Mistaken

Our words, as frail as paper; Наши слова хрупки, как бумага; A dawn I thought we'd never see. Я думал, мы больше никогда не увидим рассвет.

В комнате темно, хотя за плотно задвинутыми шторами уже дребезжит рассвет. Мне не спится, и поэтому я на цыпочках прохожу в комнату, зацепившись о стул, стоящий у самого входа, и чуть не падаю. Я надеюсь, что шум никого не разбудил. В этой темноте видны лишь силуэты предметов, поэтому я щурюсь, и практически на ощупь иду к дивану в гостиной. Я присаживаюсь на самый край и аккуратно трясу за плечо спящего, чтобы ненароком не напугать. В ответ слышу отборный мат, и в следующее мгновение Стайлз зло смотрит на меня. Я дергаю плечом: — Нужно измерить температуру. — Засунь свой градусник себе в задницу, — огрызается он, но все же выдергивает из моих рук градусник, засовывая его себе подмышку. — Задолбала. Остаюсь невозмутимой, пропуская мимо ушей его яростные бормотания. Касаюсь ладонью его лба. Он очень горячий, как и все его тело, и это немного пугает меня. У нас не так много лекарств, а на улицу, даже в аптеку выходить запрещено из-за пожара, который случился неделю назад. Стайлз тогда еще не успел дойти до своего дома, когда увидел, что тот охвачен огнем. Он не стал подходить ближе, лишь стоял в стороне, на морозе, черт знает сколько времени, пока я не увела его оттуда. Узнала о пожаре по новостям в телевизоре и тут же выскочила на улицу, до смерти перепугавшись за этого придурка. Несколько часов на морозе не прошли даром, потому что в итоге Стайлз слег в постель с температурой и кашлем. Стилински стучит пальцами по моему плечу, привлекая внимания, и отдает градусник. Трясущимися руками включаю неяркий ночник, чтобы рассмотреть шкалу термометра. Паника овладевает мной. — Сильно плохо? — Нормально, — будто бы в подтверждении этих слов Стилински заходится сильным кашлем. Я вздрагиваю. Поднимаюсь с дивана, быстро шагая на кухню и, включив там свет, роюсь в скудных запасах медикаментов. Там есть дешевое жаропонижающее. Срок годности истек месяц назад, но я надеюсь, что лекарство все же поможет. Набираю в стакан прохладной кипяченой воды и сжимаю его в руках. Лекарство должно помочь. Иначе быть не должно. Стайлз послушно проглатывает горькую таблетку, даже не поморщившись, но отказывается допивать воду в стакане. Отворачивается и морщит нос. Я настойчиво пытаюсь поднести стакан к его пересохшим губам. — Меня вырвет из-за такого количества воды. — Зато, может, станет легче, — пожимаю плечами, и Стилински, вздохнув, опустошает стакан. Он опускает свою голову на подушку, и я снова касаюсь ладонью его лба. Он все такой же горячий. Начинаю нервничать, хотя, может, лекарство еще не успело подействовать. — Когда ты перестанешь меня проверять каждые пятнадцать минут? — недовольно спрашивает Стайлз спустя некоторое время. — У тебя такой думающий вид, что мне становится плохо, когда я на тебя смотрю. И ты не даешь мне спать. — Когда тебе станет лучше, — слышу его тяжелый раздраженный вздох. — У тебя почти не спадает температура. Я не могу спокойно сидеть на месте, зная, что ты тут можешь умереть. — Да не умру я. Жизнь еще недостаточно меня потрепала. Мне даже страшно знать, что он имел в виду, говоря это. В свете ночника Стайлз кажется еще бледнее. Под его глазами синие круги, а щеки впали, делая его взрослее, чем он есть на самом деле. В его дыхание явно слышатся хрипы, а я понятия не имею, как можно ему помочь без нужных лекарств и опыта, и все это приводит меня в отчаяние. — Может, ляжешь в своей комнате? Стилински хмурится и смотрит на меня: — Какая разница?  — Там удобнее и немного теплее, — он фыркает. — И мне не придется будить тебя так часто. Парень щурится и внимательно смотрит на меня. Под его пристальным взглядом я смущаюсь, начиная теребить в руках край своей ночной сорочки. Выдыхаю и поджимаю губы. Стайлз хмыкает и растягивает губы в улыбке, начиная тихо смеяться, но потом тут же закашливается. Он приподнимается на локте, прижав руку к груди. Быстро бегу на кухню за очередным стаканом воды и протягиваю его ему. Стилински быстро опустошает стакан, его дыхание выравнивается, и теперь я могу спокойно выдохнуть. — Я таких хитрожопых девчонок еще не видел, — на его губах улыбка, и я честно не знаю, хорошо это или плохо. — «Ляжешь со мной комнате?» — он пищит, изображая меня. — А что не так? — я непонимающе моргаю, уставясь на него. — Да ничего, — Стайлз усмехается. — Ко мне так круто еще не подкатывали. Я все еще пребываю в растерянности и смотрю на него, недоумевая. Он в открытую насмехается надо мной? Стилински морщит лоб, задумавшись: — А нет, подкатывали. «Потанцуешь со мной?» — он смотрит на меня, и я поджимаю губы, начиная понимать, о чем идет речь. — Самый беспалевный подкат в моей жизни. — Это был не подкат, — отрицаю, сглотнув. — Просто хотелось потанцевать, а ты подвернулся под руку. — Ага, и из всех парней в доме ты выбрала меня, какая честь, — вдруг Стайлз морщится и внимательно смотрит на меня. — Лучше бы ты не выбирала меня, Лидия. Никогда. Я выпрямляюсь, чувствуя себя так, будто бы меня вдруг облили ледяной водой. Становится тяжело дышать, мысли лихорадочно проносятся в голове со скоростью света, а по коже щек стекают слезы. Делаю медленный судорожный вдох, стараясь шмыгнуть носом как можно тише, и закусываю губу, уставясь невидящим взглядом вниз. Стайлз вдруг касается моей руки и мягко говорит: — Понимаешь, где могли мы сейчас быть, если бы не та чертова ночь? Ты можешь понять? Киваю. Да, я могу. Я бы дальше продолжала быть примерной дочерью и ученицей, а Стайлз… Стайлз, я думаю, просто бы продолжал жить своей жизнью, не отяжеленной теперешними заботами. Все было бы намного лучше. Наверное. — Все еще можно вернуть, — произносит Стилински, и я поднимаю на него глаза. Он поднимается на локтях и присаживается, не отводя от меня взгляда. Убеждается, что я его слушаю. — Лидия, давай отдадим этого ребенка на усыновление. Я предполагала, что он скажет что-то подобное, но думать это одно, а самой слышать такие слова — другое. Губы начинают дрожать, и я сильно сжимаю их, вытирая с щек слезы, которые начали бежать еще с большей силой. На душе паршиво, и мне хочется просто убежать куда-нибудь подальше отсюда. Хочу подняться с места и уйти, но Стайлз решительно тянет меня вниз, схватив запястье. Видимо, решает добить. Я цепенею, пытаясь скрыть дрожь во всем теле. Стайлз хмурится и придвигается чуть ближе, и подобная интимная обстановка обрадовала бы меня, если бы не обстоятельства. — Какая из тебя мать? Ты даже о себе позаботиться не можешь, — говорит он, не догадываясь, что этими словами вгоняет острые клинья в кровоточащую рану. — У тебя ни образования, ни работы. Что ты ему дашь? Что ты можешь? Я всхлипываю, и Стилински пытается погладить меня по плечу, но я отталкиваю его руку. Мне даже видеть его не хочется после всего того, что он мне наговорил. Не думала, что подобное желание у меня когда-нибудь возникнет. — У этого ребенка может быть нормальная жизнь, в другой семье, — его голос тихий и почему-то вызывает мурашки. — А мы с тобой просто не сможем. Разве ты об этом мечтала? Сидеть дома целыми днями, менять подгузники и стирать пеленки? В его словах есть смысл и правда, я не отрицаю. И я знаю, что Стайлз не преувеличивает и не врет. Сейчас он абсолютно искренен, правда, пытается вести себя со мной помягче, чтобы сильно не задеть. Как долго он планировал такой разговор? Прижимаю ладонь к губам и кусаю костяшки, чтобы не зарыдать в голос. Мне обидно, и одновременно с этим я осознаю, что Стайлз прав. Он прав, я ничего не смогу дать этому ребенку, но я также не могу и отдать его. Просто избавиться, вышвырнуть, как ненужную вещь, отдать другим людям. Я не могу. Но судя по словам и взгляду Стайлза, он бы сделал это без каких-либо колебаний. Я больше не чувствую себя в безопасности с ним. Немного наклоняюсь вперед, скрещивая руки на животе, и вздрагиваю, когда опускает ладонь на мою спину, наверное, пытаясь успокоить. Я уже ничего не хочу от него. Поднимаюсь на ноги, практически выбегая с гостиной, и Стилински молчит, просто смотря на это. Ну, а что тут сказать? В душе такое сильное разочарование в человеке, которого я люблю, что тоска и сожаление нахлынывают на меня, вызывая желание залезть под одеяло и никогда больше не вылезать. Поступки, слова Стайлза заливают и забрызгивают, как черной краской, тот светлый образ, который я сама же выдумала и лелеяла. В моем представлении он был идеальным, чуть ли не ангелом, спустившимся прямиком с небес для меня. Это странно и глупо — влюбляться лишь во внешность и выдуманный тобой образ человека. Но ведь многие люди так и делают.

***

Предчувствие чего-то плохого у меня появилось еще утром. День не задался с самого начала: сперва я поранилась ножом, пока нарезала хлеб, потом у Стайлза вдруг резко подскочила температура, и я жутко перепугалась за него, несмотря на наш вчерашний, не самый приятный разговор. Дала очередную дозу жаропонижающего, сидела рядом и обтирала влажным полотенцем лоб, шею и ключицы практически бессознательному парню, пока температура не спала. Но все началось со стука в дверь. Обычного, вроде бы, стука, из-за которого читающий старенькую книгу Стайлз вдруг так всполошился. Посмотрел на меня дикими, широко раскрытыми глазами, приводя меня в недоумение и ужас. — На чердак. Бегом, — прошептал, и я кивнула. Тогда я не понимала, что такого пугающего в обычном стуке, но теперь ясно осознаю: вряд ли кто-нибудь, кроме Стайлза, захотел навестить сумасшедшую женщину. Чтобы дойти до шаткой лестницы, ведущей на чердак, нужно попасть на другой конец дома. Стук становится громче, а потом что-то врезается в дверь, будто бы собирается выбить ее. Это окончательно приводит в чувство и я, схватив растерявшуюся Мелиссу за руку, тяну его за собой в дальнюю комнату. Лестница приставлена к стене, а на потолке небольшое отверстие, через которое можно попасть на чердак. Я благодарна Стилински за то, что он подсказал мне, куда можно спрятаться, иначе бы я сейчас металась из стороны в сторону в поиске укрытия. Ни к чему хорошему бы это явно не привело. Подталкиваю женщину к лестнице и жду, пока она залезет на чердак. После этого вспотевшими ладошками хватаюсь за края отверстия в потолке, ставя ногу на первую ступеньку. Она скрипит под моим весом, и первое время мне кажется, что она вот-вот рухнет. Когда это не происходит, я осторожно забираюсь выше, дрожа всем телом. На чердаке куча сваленной в одну пыльную кучу рухляди. Внизу слышится шум, и только сейчас я начинаю осознавать всю сущность той ситуации, в которой мы оказались. Дрожь усиливается, и от страха глаза начинают слезиться. — Прячьтесь, — шепчу я, и Мелисса кивает, тут же забирается под старую кровать. Она поставлена боком, старое изорванное одеяло свисает с одного конца, и женщину практически не видно. Шум приближается, и теперь отчетливо слышатся шаги и голоса. Внутри меня все сжимается от ужаса, и я судорожно оглядываюсь, стараясь найти что-нибудь, где можно было бы спрятаться. Моё внимание привлекает большой платяной шкаф с резными дверцами. Быстро распахиваю немного заклинивающую и скрипучую дверцу, забираясь внутрь. Внутри целая куча платьев и пальто, и я благодарю всех известных мне Богов. Я закрываю дверцы и прячусь в глубине вороха одежды, отчаянно надеясь, что меня не заметно. Тишина и неизвестность медленно вытягивают последние силы, и я еле контролирую себя, чтобы вдруг не расплакаться от охватившего меня ужаса. В шкафу сидеть неудобно, что-то шерстяное неприятно колет чувствительную кожу поясницы, а мех от воротника куртки так и норовит залезть мне в рот. Тело затекло от долгого сидения, снаружи тихо, и я уже думаю, что все обошлось. Тяну ручку к двери, собираясь вылезти. В это же время кто-то влазит на чердак, и я отшатываюсь, зарываясь в ворохе одежды и надеясь, что созданный мной шум останется незамеченным. Снаружи кто-то хохочет и переговаривается мерзкими, прокуренными голосами, и, судя по всему, этих людей двое. Может, остальные остались внизу. В голове некстати всплывают слова Стайлза о банде, которая разыскивает его. «Рано или поздно нас найдут», — так сказал он, когда, наконец, пришел в себя после того, как сгорел дом, в котором он жил всю жизнь. «Найдут и убьют». Тону в пучине паники и страха, стараясь подавить животный ужас и не выскочить наружу прямо сейчас, пытаясь убежать подальше. От кучи мужчин я все равно не убегу, только приближу свою кончину. Если буду сидеть тихо и не высовываться, у меня хотя бы будет призрачный шанс. — И где они? — раздается скрипучий мужской голос, и у меня перехватывает дыхание. — Говорю же: они должны быть где-то в доме, — отвечает ему другой мужчина. — Я следил за ними несколько дней, эти две бабы никуда не выходят. Следил несколько дней? Я зажимаю ладонью рот, чтобы случайно сорвавшийся вздох или стучание зубов не выдало меня. — Пацан сказал, что дома только он. — Ты ему веришь? Раздается противный слуху смех: — Сложно солгать, когда вся морда разбита. В груди разрастается колющая боль, а слезы начинают течь с новой силой. Нос заложен, и я стараюсь не шмыгать, молча глотая слезы. Перед глазами всплывают картинки избитого Стайлза, который лежит в луже крови, а его тело изувечено. Он же болеет, еле на ногах стоит, как они вообще могли его тронуть? Слышится шум: эти двое разбирают кучу хлама, видимо, стараясь отыскать в ней нас. Сердце стучит так сильно, что я боюсь, что его стук можно услышать снаружи. Опускаю ладонь на свой живот, слегка поглаживая. Этот жест всегда меня немного успокаивал. — Хреново они дом отреставрировали. Тогда он нехило так подгорел. — Тот парень все еще в коме, представляешь? А женщина стала овощем, напичканным антидепрессантами. Их смех быстро прерывается отчаянным криком, и я с ужасом осознаю, что кричит Мелисса. Снаружи слышится возня, что-то постоянно валится, а потом слышатся маты и смех. Женщина еле слышно стонет от боли, и тут легко догадаться, кто одержал победу. Дрожу всем телом и хнычу, кусая свою ладонь. Наверное, я должна вылезти, попытаться помочь слабой женщине, но я просто боюсь. Страх заставляет меня сидеть на месте, реветь и терзаться муками совести. Стараюсь абстрагироваться от внешних звуков, и у меня это выходит. Я закрываю глаза, зажимаю ладонями уши и напеваю про себя какую-то детскую песенку с ужасно глупыми словами. Не хочу и боюсь знать, что происходит снаружи. Я хочу просто пережить этот ужас, вот и все. Но все это не помогает пропустить мимо ушей вдруг раздавшийся выстрел. Меня трясет. Тишина вдруг начинает давить на меня, как и стена платяного шкафа. Мне не хватает воздуха. Слезы душат меня, и я до крови прокусываю свою ладонь, чтобы не зарыдать в голос. Окончательно теряю связь с реальным миром. Голос. Я слышу его будто через толщу воды, но не нахожу в себе силы ответить. Перед глазами все плывет, во рту привкус крови, и я чувствую себя так, будто скоро потеряю сознание. Голос повторяется. Тон голоса отчаянный, просящий — он внушает мне доверие. С мокрых от слез губ срывается хриплый стон, и я приподнимаю свою ладонь, сжатую в кулак, чтобы потом резко опустить, создавая шум. Сил нет. Их просто не осталось, и, если честно, я не могу понять жива ли я или уже умираю. Яркий свет бьет в глаза, и почему-то становится невыносимо жарко. В горле першит, а кислорода, кажется, нет и вовсе — я задыхаюсь. Меня сильно встряхивают за плечи, чтобы привести в себя, но я начинаю дрожать лишь сильнее. Чьи-то пальцы сильно сдавливают предплечья, когда меня вытаскивают из шкафа наружу. Я не сопротивляюсь, позволяя волочить меня по полу, как безвольную куклу. — Лидия! — холодные пальцы, вымазанные в чем-то мокром и теплом, касаются моих щек, и я разлепляю веки. Делаю глубокий вдох, видя перед собой окровавленное лицо, с чистыми дорожками на щеках, оставленных слезами. Темные брови нахмурены, а губы плотно сжаты. Он снова встряхивает меня. Отвечаю еле слышным мычанием, больше всего желая сейчас, чтобы меня оставили в покое. Разбитую и уставшую от всего этого. — Давай, очнись, — судорожно шепчет Стайлз, приподнимая меня. Я снова закашливаюсь, прижимаясь щекой к его плечу. Этот едкий дым будто разъедает легкие. Дым. Распахиваю глаза, снова начиная дрожать. Чердак охвачен дымом, воздух раскален, и все это значительно затрудняет дыхание. Меня начинает тошнить. — Лидия, — Стайлз снова встряхивает меня, — мне нужна твоя помощь. Постарайся взять себя в руки хорошо? Я быстро киваю, вытирая набежавшие слезы, и полными ужаса глазами смотрю на парня. — Они подожгли дом, — его голос слегка дрожит, будто он испытывает сильную боль, но пытается скрыть это. — Мелисса убита. Из меня вырываются глухие рыдания, которые я уже не в силах сдержать. В нескольких шагах от меня убивали беззащитную женщину, а я просто сидела и никак не помогла. — Прости, — хриплю. Он морщится: — Не тупи, ты бы все равно ничего не смогла сделать. В его словах есть правда, но чувство отвращения к самой себе не пропадает. — Сосредоточься, — Стилински снова меня встряхивает. — Нужно выбираться, иначе сгорим заживо. Он быстро оглядывает комнату, и его взгляд падает на маленькое окошко. Стайлз сжимает мое запястье и тянет за собой. Я цепенею, когда он разбивает толстое стекло собственным локтем, не обращая внимания на возможность пораниться. Слышится звон — осколки стекла падают на пол. — Давай, — Стайлз подталкивает меня к окну. Я с ужасом смотрю на него, вдруг осознав, что он от меня хочет. — Прыгай. Качаю головой, отшатываясь в сторону. Окно слишком узкое, я могу в него просто не пролезть, да и высоко. Слишком. Высота, даже относительно небольшая, всегда вызывала у меня приступ паники. — Ты дура? — он злится. — Хочешь сгореть или задохнуться здесь нахрен? Дым и правда становится гуще, и из-за него сильно режет глаза. Стилински сильно сжимает челюсти. — Я прыгаю. Делай, что хочешь. Он снимает с себя рубашку, постелив ее на оконную раму, чтобы острые края оставшегося стекла не поранили его. Ступает и опирается ногой о старую табуретку, поваленную на бок рядом с окном, и вылезает ногами вперед. Мое дыхание замирает, когда он исчезает полностью. Я подбегаю к окну, видя удачно приземлившегося и целого Стилински, отряхивающего с себя снег. — Прыгай! — кричит он, посмотрев вверх, на меня. — Я тебя поймаю. Тут невысоко. Колени подгибаются, и я все еще сомневаюсь. Вдруг довольно отчетливо слышится потрескивание горящих деревянных стен, и это заставляет меня так же опереться ногой о табуретку, чтобы достать до окна. Опускаю другую ногу на самый низ оконной рамы, застеленной рубашкой Стайлза, цепляясь руками за стену. Осторожно отрываю ногу от поверхности табуретки, ставя ее на раму. Уцепиться практически не за что, и я ерзаю, таким образом немного продвигаясь вперед. Мои ноги уже свисают с наружной стороны, и я аккуратно пытаюсь пролезть дальше, чтобы ненароком не задеть острыми краями стекла живот — эта оконная рама чертовски маленькая. Соскальзываю вместе с рубашкой, падая камнем вниз. Не успеваю закричать, как все заканчивается. Стайлз сжимает мои плечи, а сама я сижу в сугробе, который смягчил мое падение. — Почти поймал, — хрипит он, пока я соображаю, понимая, что только что произошло. Я могла погибнуть. Сжимаю ткань футболки на его плечах, сминая ее, и прижимаюсь к Стайлзу. Он замирает и терпеливо ждет, пока мои слезы иссякнут, а дрожь в теле пройдет. Поднимаю на него взгляд, касаясь пальцами скул, и тот дергается от прикосновения. — Надо, — хриплю, пытаясь совладать с голосом, — надо приложить снег. Снова странный звук вырывается из моего рта, и я прижимаю к губам ладонь, немного покачиваясь из стороны в сторону. Стайлз тяжело вздыхает, но его взгляд полон понимания: — Лидия, нужно идти. Скоро сюда понабегут люди, приедет полиция, и тогда нам уже не уйти. Давай, вставай. Я киваю, поднимаясь на дрожащие ноги. На пробу делаю шаг, двигаясь неуклюже и медленно. Наверное, тело все еще не оправилось от шока. Я поворачиваюсь и смотрю на Стайлза, которому этот шаг дается тяжелее, чем мне: при ходьбе он морщится и держится за ребра, прихрамывая. Я подхожу ближе, стараясь поддерживать его при ходьбе, но и таким образом мы не уходим далеко. Спустя пару десятков метров Стилински падает на колени, и на этот раз я не могу его удержать. Я приседаю рядом, обеспокоенно гладя ладонью его спину, когда парень сильно закашливается, согнувшись пополам. Сплевывает слюну вместе с кровью. От этого зрелища меня передергивает, и я снова смотрю на Стайлза, который явно борется с желанием закрывать глаза. Стилински тяжело, глубоко дышит, и я касаюсь его лба дрожащей ладонью. Он горячий, как печка.