное, — говорю резко, и в ответ слышу тяжелый вздох. — Почему ты так реагируешь на это? — А как должен? — Сайлз отклыдывает телефон, внимательно смотря на меня. — Лидия, если они что-то задумали, мы никак не сможем это предотвратить, понимаешь? Поэтому смысла истерить просто нет. Я поджимаю губы, понимая, что он прав. Разве паника и слезы могут что-то изменить? Они сделают только еще хуже, случись что. Все напряжение во мне окончательно исчезает, когда я чувствую легкий толчок внутри себя, и на смену приходят совсем иные эмоции, заставляющие меня растягивать губы в широкой улыбке. Ощущаю, что внутри все переворачивается, и с трепетом оглаживаю округлившийся живот, улыбаясь, как дура. Стайлзу хватает тактичности промолчать, наблюдая за моими действиями, а я чувствую необъяснимой трепет внутри, когда кожа на животе натягивается при очередном толчке, и я могу почувствовать это своей ладонью. — Это он так тебе намекает, чтобы ты взяла себя в руки и пришла в себя, — говорит Стилински, спокойно смотря на меня. — Даже еще не сформировавшийся ребенок понимает, что для его матери лучше, а ты сама — нет. — Он сформировавшийся, — возражаю, вспоминая информацию, услышанную от врача. — Он уже видит сны и может улыбаться. Стайлз закатывает глаза, но молчит, видя, как я поглаживаю ладонью живот, почувствовав очередную серию толчков. Может, я перенервничала, поэтому он вдруг проявил свою активность? — Спой ему. — Что? — округлившимися глазами смотрю на Стайлза. — Спой, — повторяет он, усмехнувшись при виде моего выражения лица. — Да, я слышал как ты напеваешь детские песенки в своей комнате. Поешь ужасно, кстати. Чувствую себя пристыженной, хотя это моей право — решать петь или не петь собственному ребенку. Если вспомнить то, как Стилински всегда реагировал на всю мою беременность в целом, его это вообще касаться не должно. — Не обижайся, — тянет он, хотя по лазам видно, что он ни капли не желает о сказанном. Издевается. Придурок. — Кто виноват, что ты не закрываешь за собой двери и что мы живем в соседних комнатах? Решаю промолчать, просто отворачиваясь от него. Стайлз издает смешок и касается моего плеча. Я резко разворачиваюсь, несильно ударяя его по протянутой руке, и Стилински хмыкает, смотря на меня, прищурившись. — Твое настроение меняется чуть ли не каждый час, — я подмечаю изменения в его внешности. Теперь он не выглядит смертельно усталым и растерянным; у него вполне неплохое настроение. — Почему? Стайлз пожимает плечами, откидываясь на спинку дивана. Переводит взгляд на потолок, вглядываясь во что-то, и складывает руки на груди. Он выглядит каким-то отрешенным от всего, и поэтому я совершенно не ожидаю, что Стилински начнет говорить. — Я сам не понимаю. Вроде бы все нормально, но через мгновение начинаю чувствовать раздражение или злость. Потом все проходит, и мне становится стыдно. Настроение и чувства словно своеобразные черно-белые полосы в жизни. Мне нечего сказать, но я внимательно смотрю на него, давая понять, что слушаю. Я хочу, чтобы он мне доверял, чтобы рассказывал о что-нибудь о себе, помогая мне узнать его поближе. Но, кажется, он тщательно фильтрует и те крупицы информации, что рассказывает. Контролирует себя, чтобы не сказать ничего лишнего, часто уходит от ответа на вопрос. Будто бы прячется, будто не хочет, чтобы его узнали. Хотя, наверное, так и есть.  — Боишься? — вдруг спрашивает он. Я киваю, понимая, что речь идет о той птице и о том, что последует за всем этим. Неуверенно смотрю на Стилински: — Мы точно не можем ничего сделать? Он хмурится, уставясь на меня в ответ. Пристально вглядывается в меня, но выглядит слегка отрешенно и задумчиво. Я чувствую себя неловко и нервно наматываю прядь волос на палец, потом резко выпрямляя ее. Стилински хмурится, вглядываясь в экран своего телефона: — Собирайся. — Что? — Собирай шмотье, — повторяет, повышая голос. — Зачем? — все еще непонимающе смотрю на него. Стайлз дергает уголком губ: — Сама же осуждала мое бездействие.

***

Я в панике запихиваю в большую дорожную сумку все, что только можно, пока подошедший Стайлз не отбирает ее у меня. Вышвыривает оттуда все уже уложенные вещи, закатывает глаза и достает обычный рюкзак. Отправляет меня одеваться, а сам аккуратно, к моему удивлению, складывает самые необходимые вещи в рюкзак, внимательно посмотрев на меня: — Что-то еще? Я, покраснев, протягиваю ему сменное нижнее белье, зубную щетку, расческу и косметичку. Он невозмутимо складывает все это в рюкзак, застегивая «молнию». Стайлз выглядит хладнокровным и собранным, в то время как я пытаюсь унять мелкую дрожь во всем теле. Он оставляет рюкзак на кровати, велит мне побыстрее одеваться, а сам выходит. Я быстро скидываю с себя всю одежду, натягивая теплый свитер бежевого оттенка и джинсы. Волосы убираю в небрежный пучок, даже не расчесавшись, беру рюкзак и спускаюсь вниз, почти сбегая по ступенькам. Стайлз уже ждет меня внизу, без каких-либо собранных вещей, и это только добавляет тревогу. Я не успеваю ничего спросить, как он берет меня за локоть и тянет из дома. На улице холодно, мороз щиплет кожу лица, и я прячу руки в карманы своего серого пальто. Стилински оглядывается по сторонам, поворачивая ключ в замочной скважине, и, снова схватив мой локоть, ведет меня по улице. — Куда мы идем? — Пока ничего не спрашивай, — отрезает он, и я послушно замолкаю. Мы идем по безлюдной, холодной улице, освещаемой лишь несколькими тускло горящими фонарями. Стайлз шагает быстро, и я еле поспеваю за ним, стараясь не подскользнуться на скользкой дороге. Снег крупными хлопьями валит с неба, и это выглядит красиво, особенно в свете фонарей. Понятия не имею, куда он меня ведет, но успеваю насладиться получасовой прогулкой, все еще чувствуя страх, который немного притупляется, словно мой мозг решает, что я нахожусь в безопасности с ним. На самом же деле, его прошлое, наоборот, делает меня одной из целей. — Можно помедленнее? — запыхавшись, прошу я, и Стайлз сбавляет шаг. Когда мы останавливаемся перед небольшим старым домом, он сильнее сжимает мой локоть, явно нервничая. Я вижу клумбы, за которыми явно уже давно не ухаживали, крыльцо, некоторые доски на котором прогнили, и почтовый ящик с почти стершимся номером дома. Я никогда не была в этой части города; куда Стайлз меня привел? Он сжимает мои плечи и разворачивает к себе: — Не делай резких движений и просто молчи, ладно? Я буду говорить сам. Стайлз дожидается моего кивка, снова хватая меня за предплечье, и решительно направляется к крыльцу. Доски немного прогибаются под нашим весом, а дверь скрипит, стоит ее открыть, но я послушно молчу, как и обещала, хотя все это уже начинает напоминать локацию из фильма ужасов Стилински как-то странно смотрит на меня, пока мы входим в маленькую прихожую. На куче крючков и вешалок для одежды висит всего лишь одно старое драповое пальто. Стайлз снимает свой пуховик, и я также тянусь к пуговицам своего пальто, расстегивая. Он забирает верхнюю одежду из моих рук, повесив ее на крючок. Хмурится, смотря на меня, и касается пальцем своих губ. Я поняла. Молчу. Стайлз решительно идет куда-то, и теперь уже я вцепляюсь в его локоть, с опаской оглядывая дом. Он выглядит будто даже нежилым, тут много пыли и повсюду разбросаны вещи. Пожелтевшие обои в некоторых местах полностью отвалились от стен, стекла на окнах покрылись трещинами и царапинами. Тут холодно. Нет отопления? Сильнее вцепляюсь в рукав мягкой толстовки Стилински, почти вплотную прижимаясь грудью к его спине, когда он останавливается в такой же неопрятной и захламленной гостинной. Почему-то испытываю непреодолимое желание спрятаться и немного сдвигаюсь в сторону, давая широкой спине Стайлза полностью меня скрыть. Утыкаюсь кончиком носа между его лопаток и позволяю себе сделать глубокий вдох, чтобы почувствовать его запах. Он не отпихивает меня, слишком глубоко уйдя в свои мысли, и я немного расслабляюсь, водя кончиками пальцев по его плечу. Стайлз напряжен. Настолько сильно, что кажется, что все вокруг него вскоре просто воспламенится. Я закрываю глаза и издаю нечленораздельный звук, когда его пальцы касаются моей руки, вцепившейся в его плечо, и слегка сжимают мои. — Мелисса, нам нужна ваша помощь.